Ледяная клетка

О чем люди думают, когда слышат слово «марафон»? Те, что каким-то образом относятся к спорту, наверное, про лёгкую атлетику. Ну длинные дистанции, работа рук и ног, аэробные упражнения и все в таком духе. Возможно, кто-то, кто увлекается историей и мифологией, вспоминает о греческом воине Фидиппиде, преодолевшем немалое расстояние до Афин, чтобы известить народ о поражении персидской армии. Менее образованным людям на ум приходит непрерывный процесс употребления наркотиков, во время которого на задний план отходят все биологические потребности и всякая связь с реальностью. Вот и у Феди сейчас марафон. Нет, он не бежит за первым местом, не читает учебник по истории и не объебывается коксом. Он пытается понять, какого хуя в один момент на его несчастную и чаще всего во всем саму виноватую башку в режиме нон-стоп прилетает столько проблем. Или даже не проблем, скорее текущих задач, которые требуется решить. Загвоздка в том, что он не знает, как. Но он обязан, потому что, как ни крути, не может сбежать. Да и, быть честным, не хочет. — Ты через сколько будешь? — спрашивает он, зажимая мобильник между ухом и плечом покрепче, пока достает из пачки сигарету, — Вечером же только? — К часам одиннадцати приедем в Питер, — отвечает Назар, — Я, наверное, заскочу дом… А, не. Сразу к тебе. Ты не против, если я у тебя переночую? Не помешаю же? — Да когда ты мешал то? — удивляется Федя, щелкает зажигалкой, после чего затягивается и обхватывает телефон рукой, — Пригоняй, попиздим нормально. Если захочешь, выпьем. У меня как раз бутылка вискаря оставалась. — А Андрей чё? — не унимается Назар, — У тебя кантуется? — Ну да. — Бля, я тогда в гостишку лучше… — Назар, — перебивает его Федя, выдыхая дым, — Хорош, а. Андрей на пару дней домой съездит, отдохнёт от меня. И я от него. Короче, пригоняй, все нормально. Я тебя жду. Какое-то время Назар молчит, слышно только, как он дышит в трубку, взвешивая все за и против, затем, судя по всему, приходит к какому-то выводу и сдается. — Ладно, приеду, — говорит он, — Спасибо, Федь. Не знаю, чё бы я делал без тебя. — Ночевал бы в гостишке, — пожимает плечами Федя, — Ты давай не расклеивайся. Порешаем все как-нибудь, чё уж там. И не из такого вылезали. — Такое впечатление, будто нихуя, — как-то невесело усмехается Назар, — Блять, Федь, у меня такое ощущение тупое, как будто я все проебал и проебал безвозвратно, вот честно. Он нихуя на звонки не отвечает, всех кинул в игнор, съебался куда-то и… Я понятия не имею, чё с ним происходит, меня пиздец это волнует. Маша написала утром, что он уехал и обещал вернуться типа, но куда, зачем, на сколько, никто, блять, не знает. И вот чё… Как из этого вылезать то? Через окно? — На нагнетай, — советует Федя, делая очередную затяжку, стряхивает столбик пепла, — Я понимаю, что ты волнуешься, но он же уже сказал тебе, что ему нужно время. Дай ему подумать обо всем и сиди на жопе ровно. Как объявится, поговорите. И не накручивай себя. Толку не будет, только нервы потратишь. Прикинь, если бы на тебя такое вывалили. Вот ты бы чё сделал? — Ну точно бы не сбежал. — Да? А хули ты тогда за колесами в Москву полетел то осенью? Замолкнув, Федя понимает, что ляпнул лишнего, и уже было собирается извиниться за резкость, но Назар его опережает. — Бля, тоже верно, — вздыхает он, не на шутку удивляя своими словами, — Но все равно есть разница. Я то в Москву дёрнул, потому что своих тараканов успокоить не смог, а Марк… Не знаю. Мне кажется, что с ним может что-то произойти, и я очень этого боюсь. — Не нагнетай, — повторяет Федя, с трудом скрывая свое замешательство, бросает окурок в пепельницу, — Сначала пусть вернётся, потом видно будет. Чё ваще Дима говорит? Есть у него какой-то план на такие случаи, или раньше такого не было? — Да нихуя он не говорит, — отзывается Назар, — Сказал подождать и не давить. И Маша тоже самое написала. Никто ниче не знает, но все на че-то надеются. — Ну в этом есть смысл. Давай короче, я тебя жду вечером. Перетрем ещё раз, может, че-нибудь придумаем. — Лады. Я наберу если чё. — Ага, буду ждать. Назар сбрасывает первый, Федя же прячет телефон в карман шорт, высовывает руку в открытое окно и вздыхает, глядя на жизнь, кишащую во дворе. Он чувствует некоторую беспомощность и вину за то, что ничего путного не сказал, но вот такой, блять, феномен — доверительные разговоры по телефону совсем не его стезя. Ему нужно сидеть бок о бок, видеть реакцию на свои слова и действия, чтобы направить на путь истинный или распутать клубок мыслей. На расстоянии же Федя так может не всегда, но не потому что не хочет, а потому что у него не получается проводить сеанс психотерапии в онлайн-формате достаточно эффективно, пусть вчера это немного сработало. Хотя чего уж там, вчера что угодно бы сработало. Назар был настолько потерян и разбит, что ему было вообще без разницы, чё ему говорят, лишь бы кто-то слушал и поддерживал своим присутствием, даже если это присутствие было номинальным. Нет, Феде не похуй, он старался, он дал выговориться, успокоил, как мог, но этого же все равно недостаточно. И вот тому подтверждение — новый день пришел, а Назар все ещё подавлен. Справедливости ради это его состояние вполне оправдано, вот только чё с этим делать — вопрос. И Федя честно не знает ответа. Сложившаяся ситуация, мягко говоря, не очень. Конечно, было глупо отрицать вероятность ее возникновения, но они все по дурости своей не допускали того, что правда рано или поздно вскроется, смело предположив, что все участники этого спектакля будут хранить молчание. В принципе, никто ведь не проговорился, просто в жизни так бывает, что всё идёт не по плану. Ну вот кто бы мог подумать, что Марк полезет в переписки Назара и найдет там то, что не должен был найти? Нет, он не виноват, что откопал чат с Мироном и прочитал его, не виноват в том, что выдал такую реакцию, вовсе нет. Тут в принципе сложно судить кого-либо из них, потому что ни у кого из них изначально не было стрёмных мотивов. Но были стрёмные методы, и вот теперь нужно разгребать последствия, к которым они, увы, оказались не совсем готовы. Федя не хочет оправдываться, он тоже стал участником этого преступления, но он ведь изначально твердил, что все это плохо кончится. И сокрытие связи, и все эти танцы с бубном, и альянс с Мироном. Как только он узнал правду, он в первую очередь сказал Назару прекращать врать, потому что чуял жопой — дело пахнет жареным. Непонятная игра, которую затеяли эти два идиота, с первого же гейма дала понять, что финал будет хуевым. Но Федю никто не послушал, Федю попросили не ебать мозги и держать язык за зубами, а он… Наверное, он бесхребетное чмо. Либо же слишком дорожит Назаром, не суть важно, но он смолчал и на протяжении долгого времени был хранителем одновременно ценной и опасной информации. А теперь она всплыла наружу, чего и следовало ожидать, и совсем неясно, что будет дальше. Реакцию Марка Федя понимает. Когда такое прилетает просто с нихуя, ничего и не остаётся, кроме как отгородиться от всех, чтобы поразмышлять и порефлексировать. Реакцию Назара понимает тоже, ведь когда твой партнёр сбегает после подобного инцидента, так или иначе начнёшь грузиться и накручивать себя. Чего Федя не понимает, так это того, зачем он согласился на всю эту ебаназию, а не поступил как адекватный человек. Он же мог ещё в сентябре выловить Марка, когда тот был бы один, рассказать, чё к чему, и объяснить, почему Назар холодный. Ещё он мог в октябре по той же схеме встретиться с ним, выдать горе-союзников и их дохуя хитрые планы и не считать себя за это мудаком. Он мог положить конец всему этому цирку одним телефонным звонком или вечером в баре, но ничего из этого он сделал, потому и наклевывается вопрос — почему? Он хуевый человек, лишенный моральных принципов и эмпатии? В нем бесчувствие преобладает над сочувствием? У него нет мозгов и совести? Федя не знает. Но подозревает, что дело тут в том, что он просто привык при любых обстоятельствах быть на стороне Назара, даже если тот не прав по всем фронтам. Так уж повелось ещё с Иркутска, с той тусовки, где они впервые встретились и оба нажрались по причине того, что были тупыми и юными. И если Федя ещё хоть сколько-то себя контролировал и прикладывался к бутылке с умом, чтобы утром было не так плохо, то Назар на все забил хер и нарезался в сопли. Потом блевал, увы, мимо унитаза, развезло спортсмена этого дико, даже встать не мог. Федя не помнит, о чем он думал, когда пошел помогать и кормить активированным углем, но знает точно, что цели его были довольно приземлённые. Чувака, вызывающего приязнь, штормило, так почему бы и не выручить? С Феди не убудет, сам же иногда так вляпывался, чего уж там. Сейчас, по истечении нескольких лет, он может с уверенностью сказать, что это решение было действительно правильным. Наверное, одним из самых правильных в его жизни, потому что нихуя он не потерял, а лишь приобрел. Это даже не дружба же — что-то большее. Круг людей Феди, которых он может назвать близкими, довольно узкий и пополняется крайне редко. А Назар влез в него, нет, влетел с ноги и, наверное, никогда уже его не покинет, потому что пройдено было немало. Потому что он тот, за кого Федя впрягался и будет впрягаться всегда на взаимных щщах, несмотря ни на что. Наверное, из-за этого он и смолчал. Потому что он не мог пойти против Назара, мог только бок о бок, чтобы таким образом вывести на путь истинный. Федя не идеализирует его, не поддерживает все его идеи, не считает его святым. Федя прекрасно знает об его ошибках и нередко тычет в них носом, убеждает поступить иначе, просит быть благоразумнее, но получается не всегда. И на этот раз не вышло тоже, потому что Назар слишком глубоко залез под свой панцирь и отказывался из него вылезать, убеждённый, что так будет правильно. Правильно, разумеется, не было. Пытался ли Федя объяснить это? Сотню раз. Да так, что постепенно терял всякое терпение, силясь донести очевидные вещи. Добился ли он успеха? Нет. Потому что Назар упёрся, не захотел слушать, остался при своем мнении и отказался что-либо менять до поры до времени. Что Феде оставалось делать? Варианта было два: идти к Марку с повинной или оставить все, как есть, держа руку на пульсе. Что он сделал? Ответ очевиден. И вот к чему это привело. Федя, конечно, не моралист, но у него все было в порядке с мозгами, чтобы понимать — такие игры выйдут боком. Его пугало многое. Его пугало, что Марк не вынесет всей этой хуйни, пугало, что Назар не вывезет, пугало, что у них ничего не прогорит. Что все эти танцы на краю закончатся срывом, падением, ебаным крушением, предотвратить которое не выйдет. Потому что каким бы Назар не пытался казаться неуязвимым, было видно, что он гуляет по канату над бездной и рискует потерять равновесие. Он убеждал ни то себя, ни то Федю, что все под контролем, что всё идёт так, как нужно, что он справляется, но надо было долбиться в глаза, чтобы не замечать, что он на пределе. А все почему? Да потому что влюбился, как пиздюк, и отказывался признавать это. Потому что своим отрицанием загнал себя в тупик, а попытка выйти из него привела к тому, что появилась необходимость переступить через барьеры и скинуть с себя щит. Что может быть страшнее для человека, привыкшего закрываться, стоит кому-то едва ощутимо коснуться его слабого места? Только удар по этому слабому месту. И Федя, признаться честно, этого удара в дурной манере ждал. С тревогой, со страхом, но все же ждал. Однако Марк не произвёл выстрел. Внезапно опустил ствол, поставил его на предохранитель и поднял вверх руки в знак капитуляции. Он, блять, сделал то, что все те, кто раньше был с Назаром, не делали, и это удивляло. Не потому что Марк создавал впечатление уебка, не потому что были сомнения в системе его ценностей, а потому что было непонятно, куда он держит курс. Что ему нужно? Ремиссия? Тепло? Обыкновенное общение? Отношения? Федя не понимал поначалу. Он наблюдал со стороны, собирал по кусочкам этот паззл, желая слепить целую картинку, и продолжал сомневаться во всем, блять. Потому что, увы, не обладал навыком телепатии, а ещё не имел достаточно близких отношений с Марком, чтобы спросить напрямую. Но на последних стадиях написания альбома терпение сгорело. Потому что пришли новости о смерти Дианы, и на Назара было больно смотреть. Он не был убит горем, много воды все же утекло, но он был расстроен, разбит, он был надломлен, и эта трещина грозилась стать больше. Он заливал в себя водку и повторял: «я мог ее спасти». «Я мог помочь ей, я мог ее остановить, я мог не допустить этого». Действительно ли мог? Да Бог его знает, Федя не задавался этим вопросом, потому что история не терпит сослагательного наклонения. Он пил, слушал, давал выпустить эту боль и думал о том, что второго такого пиздеца Назар не вынесет. Не вынесет, если его используют и бросят, не вынесет, если его покинут и оставят. Нет, с собой он ничего бы не сделал, пережил бы точно, но со стопроцентной вероятностью бы нарастил хитиновый покров ещё более прочный, чем предыдущий. Чтобы сберечь себя, чтобы быть с щитом, а не на щите, даже если все это было бы чревато одиночеством. Федя понял это именно в тот момент, когда пил за упокой в студии и обнимал оглушенного произошедшим Назара. На следующий день он решил, что обязан перейти от пустого трепа к действиям. На словах все герои, нужны были поступки или хотя бы первые шаги на пути к ясности. Федя их сделал и, до того, как приехал Назар, закинул удочку, намекнув Марку, что пора бы уже прекращать тянуть кота за хвост. Не зная даже, а что на той стороне, какие там мотивы, стремления и цели, лишь имея пару предположений и ничего более. И они, к счастью, все до единого подтвердились. Потому что Марк стушевался, смутился, попытался свернуть с темы, и этим самым дал понять — ему нужно не тепло. Быть вернее, не только тепло, потому Федя выдохнул. Осознал вдруг, что порядок, работать с этим можно, можно пытаться построить что-то адекватное. Покоя по-прежнему не давали все эти тайны, покрытые мраком, но ими пришлось пренебречь. Во благо, разумеется. С четким понимаем, что когда-то они могут нихуево так повлиять. Но время шло, начался тур, запустилось шоу, и всплывать стали другие проблемы. Назар косячил, блять, дико косячил, и когда Федя слушал по телефону о проявлениях его коммуникативных способностей, он хотел выть. Прямолинейность — это хорошо, но так сильно перегибать палку надо было ещё постараться. А Назар перегибал, лез Марку в душу, вымогал симпатию, признания, откровения, а потом не понимал, что ему со всем этим делать. Он же даже не пугался, он просто не знал, как правильно реагировать. Всему виной, конечно, были его эмоциональные барьеры и общая растерянность, потому Федя пытался не сильно пылить и объяснять все доступным языком. Говорил, что нужно не только получать, но и давать тоже, что нужно быть осторожнее, когда дело касается таких вещей, что нужно иметь терпение и не давить. Иногда, конечно, срывался, когда Назар тупил и продолжал в прежнем духе с грацией медведя гулять по магазину посуды. Федя в такие моменты очень хотел дать ему подзатыльника и стопануть, а ещё побазарить с Марком, объяснить тому, что так и так, он у нас не самый тактичный парень, пардоньте, это в базовых настройках, коррекции пока не поддается. Но телепортироваться он не мог, потому опять разжевывал все Назару, слезно умолял, блять, быть аккуратнее и сдержаннее. Тот вроде слушал, соглашался, благодарил, а потом все по новой. Федя мечтал встретиться с ним в Питере и дать ему пизды, потому что разговоры теряли эффективность. И вдруг что-то изменилось. Вселенная, блять, смилостивилась, Бог снизошел до простых смертных. Случился Омск, и признания полетели теперь уже с обеих сторон, потому что это было неизбежно. Случился кризис, переломный момент, который не привел к краху, а стабилизировал ситуацию. Федя, пока слушал вечером следующего дня эту охуительную историю, передумал проводить экзекуцию и выдохнул с облегчением. Потому что Назар заверил, что все в порядке и можно похоронить их маленькую тайну на троих под вон той березкой, под которой копать никто не станет. Федя, по ощущениям растерявший все нормы морали за осень, с радостью согласился и пошел разбираться уже со своими проблемами. В его жизни творился пиздец, он чувствовал себя собакой из мема, сидящей в горящем доме с чашкой кофе в руках, а ещё чувствовал необходимость начать все разгребать. Признаться честно, было сложно и больно, но виноват в этом был только он, потому за все последствия отвечал сам. Эффект ебучего бумеранга — Федя ел то, чем когда-то кормил других. И, как бы абсурдно не было, был этому рад. Потому что заслужил и получал сполна, извлекая из этого ценный урок. Который помогал ему избегать прошлых ошибок и восстанавливать равновесие. И, наверное, этот самый эффект бумеранга сработал, когда Назар с Марком вернулись в Питер. Последний по неведомой причине принялся помогать Андрею, говорить ему то, что не говорили другие, успокаивать и даже поддерживать. Просто так, абсолютно безвозмездно, не гонясь за выгодой, не собираясь получить что-то взамен. Федя наблюдал со стороны и думал, что вот и ему воздалось в позитивном ключе. Он, конечно, сделал не так много, по сути нихуя, но его попытки вразумить и притормозить Назара обернулись тем, что Марк теперь оказывал положительное влияние на Андрея. Возник какой-то баланс, или это уже были безумные теории, не имеющие никакого логического объяснения, не суть важно. Жизнь начала налаживаться, и хоть порою все ещё было сложно, стало легче. В Москве вообще все сложилось по красоте. Концерт отгремел, Марк вышел в ремиссию, Назар слез с колес и пошел на коннект с Андреем. Пошел. На коннект. С Андреем. Два года, блять, они были, мягко говоря, не в восторге от общества друг друга, а тут здрасьте, приехали. Бухали вместе, доебывали Мишу Паньшина, ржали, как дебилы, и будто не было этих лет взаимного и крайне условного перемирия. Федя смотрел, ахуевал от жизни, не догонял, почему так, а потом взглянул на Марка и все понял. Тот, конечно, отнекивался, говорил, что не его рук дело, он не при чем, и вообще, так бывает, но Федя был уверен в своих предположениях и не ошибся. Ему все ещё было непонятно, зачем так отрицать факт своей причастности, если он сыграл в плюс, но копаться в этом не было желания. Было желание поблагодарить, что он и сделал вербально и исподволь, взявшись за сведение и мастеринг трека. Вполне неплохого, кстати. Крутой бит, хорошо проработанный саунд, и текст… Снова слишком личный. Снова обличающий и при этом оставляющий ряд вопросов после прослушивания. Торкнуло не сильно, после «Витаминок» Андрея ничего уже не могло, блять, ебнуть по мозгам, и все же что-то внутри зашевелилось. Федя давно научился концентрироваться на звуке, пропуская мимо весь смысл, потому что работал иногда с таким дерьмом, что без слез не включишь, но на этот раз зацепился за некоторые строки. Через себя полностью не пропустил, лишь позволил чему-то осесть и, как ответственный человек, сделал все в лучшем виде. Результатом и он, и Марк остались довольны, а большего и не требовалось. Но все ведь заканчивается — концерты, тусовки, хорошие события. Вот и вчера, блять, белая полоса сменилась не то, чтобы черной, но точно серой, и теперь с этим нужно что-то делать. Что именно, Федя пока в душе не ебет, но приедет Назар, разольётся по стаканам вискарь, и в их головы придет какое-нибудь решение. На худой конец они накидаются и отпустят на вечер тревоги. Утром марафон проблем возобновится, утром снова нужно будет брать на себя ответственность и отвечать за все последствия, но это правильно. Даже если сложно. Даже если порою по-настоящему больно. — Федь? Ты чего тут? Федя оглядывается, видит перед собой сонного Андрея. У него на щеке след от подушки, чуть выше ключицы бледный засос, на голове бардак из красных волос, на лице же вопрос. Оно и верно, время ещё раннее, а легли они поздно, дописывали фит. Так и вырубились, кстати, на студии, Федя проснулся спустя полчаса от того, что затекла шея, и потащил Андрея в спальню. Знает же, что у того спина потом болеть будет, потому и уложил в кровать. Лег сам туда же, но глаз почти не сомкнул. Гонял в голове беспокойные мысли, думал, как там Назар вообще, писал ему. Отключился перед рассветом, отхватил часа три сна, и вскочил. А теперь вот стоит и не знает, что говорить. Свали к себе, пожалуйста, на пару дней, у моего лучшего друга проблемы с личной жизнью? Звучит хуево, хоть и честно. Все в порядке, но можно я пару дней побуду один? Хрень какая-то, неправдоподобная и, возможно, даже обидная. А обижать Андрея Федя больше не собирается. Собаку сожрал на этом, чуть не довел до края, хватит уж. У них пока что-то вроде пробного периода, такая демо-версия отношений, и стоит быть осторожнее в словах и действиях. Не врать ни в коем случае, но и не допускать резкости и холода. Искать баланс. Но вместо Феди его находит Андрей. — У тебя на роже написано, что что-то случилось, — объявляет он, цепляя с подоконника пачку, выбивает из нее сигарету, — Может, расскажешь? А то ты со вчерашнего дня какой-то загруженный, и вряд ли это связано с моим альбомом. — У меня будет просьба, — вздыхает Федя, протягивая зажигалку, — Ты сможешь пару дней побыть у себя? Мне нужно… Нужно разобраться кое с чем. Это важно. Андрей вздрагивает, будто от пощёчины, смотрит с замешательством, чуть не выронив сигарету, опомнившись, прикуривает и, сделав затяжку, заторможенно кивает. — Да, конечно, — растерянно говорит он, глядя куда-то себе под ноги, опирается плечом об оконное стекло, — Если тебе нужно… Без проблем. Напишешь, если что. Мне сегодня свалить? — Желательно, — отвечает Федя, чувствуя, что, кажется, обидел своей просьбой, — Это никак не связано с тобой. В том смысле, что я не собираюсь прогонять тебя, просто… Не договорив, он накрывает лицо ладонями, трёт его с нажимом. Он не имеет никакого морального права рассказывать о ситуации Назара, но без этого Андрей не поймет, что его не отшивают в очередной раз, накрутит себя до невозможного, сделает какие-то ложные выводы, и весь прогресс пойдет коту под хвост. Они пока ещё у подножия гор под названием «здоровые отношения», и вот сейчас с вершины катится камень, что размажет их в фарш, если не предпринять хоть что-то. Но Федя не знает, как ему быть. С одной стороны Назар, его лучший друг, а с другой стороны Андрей. Андрей, смотрящий теперь уже с негодованием и призрачной тревогой. — Федь, что случилось? — снова спрашивает он, стряхивая пепел в открытое окно, — Я же вижу, блять, что тебя что-то грызет. Объясни, в чем дело. — Не могу, — честно признается Федя, отнимая ладони от лица, — Правда не могу. Это касается в первую очередь других людей, а трепаться как-то неправильно. — Чё опять Назар выкинул? От внезапности Федя впадает в секундный ступор. Бля, неужели все настолько очевидно? Или Андрей научился читать его без особых усилий? Хотя, как бы там ни было, рассказывать все ещё нельзя. Назар вряд ли будет в восторге, да и вмешательства чужих людей надо бы избежать. Федя уже было набирает воздуха в грудь, чтобы свернуть с темы, но Андрей его опережает. — Ты всегда таким становишься, когда у Назара проблемы, — внезапно заявляет он, делая очередную затяжку, — Это закономерность уже. Он что-то натворит, а ты потом ходишь с грустной рожей, пока у него там все не рассосётся. Догадаться нетрудно в общем. Если не хочешь, не говори, но отрицать не буду, мне любопытно. Возможно, я бы даже смог помочь. — Помочь? — переспрашивает Федя, — Чем, например? — Не знаю, — пожимает плечами Андрей, — Советом. Ну или просто взглядом со стороны. Конечно, не в любой ситуации, но если это как-то связано с Марком, то от меня может быть польза. — Почему ты так думаешь? Андрей качает головой, будто намекая, что у него нет ответа, выкидывает бычок в пепельницу и, повернувшись к Феде лицом, улыбается. — Не знаю, — повторяет он, — Но мне кажется, что я понимаю Марка. Ну не в глобальном смысле, а в каких-то определенных моментах. Он очень… Просто читается что ли. Не всегда, но чаще всего. А ещё я не против помочь ему, даже если моя помощь будет заключаться в том, чтобы уйти к себе домой, пока Назар будет ныть у тебя на плече. Ну не надо на меня так смотреть, я ж не совсем тупой. Сложить один и один несложно. Чё, там совсем все плохо? — Да кто бы знал, — растерянно отзывается Федя, — Не то, чтобы все плохо, просто есть некоторые сложности. — Дай угадаю, Назар где-то крупно облажался и теперь едет к тебе за советом от психолога? — интересуется Андрей, иронично вздернув бровь, — Кажется, жизнь его ничему не учит. — Не надо так говорить про него. — Федь, не в обиду, но с эмоциональным диапазоном, как у бревна, и талантом включать режим ублюдка Назар не мог не облажаться опять. Я его не осуждаю и ни в чем не обвиняю, это просто факт. Уверен, что вы все разрулите, и готов помочь, если нужно. Федя вынужден признать, что отчасти Андрей прав. Только в этот раз Назара подвела не его закрытость, не его прямолинейность, а его заведомо тупая и провальная идея врать. И разрулить все можно, просто нужно понять, как именно. Лично у Феди пока нет никакого плана, потому что он плохо знает Марка и не догоняет, как к нему подступиться. Назар же в силу общей растерянности и подавленности, возникшей на фоне всей это ситуации, вряд ли тоже имеет дельные мысли, а вот Андрей… Что если он и правда может помочь? Если он, как говорит сам, неплохо понимает Марка, то есть такая вероятность, что у него появится решение проблемы после того, как он услышит всю историю. Только вот неправильно же это, вываливать на него тонну подробностей и деталей. Назару такое вряд ли понравится, да и Феде это тоже как-то не по душе. Бля, а может, все же рассказать? Вдруг Андрей додумается до того, до чего все они не смогли? Отрицать не стоит, он бывает очень проницательным и смекалистым, особенно когда дело касается людей, которые ему импонируют. Терять же все равно нечего. Хотя нет, лучше не стоит. Назар доверил это Феде и пусть не просил держать язык за зубами, это подразумевалось однозначно. Так что лучше не трепаться, сами как-нибудь разрулят. Наверное. — Спасибо за предложение, но мы как-нибудь справимся, — Федя вскидывает взгляд, добавляет, — Ты ж не обидишься, если Назар на пару дней останется у меня? Нам надо перетереть за некоторые темы. Ну ты понимаешь. — С чего мне обижаться? — фыркает Андрей, потягиваясь, от чего футболка на его животе слегка задирается, открывая вид на полоску бледной кожи, — Съезжу на Думскую, напьюсь в каком-нибудь новомодном баре и проснусь в обнимку с симпатичной девицей, пока ты будешь проводить бесплатный сеанс психотерапии. Сплошные плюсы. — Андрей, блять. На лице Андрея отображается вселенская усталость, будто этот недолгий разговор его утомил, он смотрит с долей снисхождения и плещущейся на дне радужки лукавой искрой и цокает языком. — Ты же знаешь, что я шучу, — говорит он, — Все, что я буду делать, это писать песни, катать в дотку, спать и курить. — А терапия? — И терапия. Чего ты так напрягся, Фёдор? У Феди есть ответ, но озвучивать его он не хочет. Потому что это абсурдно, учитывая то, с чего вообще начались их отношения, которые отношениями то пока назвать можно с трудом. Только вот от правды не сбежишь — Федя боится потерять Андрея. Как раньше, когда дрожащими руками нужно было откачивать во время передоза, когда трясущимися пальцами нужно было набирать номер скорой, когда неровным голосом нужно было сообщать оператору адрес и причину вызова. Сейчас риск похоронить Андрея намного ниже, но риск остаться без него всегда высок. И это даже будет логично и справедливо, если он уйдет, не оглянувшись, это будет даже правильно, наверное, но Федя не хочет его отпускать. Федя хочет хотя бы попытаться построить с ним что-то адекватное, дать ему что-то помимо грязи и боли, а если получится, помочь избавиться от всего того, что мешает нормально жить. В первую очередь от гиперфиксации на собственной персоне и стремлению причинить себе вред, дальше уже, как пойдет. Если пойдет вовсе, но сил думать об этом нет. Во всяком случае пока. — Ну вот, ты опять сделал это свое «я-очень-много-думаю» лицо, — театрально вздыхает Андрей, — Должен отметить, что оно тебе не идёт. Накидывает пару лет сверху. — Ниче я не делаю, это мое обычное лицо, — отмахивается Федя, пытаясь скрыть замешательство, вздыхает, — Просто навалилось. Прости, что приходится выгонять тебя, но я реально нужен ща Назару. — Да я ж ничего и не говорю. Возможно, нам с тобой даже будет полезно отдохнуть друг от друга. — Думаешь? Андрей награждает его внимательным взглядом, склонив голову в бок, и Федя невольно залипает. Ну вот что в нем такого, а? Обычный же мужик, даже пацан, бледный, взъерошенный, ничем непримечательный. Волосы правда яркие, но такие у каждой второй кислотницы в Питере, ничего удивительного. Тогда какого хуя тянет? Не к телу даже, а к нему самому, к тому, что скрыто под слоями одежды и кожи. К тому, что хранится где-то под ребрами, к чему страшно хочется притронуться без страха проебать безвозвратно. Федя в душе не ебет, почему его торкает каждый раз, когда он вот так смотрит на Андрея, но он чувствует, как в груди разливается ебаная нежность, от которой нет избавления. Которой нужен выход через слова, касания и долгие взгляды, которыми они обмениваются всякий раз, стоит разговору зайти в тупик. Но которой Федя боится давать свободу, потому что во все прошлые разы это заканчивалось хуево. Потому что этим он причинял Андрею боль, и пусть сейчас он выбирает безоговорочно его одного, пусть сейчас он никуда от него не уйдет, все равно, блять, страшно. Страшно снова заставить страдать, хоть и все риски исключены. Это странно и противоречиво, но Федя пока не может ничего с собой поделать. Он может только постараться дать уверенность Андрею, что как раньше больше никогда не будет. Только вот Андрей — это Андрей. Он всегда клал болт на все эти заморочки с правильно и неправильно, он всегда брал искренностью и всегда просто делал то, что хотел, поддавшись секундному порыву. Вот и сейчас он делает шаг навстречу, опускает руки на плечи Феди и целует его в губы, позабыв о вопросе. Или, напротив, отвечая на него таким образом, вкладывая в каждое касание код — я хочу быть с тобой. И по-хорошему надо разобраться, что это значит: все та же нездоровая зависимость или обдуманное решение и честное желание, но Федя как-то забивает. Он сжимает в ладонях теплые бока Андрея, проскальзывает языком в его рот и чувствует, как наружу лезет осторожная ласка, которую не спрятать никак. И ему сейчас абсолютно точно хорошо, потому он не думает о том, чем это все обернется. Пусть его бортанут, пусть его бросят, все честно, Федя примет это и не будет держать возле себя после всего, что натворил. Но до того, как это произойдет, он хотя бы даст что-то, что заставит Андрея поверить — он ценен и важен. Он, как и любой человек, заслуживает быть приоритетом, а не резервом. Заслуживает быть непреложной, сука, истиной, вне зависимости от того, есть связь или нет. Андрей едва слышно вздыхает, прижимается крепче, навалившись всем телом, и запускает одну ладонь в чужие волосы. От него разит сигаретным дымом и гелем для душа, и это сочетание потихоньку откручивает винтики в башке Феди, на которых держится его благоразумие. Потому он отстраняется, лишь бы не потерять над собой контроль, целомудренно целует в щеку и делает шаг назад. Это не отказ и даже не тактическое отступление, это попытка привести все в норму, попытка не допустить прежних ошибок. Потому что они обошлись Феде действительно дорого, и теперь его единственная, блять, цель — не сломать Андрея снова. Доказать ему, что привлекают далеко не тело и койка, а то, что внутри. То, что нередко причиняло ответную боль за неимением иных вариантов. Но они есть сейчас. И Федя выбирает исцеление вместо новых погромов. — Пошли пожрем, — предлагает он, — Ты вчера не ужинал нихуя, скоро трупешником станешь. Как мы в тур весной поедем, если ты ещё хоть килограмм скинешь? — Ну ты будешь вывозить в соло, а я буду красивым и стройным дополнением, — усмехается Андрей, все же направляясь в сторону балконной двери, бросает через плечо, — Мне в итоге сейчас уезжать или позже? — Вечером поедешь, — решает Федя, все же уточняет, — Точно все в порядке? — Ты иногда такой заеба… Под привычные переругивания они возвращаются на кухню, Андрей вальяжно растекается за столом, пока Федя варит кофе, греет в микроволновке мясо и гоняет мысли в голове. Ладно, нужно дождаться Назара, ещё раз обсудить произошедшее и начать действовать. Пусть Марк попросил дать ему время, это не отменяет того, что им когда-то придется поговорить, и лучше им обоим быть готовыми к этому разговору. Потому все, что может Федя, это поддержать Назара и дать ему уверенность, что один он это разгребать не будет. Того гляди, когда-то этот марафон проблем подойдёт к концу, и все стабилизируется. Главное, не скисать. И верить, блять, в лучшее.

***

Если спросить у Андрея, какой талант ему даровал Бог ещё до рождения, то он без сомнений и зазрений совести ответит, что это умение разговорить даже самого молчаливого и закрытого человека. Правда использует он его лишь тогда, когда заинтересован в информации или общении, в иных же случаях не прилагает усилий и без каких-либо сожалений забивает. На этот раз забить не получается. Потому к вечеру Федя, уставший, должно быть, отвечать односложно и отмахиваться от довольно осторожных, но постоянных вопросов, все же сдается и, попросив дальше пределов своей квартиры не выносить историю, выкладывает все, как как на духу. Андрей же внимательно слушает, рисуя в своей голове школьную доску, на которой мелом выводит диаграммы, таблицы и схемы, ведь только так и может обработать всю полученную информацию и не запутаться в именах, событиях и датах. У него это получается вполне неплохо, вот только к концу рассказа он чувствует, как в нем закипает злость вперемешку с досадой, потому ему приходится сжимать челюсть и кулаки, ожидая финала. И когда Федя, наконец, замолкает, Андрей не выдерживает. — Вы долбаебы, — объявляет он, — Все трое в равной степени. Будь моя воля, я бы вас всех прикончил, ублюдков. Скажите спасибо, что Марк милосерднее, чем я. На его месте я бы вас к себе на метр после такого не подпустил. — Я в курсе, — угрюмо кивает Федя, бросая на стол наушники, что все это время крутил в руках, и накрывает лицо ладонями, — Блять, да я прекрасно понимаю, что мы дико проебались, но уже ничего не могу изменить. Если ты думаешь, что мне все это нравилось, то ты глубоко ошибаешься. Я не хотел допускать этого, но меня никто не услышал, а мне самому не хватило смелости пойти и рассказать все Марку. — Ты ссыкло, — подначивает его Андрей, повторяет— Ссыкло с хуевыми моральными принципами. Федь, ты хоть понимаешь, что вы буквально играли на чувствах другого человека? И хорошо, что это не привело к пиздецу, а ведь вполне могло. Марк мог отъехать с такой хуйни, и я не знаю, как бы вы это решали в таком случае. Ты был обязан рассказать ему все ещё в самом начале, а не поддерживать Назара и уж тем более Мирона во всех этих играх. Потому что это ненормально. Ты же психолог, в конце да концов! Андрей не знает, почему он так реагирует, но вся эта ситуация и правда не кажется ему хоть сколько-то адекватной. Ну вот как так можно? Как можно плести какие-то интриги за спиной у человека, имеющего в анамнезе наркотическую зависимость в прошлом и синдром отмены? Это же аморально и жестоко, почему об этом никто не подумал, прежде чем начинать весь этот цирк? Ладно Назар, он всегда отличался тем, что был туговат в вопросах эмоций, ещё и со своими тараканами в башке. Но Мирон? Он же друг Марка, а друзья не поступают таким образом. Даже если цель была высокая, даже если все это делалось во благо. Зачем было выбирать такие грязные методы? Чего ради? Чтобы причинить боль? В таком случае всех этих благодетелей нужно слать нахуй и выкидывать из своей жизни, какие бы мотивы, хорошие или не очень, они не преследовали. В этом Андрей убеждён. Федя же, на удивление, с ним согласен. — Я в курсе, — повторяет он, отнимая ладони от лица, — И мне пиздецки жаль, что все вышло вот так. Я не отрицаю своей вины и не отрицаю вины Назара с Мироном, но все, что мы сейчас можем, это дождаться, пока все успокоится. — На что вы вообще рассчитываете? — любопытствует Андрей, постукивая пальцами по пластиковому подлокотнику кресла, — Что Марк возьмёт и простит вас за все это? Если да, то очень зря. Он, конечно, хороший человек, но он не ебаный Лунтик, чтобы забыть об обиде, потому что вы, видите ли, хотели как лучше и теперь раскаиваетесь. На его месте я бы в вашу сторону даже больше не посмотрел. — Но ты не на его месте, — осекает его Федя, глядя теперь уже с долей раздражения, — И ты, блять, понятия не имеешь, че происходило с Назаром все эти месяцы. За Мирона я ничего говорить не буду, у него свои траблы и тараканы в башке, но Назар никогда не преследовал цель сделать кому-то больно. Проебался, да, никто не спорит, вот только он живой человек, а живым людям свойственно ошибаться. Я не оправдываю его, не оправдываю себя за то, что поддержал всю эту ебаназию, но я понимаю, почему все вышло так. Назар… Он тоже сомневался. Во всем. И тому есть причины, его жизненный опыт нихуя не радужный, чё бы ты там не думал. Он старался поступить правильно, и то, что у них с Марком все было хорошо до вчерашнего дня, и его заслуга тоже. — Как и то, что сегодня у них все хуево, — подмечает Андрей, ничуть не впечатленный словами Феди, — Я понимаю, что Назар не Бог и тоже допускает ошибки, но у всего должна быть грань. А он переступил за ту, за которую нельзя было переступать. Неужели его светлую голову ни разу не посетила мысль, что все это плохо кончится? Ну не настолько же он тупой, в самом-то деле! Одно дело, что он скрывал связь, хотя и это лютый пиздец, но врать в таких масштабах… Такому нет оправдания. — Оправдания, может, и нет, но объяснение есть. — Какое? Отсутствие морали и критического мышления? Взгляд Феди неуловимо меняется, в нем на секунду вспыхивает злость, что тухнет и сменяется ярким негодованием. Явно не успев хорошенько подумать, он уходит в разнос и принимается тараторить. — Не надо делать Назара козлом отпущения, ты понятия не имеешь, сколько говна ему пришлось сожрать по жизни, — говорит он, взмахивая рукой, вместе со следующими словами принимается загибать пальцы, — Сначала Диана кинула его и начала юзать колеса, потом Лера бросила из-за истинной, в Питере Лика эта ушла по первому зову к мужику, который отшивал ее, ещё вся эта хуйня с проблемами в проявлении эмоций. Тут, блять, Марк на голову свалился с синдромом, и он, между прочим, тоже не был дохуя честным. Назар чуть ебу не дал, пока бегал за ним, потому что нихуя не было понятно, чё вообще происходит. Откуда ему было знать, чего Марк хочет от него? Это банальная защитная реакция, чтобы не поюзали, как источник хорошего самочувствия, а потом выбросили. Назар просто хотел помочь ему и сберечь себя, потому что ему хватило говна. И он бы ни за что не причинил Марку боль, если бы мог быть уверен, что не причинят ему. Но не было этой уверенности, Андрей, не было! Хоть ты убейся, блять. Назар старался, и он сделал немало, чтобы отпустить свои прошлые страхи, и я, сука, горжусь им, хоть и поступил он неправильно. Потому что он впервые, блять, за много лет подпустил близко к себе человека и начал перед ним раскрываться. И умудрялся при этом не только получать, но и давать в ответ не меньше. Назар не святой, да, но он пиздец как изменился ради Марка. Поэтому прежде чем пиздеть, советую узнать, как оно было на самом деле. На меня можешь гнать сколько угодно, я с себя вину не скидываю, но на Назара я бочку катить не дам. Не после всего, что он вынес. Замолкнув, Федя со свистом выдыхает и встаёт, чтобы закрыть дверь студии. Наверное, его смущает сквозняк, но Андрей то понимает, что это всего лишь попытка скрыть свое замешательство, вызванное излишней откровенностью. Хотя, справедливости ради, именно эти слова кое-что объясняют. Например, почему Назар вообще поехал за колесами вместо того, чтобы спокойно себе настраивать коннект с истинным, который ничего плохого на момент знакомства ему не сделал. А ещё, почему в конечном итоге у Марка и Назаром все же выгорело. Андрей, если честно, не совсем догонял, как у настолько разных людей вообще что-то сложилось, а теперь вдруг осознает — потому что обоих потрепало. По-разному скорее всего, про бэкграунд Марка известно не очень много, но зависимость и синдром намекают, что было что-то действительно страшное, а вот с Назаром теперь все более, чем понятно. У бедолаги не получалось построить отношения, потому что он постоянно становился резервом, и вот это Андрею знакомо. Не то, чтобы горький опыт оправдывает, но кое-что проясняет. Значит, не капризы и попытка сохранить неуязвимость, а самозащита и страх оказаться за бортом. Что ж, это не лишено смысла. Хотя как вообще можно было считать Марка за человека, ведущего двойные игры, все ещё неясно. Он же, блять, читается, как текст, написанный черным по белому, там вообще никаких сомнений возникнуть не могло. Ну на лице у него буквально выжжено — не мудак. Как Назар не уловил? Точно придурок. Придурок, действовавший во благо. Старо, как мир, и все равно применимо. Что б их всех. Федя возвращается к столу, опускается в кресло и, прикрыв глаза, морщится. — Я не должен был этого говорить, — вздыхает он, приподнимая веки, — Пожалуйста, сделай вид, что ты ничего не услышал. И не говори Назару, что я растрепал. Я не имел на это права, но… Я тупой короче. Просто забудь. — Не могу, — честно признается Андрей, — Эта не та информация, которую так просто выбросить из головы. Я не буду рассказывать Назару, но притворяться перед тобой, что ничего не услышал, не стану. Такова цена опрометчивости. — Но платить мне нечем, — задумчиво произносит Федя, пялясь на свои ноги, поднимает голову, — Ладно, хуй с ним. Главное, не говори Назару, а остальное мы как-нибудь решим. Если, конечно, че-то ещё можно решить. Кивнув, Андрей отводит взгляд в сторону и крепко задумывается. Озвученное постепенно оседает в голове, рисуя немного другую картину, отличную от той, что была в начале этого разговора. Назар, представить только, такой холодный и закрытый, не потому что родился Королем Ночи, а потому что стал бедолагой Каем, которого ранило когда-то по-настоящему сильно, да так, что пришлось вырастить себе броню, лишь бы не допустить повтора. И это многое расставляет по местам, пусть не оправдывает, но открывает под другим углом. Метод сокрытия правды все ещё плох, как и игра на чужих эмоциях, но теперь вопросов, почему был избран именно он, становится меньше. А потому что по-другому не позволял поступить страх. Самый обыкновенный страх остаться одному с заново перешитым сердцем, которое натерпелось уже и едва ли вынесло бы новые потрясения. Андрею на секунду даже становится жаль Назара. Это ж как нужно было обжечься, чтобы избрать холод в качестве защиты? Наверное, очень сильно. Да так, что ожоги не зажили, а просто перестали мучать, как раньше, но при этом все же остались. И повлияли на все дальнейшее, когда появился Марк. Марк, который вообще-то тоже не кажется беспечным чуваком, у которого в жизни все всегда было хорошо и просто. Андрей, опять же, знает минимум, но ему достаточно того, что смог считать его радар. А его радар выдал следующее: Марка очень помотало. Побросало из стороны в сторону, поштормило, поломало. Потому что не бывает так, что вот такому светлому человеку не было больно, просто не бывает. И Марку было очень, Андрей уверен. От того и задумывается ещё больше. Сошлись, получается, на рубцах. На выемках — идеально подошли друг другу каждой раной, как две детальки в большом механизме. Такое бывает нечасто, конечно, но, наверное, все же бывает. Потому что не будь что у одного тяжёлого опыта, что у второго, вряд ли бы выгорело. А так равновесие — обоим было что скрывать и обоим было что залечивать. Вместе легче. И даже правильнее. Удивительное везение — найти, ухватиться, допустить хуеву тучу ошибок и все равно решить их. Невероятная удача — суметь сохранить, невзирая на взаимную ложь и мрачный бэкграунд с обеих сторон. Но можно ли позволить подобному исчезнуть из-за того, что часть правды оказалась совсем уж хреновой и все испортила? Андрей вздыхает. — Когда приедет Назар? — спрашивает он, — Сегодня? — Да, — Федя смотрит на экран все ещё включенного компа, — Через часа три. А чё? — Я хочу с ним поговорить, — объявляет Андрей и, опережая все вопросы, добавляет, — Чтобы помочь. Я не буду поднимать тему его душевных травм, только произошедшую ситуацию. Но для этого мне нужно понимать, что ему сказал Марк и к чему они пришли, когда ругались. Без этого трудно делать выводы и давать советы, которые пойдут на пользу, а не наоборот. — Андрей, — Федя разворачивается к нему лицом, хмурится, — Ты десять минут назад крыл Назара хуями и убеждал меня, что Марк имеет полное право послать его на все четыре стороны, а теперь говоришь, что хочешь помочь. Что это за резкие перемены? Удивительно, но у Андрея нет четкого ответа. Ему вообще-то и правда должно быть все равно на всю эту ситуацию, но что-то внутри екает и не позволяет забить. Потому что Марк не только приятный собеседник, он ещё человек, который очень восприимчив даже к чужой боли, что уж говорить о личной, и потому страшно хочется как-то помочь ему. Что касательно Назара — он пока ещё не стал Андрею другом, но он все ещё кажется неплохим парнем, а с учётом того, что теперь известно чуть больше об его прошлом, чуть более живым. В том плане, что стало больше понимания — он тоже где-то в глубине души уязвим, раним и беззащитен, от того и выпускает зубы, потому что боится новых ран. И, может, все это вообще не дело Андрея, но он чувствует, что хоронить всю эту историю как-то неправильно. Он чувствует, что, наверное, все можно исправить, если пойти по верному пути, но для этого нужно знать, что под ногами. Асфальт из взаимного прощения? Грунт из обиды и вины? Щебёнка из отречения друг от друга? Необходимо пополнить картину деталями, чтобы следующий мазок ее не испортил, а улучшил. Но детали доступны только Назару, и вот их Андрей намерен получить. Во имя, разумеется, любви. Он же все ещё не убил в себе романтика. И человека, умеющего сострадать, тоже. — Не знаю, — пожимает плечами он, — Пусть у них началось все хуево и все эти тайны только усугубили ситуацию, но мне кажется, что не стоит допускать конец так рано. Раз уж у них получилось решить все сложности, эту тоже нужно решить. Хотя бы попытаться, чтобы потом не жалеть. — И все же я не понимаю, — вздыхает Федя, — Почему ты то хочешь залезть в это? Я понятно, Назара не кину ни за что, но тебя то это не касается. Ну в смысле ты можешь не париться и не впрягаться, а жить себе спокойно и не разбираться с чужими проблемами. В чем причина? — В человеколюбии, — просто отвечает Андрей, — Федь, ну ты головой подумай. Назар твой сейчас делов наворотит ещё больше, и нихуя уже нельзя будет починить, а ты ему такого можешь насоветовать, что там только в мусорку останется нести все. Я, конечно, не психолог с образованием, но согласись, у меня не так уж и плохо получается понимать людей. И если я пойму, что сейчас с Марком, я смогу помочь все исправить. Не ради какой-то выгоды, а просто… Это же правильно. Поддерживать тех, кто в этом нуждается, чтобы все было в порядке. Вокруг слишком много грязи, пусть хоть что-то останется чистым. Федя моргает часто-часто, и Андрей вдруг догадывается, что ненароком попал прямо в цель. Выстрел на десять из десяти, но мишень не история Назара и Марка, а их собственная, переписанная сотню раз и столько же раз чуть не законченная. Потому что правда же — люди ошибаются, и цена этой ошибки порою слишком высока. А ещё люди признают вину и пытаются что-то исправить, и это временами срабатывает. Андрей не может сказать, что происходит сейчас, но он чувствует изменения. Да, психотерапия начала ему помогать, а завязка исключила риск случайного передоза, но есть и более масштабные сдвиги. Есть четкое распределение ролей, которого раньше не было, и есть хоть какое-то понимание, к чему они идут. Если ещё пару месяцев назад Андрей мог назваться исключительно истинным и вторым вариантом, то теперь он вроде как приоритет, и это… Приносит долю облегчения, наверное. Что не нужно ни с кем делить Федю, не нужно сомневаться в своей значимости для него. Не нужно ждать, когда снова станет плохо, потому что они стараются выводить все в плюс, а не в перманентный минус. Единственное, что тревожит Андрея, это то, что Федя будто бы отстранился и теперь слишком осторожен во всех своих действиях. Он и раньше таким был, но теперь значение его бережности возведено в квадрат, если не в третью степень. Пропала куда-то та неуловимая лёгкость принятия решения, на ее место пришла рассудительность. И контроль — Федя не позволяет себе просто плыть по течению, в его голове будто бы идёт постоянный анализ, и это немного смущает. Потому что такое впечатление, будто он больше не хочет с Андреем, от Андрея и самого Андрея тоже так, как раньше. Во всех, сука, смыслах этого слова. Но почему? Ответа, разумеется, нет. Потому что они не обговаривали это ни разу, хоть и обсуждали много других моментов, которые тоже имеют значение. Только вот Андрей хочет узнать иное, потому снова не думает и, поддавшись порыву, спрашивает. — Федь, ты больше не хочешь ничего со мной, да? — Че? — Федя удивляется искренне, без притворств, аж теряется весь и смотрит с негодованием, — С чего ты взял? Это из-за того, что я попросил уйти на пару дней? Андрей, я же объяснил, Назар… — Да не в этом дело, — перебивает его Андрей, — Просто раньше… Ну когда ещё ты встречался с Вероникой. Раньше ты не был таким… Отстранённым. И не думал по сто раз, прежде чем сделать. Скажи честно, ты перегорел? Ну ко мне. Или что-то не так, и поэтому ты себя так ведёшь. — Как я себя веду? — Так, будто больше не хочешь со мной ничего. И меня тоже. Лицо Феди вытягивается в изумлении, но он быстро возвращает себе самообладание, опускает взгляд в пол и качает головой. — Если бы я ничего не хотел с тобой, то мы бы сейчас не сидели в моей квартире и не пиздели на такие темы, — тихо усмехается он, — Но пойми, что у нас не получится просто взять и резко построить че-то, как будто не было этих двух лет качелей. Нам нужно время на перестройку и нужно решить все проблемы, чтобы они не всплыли потом. И я не отстраняюсь, я… Не знаю. Пытаюсь как-то все изменить. Дать тебе то, что раньше не мог. — Я вижу, — вздыхает Андрей, — И правда ценю это, но… Это все больше походит на затяжной прием у психолога. Ты крутишь винты в моей голове, а я просто сижу в кресле и рассказываю, что, где и почему меня задело. И меня не покидает ощущение, что скоро прием нужно будет покинуть, потому что… Федь, почему мы не можем, как раньше? Ну взять, напиться после концерта и потрахаться в отеле, пока Влад тусуется за стенкой. — Потому что потом тебя полночи полощет, Влад бежит за углем, а я пытаюсь сделать так, чтобы не пришлось вызывать скорую, — отзывается Федя, — Потому что это было деструктивно, понимаешь? Такое вызывает эмоции, очень яркие, без базару, но эмоции уходят, а гадкое послевкусие — нет. Я не хочу, чтобы у тебя опять было впечатление, будто ты для меня просто тело. Озаряет Андрея внезапно. Вот в чем дело. Он просто не привык к тому, что он для Феди что-то большее, чем просто предмет удовлетворения потребностей и объект тяги. Все эти два года все было до отвратительного просто: они турили, писали музыку, проводили время вместе и иногда трахались без каких-либо договоренностей и обязательств, к тому же делали вид, что всех все устраивает. Разумеется, никого ничего не устраивало, Андрея так точно, и он уверен, что Федю тоже. Потому что тот разрывался меж двух огней, постоянно ступая на одни и те же грабли, и не понимал, кого и чего хочет на самом деле. А сейчас начал осознавать и пришел к выводу, что ему нужна не койка. Вернее, не только она, и он теперь пытается доказать это своими довольно странными методами. Но необходимо ли это Андрею? Скорее да, чем нет. Только вот в другом формате. — Я не могу быть только духовной частью, у меня есть и физическая оболочка тоже, — сообщает он, улыбаясь одними уголками губ, — И мне бы не хотелось, чтобы ты отделял одно от другого. Потому что, во-первых, это невозможно, а во-вторых, создаёт у меня впечатление, что тебя не тянет ко мне так же, как меня к тебе. Я благодарен тебе за заботу, правда, но вот так мне не нужно. — Допустим, — спустя паузу кивает Федя, опять сделав эту свою серьезную рожу, — А как тебе нужно? — Иррационально, — поймав взгляд, полный непонимания, Андрей терпеливо объясняет, — Без постоянного контроля каждого слова и действия. Федь, все то, что было эти два года, трудно назвать правильным и здоровым, но, согласись, оно было искренним, и это всегда подкупало. Во всяком случае меня. Я хочу, чтобы подкупало и сейчас, но чтобы при этом мы оба знали, что все это не фарс на один раз. Понимаешь? Федя снова кивает, закусывает щеку изнутри и задумчиво трёт шею. По нему заметно, что он что-то усиленно взвешивает, что-то решает в своей голове, потому Андрей не рискует ему мешать. Он отчасти чувствует свою вину за то, что поселил это в Феде. Своими выходками, передозами, интоксикациями, сорванными концертами и истериками. Ему правда жаль, что он поступал подобным образом, но он делал это не со зла. Просто иначе Андрей не справлялся, и единственный выход из горящего кольца боли представлял собой побег из реальности. Туда, где он если и не был лишён эмоций, то хотя бы не мог определить, чем они вызваны. Своеобразный самообман — я ощущаю, но что и почему, я не знаю. Конечно, он знал, но иллюзия неосведомлённости спасала и снижала остроту, притупляла. Это было временное спасение, которое приводило к одному и тому же итогу — Федя опять оказывался рядом. В больничной палате, в карете скорой помощи, в ванной Андреевой квартиры, в номере очередного отеля, в гримерной очередного клуба. Он возвращался хотя бы ненадолго, а когда уходил, Андрей снова действовал по старой схеме. Не отдавая себе отчёта, не преследуя цели привязать к себе, а просто потому что только в этом он видел панацею от всех бед. Цикл этот был бесконечен, но перед каждым новым кругом приходило понимание — дальше будет только хуже. Однажды все закончится, однажды Андрей переборщит с дозой, однажды Федя не успеет, однажды они оба перегорят, и все, баста. Все пути будут отрезаны. Они сломаются окончательно. Но что-то пошло не так. Что-то в отработанной схеме перестало функционировать. Федя прекратил уходить и остался подле, а потом взял с Андрея обещание завязать хотя бы с дурью. Тот поклялся и действительно слез, хоть и стоило ему это немалого. И чем больше проходило времени, тем больше происходило изменений. Внезапная просьба начать психотерапию, разрыв с Вероникой, долгие и все чаще болезненные разговоры обо всем, что было и есть, попытки найти баланс и построить из говна и палок что-то адекватное. Андрей, признаться честно, мало верил, что выгорит. Он развязал внутри Феди войну и не рассчитывал, что после нее останется хоть что-то помимо выжженного поля чувств. Он похоронил в себе надежду на блядское долго и счастливо и был готов остаться в амплуа дублёра, хотя бы чтобы остаться. Но бойня почему-то подошла к концу, кто-то капитулировал и поднял белый флаг, и Андрею предложили сыграть главную роль в этом спектакле. Разумеется, с условием, что ему это нужно. Разумеется, он согласился, потому что не хотел отказываться. И не хочет все ещё, ему все ещё нужен Федя целиком и полностью, от макушки до пят, с его трудоголизмом, перфекционизмом и Бог знает, чем ещё. Вот только по истечении двух лет Андрей начинает ещё и осознавать, что, в принципе, ему необходимо учиться и без Феди. Не потому что без — правильно, а потому что за душой нужно иметь что-то помимо больной привязанности к другому человеку, даже если он истинный. Правда все это очень сложно, и Андрей пока не торопится вскрывать причины любой из своих зависимостей, но это не значит, что он не сделает этого позже. Хотя у него есть подозрение, что даже после того, как он проработает и этот вопрос, все останется прежним. Чувства к Феде не пропадут. Раз уж они не попали к тому, кто не мог ответить взаимностью, они точно не исчезнут по отношению к тому, кто старается дать максимум. Но это подозрение Андрея не пугает. И уже даже не удивляет — к этому он привык. Привык падать в омут с головой без шанса вынырнуть. И раз уж он однажды выбрал Федю, он будет выбирать его всегда. Максимализм? Возможно. Но вот такой Андрей человек. Вот такая у него базовая настройка собачьей верности. Внезапно Федя встаёт с кресла, отодвинув его неосторожным движением назад, отчего по студии разносится звук крутящихся колёсиков. Он делает шаг, наклоняется и, положив ладонь на шею Андрея, целует его в губы, раздвигая их языком. Почти как раньше — без слов, объяснений и прелюдий, а просто потому что у них так всегда. Андрей вздыхает от неожиданности, ловит лицо Феди в свои руки и отвечает на поцелуй. На секунду его флэшбекает в июль этого года, они тогда, кажется, выступали на каком-то фестивале в Москве, налакались после и столкнулись в толчке общего номера. Обмен взглядами, вспышка, обмен флюидами. Все дальнейшее как в тумане, единственным доказательством произошедшего был засос на ключице Андрея, а так все осталось прежним. Они приехали в Питер и разбежались в разные стороны. Федя к Веронике, а Андрей…. В никуда. Просто в никуда. Вот только сейчас это никуда преобразовалось в определенное место. В определенного человека. В вот этот момент — важный и ценный по-своему. Дороже любого быстрого перепиха после концерта или после похода в бар. Дороже всего, что было до. Федя отстраняется, целует под ухом, в челюсть, зачем-то в нос. И все это так странно, в его касаниях нет прежнего суматошного желания, намекающего, что будет дальше. Вместо него угловатая нежность, и Андрей на мгновение теряется. А когда приходит в себя, обнимает Федю за плечи, чуть не свалившись с кресла. То опасно наклоняется под весом двух тел, они оба замирают и синхронно усмехаются. Только мебель в студии разъебать не хватало, до чего они докатились, Господи. — Через сколько, говоришь, приедет Назар? — уточняет Андрей, когда Федя немного отодвигается назад, но не пытается скинуть с себя чужие руки. — Часа три. А чё? Хочешь подготовить для него список вопросов? — Есть предложение получше. Федя пялится, явно не выкупив намека, хмурится, а когда до него доходит, смотрит с долей снисхождения. — Серьезно? Сейчас? — спрашивает он. — Ну если не хочешь… — Я этого не говорил. Андрей удивленно вскидывает брови, невольно растягивая губы в довольной улыбке, едва заметно кивает в сторону двери и ждёт ответа. Федя оценивает его пристальным взглядом, вздыхает почти беззвучно, тянет за плечи, заставляя встать, и увлекает в новый поцелуй. Последняя осознанная мысль в голове Андрея гласит, что им нужно успеть до прихода Назара, ведь дальше предстоит непростой мозговой штурм, необходимый для решения ситуации с Марком.

***

Питер встречает снегом. Назар никогда не был склонен искать во всем подряд какой-либо символизм, связывая природные явления и события жизни, но в этот раз делает именно так, потому гоняет в голове размышления о схожести погоды и его состояния, пока ждёт такси. Витя, подбросив их до центра и тепло попрощавшись со всеми, уехал вместе с Димой отвозить броник куда-то там, Андрея же, как и почти две недели назад, встретили и забрали девчонки, а Назар остался. Правда не один — Идан какого-то хрена увязался следом, сказав, что просто хочет быть уверен, что все в норме. Назар беззвучно фыркает себе под нос. Ничего не в норме, и будет ли вовсе — большой вопрос. Идан не оставляет это незамеченным. — Ты как? — участливо спрашивает он, поджигая конец сигареты, делает затяжку, прячет зажигалку в карман куртки, — Порядок? — Порядок, — без зазрения совести врёт Назар, — Слушай, Даник, я, конечно, ценю твою заботу, но не нужно возиться со мной, как с пиздюком. Если ты переживаешь, что я с собой че-то сделаю, то не стоит, я не настолько ебнулся. У меня в планах доехать до Феди, накатить и лечь спать, так что тебе не обязательно сопровождать меня. Сам справлюсь. — Верю, — кивает Идан, выдыхая дым, задирает голову вверх, — Но мне и всем остальным будет спокойнее, если я доведу тебя до Феди. Думай, что хочешь, называй это паранойей, но от меня ты не отделаешься, пока я не убежусь, что ты в надежных руках. — Это реально паранойя какая-то. — Ну и пусть. Назар качает головой, выражая весь свой скепсис, но в спор не ввязывается. У него на это ни желания, ни сил, ни слов, буквально ничего. Он смертельно устал в дороге и больше всего хочет сейчас оказаться на кухне Феди с бутылкой вискаря, чтобы нажраться до отключки и потерять связь с реальностью. Хотя нет, больше всего он хочет поговорить с Марком, но этой роскоши он лишён на неопределенный срок, потому что тот не ответил ни на один звонок. Да и справедливости ради разрывать его мобилу Назар перестал ещё несколько часов назад, поняв, что это бесполезно. Завтра, конечно, начнет опять, но сегодня пора остановиться. Пауза вынужденная, однако необходимая. Подъезжает старенькая Тойота, Назар, подхватив свою сумку, залезает в салон, Идан же, бросив бычок на землю и потушив его носком ботинка, садится следом. Они коротко здороваются с водителем, пристёгиваются и в тишине мчатся в сторону Васьки через ночной Питер, каждый пребывая в своих размышлениях. Назар старается не думать лишнего, но мысли сами лезут к нему в голову, воскрешая события последних двух дней. Этот поток грязных признаний и побег Марка из отеля, поиски по всему Ярославлю, не принесшие результата, сердце, стучащее под горлом от страха, и два звонка. Первый от Вити, второй от Идана, после которых Назар помчался в клуб, надеясь успеть хотя бы поговорить, но снова мимо. До чека Марк попросил не трогать его, пока не закончится концерт, после чего пулей вылетел из гримерной, а потом… А что потом? Ничего, собственно говоря. Или всё, но это самое всё — нерадужное, бесперспективное и хуевое. Как и многое, с чем Назару приходилось иметь дело. После того, как Дима оставил их одних, несколько минут они молчали, явно не зная, как начать разговор. Марк с нечитаемым выражения лица снимал с себя мониторы и скручивал провода в клубок, Назар же наблюдал за ним какое-то время, не выдержал и все же спросил. — Может, поговорим? — О чем? — притворно удивился Марк, продолжив свое занятие. — Например о том, что нам делать дальше. В гримерной опять повисла тишина, Назару она казалась гнетущей и тяжёлой, но он боялся давить и требовать чего-либо, понимая прекрасно, что не имеет на это права. Только вот неопределенность душила, неизвестность вселяла самый настоящий ужас, и ждать было невыносимо. Как невыносимо было думать, что исход предопределен, и сейчас Марк выбросит чёртовы мониторы, повернется и скажет, что это конец. Но сделал он совсем другое. — Я не знаю, — объявил он, отложив на стол клубок проводов, — Вот реально, в душе не ебу. Я не понимаю ваши с Мироном мотивы, и меня они особо не интересуют, потому что… Ну хуйня все это голимая. Ложь не становится приятнее, даже если она была во благо. Но вот это ебаное благо и не даёт мне покоя, не даёт мне просто взять и послать вас нахуй, хотя это было бы логично. Но я не могу. Просто… Не могу. Что-то внутри Назара ёкнуло, оборвалось и улетело вниз со свистом. Накрыло резко — это край. Он довел Марка до состояния абсолютной растерянности, в котором невозможно принять правильное решение, в котором невозможно в принципе что-либо сделать. Он повязал его по рукам и ногам и, вероятно, причинил ему боль, которая и стала источником этих метаний. Назару захотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю или, блять, упасть на колени, принося извинения, но ничего из этого он себе не позволил. Потому что трусливое бегство было недопустимо, унижения бы не принесли результата, а превратили бы все в грязный спектакль. Попросить прощения было можно, но, сука, это бы тоже смотрелось дёшево и тупо. Да и че нужно было говорить? Прости, что пиздел тебе и этим самым разрушил все к чертям собачьим? Бред. Даже звучит глупо. Но молчать было нельзя тоже. Назар со вздохом прикрыл глаза. — Мне жаль, что все так вышло, — тихо сказал он хриплым от перенапряжения связок голосом, — Правда жаль. Меньше всего я хотел такого исхода. Я признаю свою вину, я прекрасно знаю, что проебался, и не собираюсь этого отрицать. Единственное, я хочу, чтобы ты знал, что все это не было враньём в глобальном смысле. Несмотря на весь мой пиздеж, я был честен. Я всегда хотел в первую очередь тебя. Быть с тобой. И все эти тупые тайны не диктовали мне какое-то поведение и чувства. В этом я был искренен, даже если в это трудно поверить. — Я не понимаю, — Марк накрыл ладонями лицо, с силой потёр его, — Сука, я нихуя не понимаю. Просто… Зачем все это было нужно? Нахуя? Неужели у нас не могло все сложиться без вот этого пиздежа? Разумеется, у Назара не было ответа. Он уже сам не знал, для чего все это было нужно, и точно ли было верным решением скрывать правду и вести двойную игру. Он осознавал только то, что все испорчено, испорчено им самим, и очень хотел как-то всё исправить, но не мог. Или мог, но понятия не имел, как именно. Он тоже запутался и чувствовал себя так, будто шел весной по тонкому льду Ангары, рискуя оказаться в темной воде, что утащит его на дно. Хотя, справедливости ради, груз этот давно уже тянул его вниз, просто было слишком много событий, вынуждающих игнорировать камень на шее. Только вот он не исчезал из-за происходящего вокруг, вовсе нет. Назар все чаще думал о том, что не вывозит. Его жрала вина, буквально уничтожала изнутри, разделяя на атомы и не собирая вновь. Появилась она не сразу, поначалу были иные тревоги и волнения, но чем больше проходило времени, тем громче становился голос совести, повторяющий, что дальше так нельзя. Назар знал, что весь этот обман рано или поздно вскроется, более того, он порою сам безумно хотел все рассказать, потому что не мог уже молчать, но каждый раз его что-то останавливало. До Самары он не рисковал вываливать всю правду, потому что Марк постепенно и очень болезненно раскрывался, и признания такого толка могли только добить, в Омске поднимать эту тему тоже казалось опасным, а дальше уже по накатанной. Был шанс в Москве, у Назара даже были мысли вывалить все после концерта, и выбор именно этого города был не случайный. Ему казалось, что после того, как он слезет с колес, Марк окончательно убедится в серьезности происходящего, потому можно будет пойти пусть на тяжёлый, но честный шаг, однако не вышло. По скоплению разных причин, самой главной из которых все же оставался страх. Назар боялся, что после такого Марк может сорваться, сделать с собой что-то, слететь с ремиссии или отъехать, потому решил повременить совсем немного. До конца тура, сказал он себе. Пусть закончатся концерты и упадет градус ответственности, пусть у них все стабилизируется полностью, и тогда можно уже делать тайное явным. Это маленькое оттягивание казни ненадолго успокоило, но не помогло от слова совсем. Назар понимал, какие будут последствия. Знал, чем в теории все может обернуться, и все равно не был готов кидать карты на стол. Однако молчать дальше он уже не мог, потому что, во-первых, ему самому было хуево от всего этого вранья, а во-вторых, Марк заслужил правды. Грязной, хуевой, кривой, но правды, такой, какая она есть. Конечно, можно было пиздеть дальше, можно было похоронить все эти тайны, закопать их, но Назар не решился бы на это. Мораль — штука гибкая, только вот в этом вопросе нельзя было ее гнуть. Она уже и так натерпелась, ее как только не скрутили, пора было прекращать эту ублюдскую гимнастику и проявить честность. Боялся ли Назар? До безумия, блять. Проебать все то, что у них есть, довести Марка до отчаяния, причинить ему боль, сломать его. От одной мысли о том, что будет в итоге, бросало в дрожь, хотелось орать и биться в бессильной злобе, но только на самого себя. Потому что виноватых кроме Назара не было. Даже Мирон, блять, нес меньший груз, поскольку он постоянно говорил, что можно все рассказать. И действительно было можно, но никто из них этого не сделал. То ли ждали удобного момента, которого не могло быть в помине, то ли просто оттягивали неизбежное. Назар не знал. Он всего лишь ощущал необходимость прекратить лгать и мысленно настраивался на это. И, возможно, даже хорошо, что Марк обо всем узнал именно сейчас. Может, так даже лучше, потому что теперь уже не соскочить, не отложить, не передумать. Теперь только расхлёбывать заваренную самостоятельно кашу и нести ответственность за каждый свой поступок. Пришло время ответа. И Назар был обязан заплатить за все, пусть даже ценой был он сам. — Я не знаю, чё было бы, если бы я не пиздел, — отозвался он спустя, наверное, целую вечность, — Наверное, все было бы нормально. Или не было бы, в душе не ебу, честно. Но при любом раскладе я не хотел навредить тебе, потому что ты мне по-настоящему дорог. И если я могу че-то сделать, чтобы тебе стало легче, просто скажи. Возможно, это последнее, чё я ещё могу. Все остальные полимеры я уже просрал. — Ты думал о том, чтобы признаться? — спросил Марк, отняв ладони от лица, посмотрел как-то совсем уж печально, — Или ты собирался пиздеть всегда? — Думал, — подтвердил Назар, — Конечно, блять, думал. Просто ждал более менее удачного момента. Звучит не очень, да, но я правда хотел рассказать после тура. Эта хуйня не давала мне покоя, я себя жрал за нее и понимал, что долго так не продержусь. В итоге решил, что как только все стабилизируется, сразу признаюсь. Ну типа я слезу с колес, ты выйдешь в ремиссию, и тогда уже можно. Чтобы… Не знаю. Наверное, чтобы не так сильно ебнуло, хотя сейчас я догоняю, что просто ссался. Даже хорошо, что ты сам обо всем узнал. У меня больше нет шанса соскочить и ещё сильнее закопать себя. Потом было бы только хуже. Марк кивнул невпопад, нахмурился, будто эти слова заставили его задуматься. Назар же стоял и ждал. Чего? Вердикта, наверное. Приговора. Точки в этой истории. Потому что даже в самых, блять, смелых мечтах, не разрешал себе надеяться, что все будет хорошо. Что они забьют на это хуй и продолжат в прежнем духе. Подобное было невозможно, Марк ведь много раз говорил, что не лишён гордости, следовательно, позитивного итога быть не могло. Оставалось только молиться, чтобы и слишком хуевого не было тоже. За себя Назар парился не особо. Да, свербило, да, пугало, но все это пустое. Потому что не он был обманут аж двумя близкими людьми, не за его спиной шла непонятная игра, и не ему было что-то вякать про то, как тяжело. Он имел право только на четкий ответ, чтобы была какая-то ясность. Но даже этого он не торопился требовать, поскольку пытался избежать давления, которое уже проявил, как только за Димой захлопнулась дверь гримерной. Больше позволять себе этого он не собирался. Они простояли в молчании неопределенное количество времени, затем Марк вскинул взгляд, и в нем читалось столько, что Назар чуть не захлебнулся. Обида, растерянность, смятение и в довесок вопрос, за что с ним так, ебаная мольба избавить от всех этих эмоций, исцелить эту ненароком нанесённую рану. Пытка, блять, это была чертова пытка для Назара: стоять, смотреть и понимать, что причина всех этих потрясений он сам и его действия. Он не успел подумать, не успел ухватиться ни за одну адекватную мысль, шагнул вперёд и поймал Марка в кольцо из своих рук, силясь хоть как-то, сука, утешить. Тот, наверное, от неожиданности не оттолкнул, прижался крепче и поцеловал. Сам. Отчаянно и грустно, закладывая в касания просьбу прекратить этот кошмар, починить все, исправить. Назар был готов на что угодно, блять, лишь бы хоть немного помочь справиться с этим всем, но его возможности были сильно ограничены. Он выбрал тот метод, который работал ранее, потому держал в своих ладонях чужое лицо, стараясь забрать через этот контакт хотя бы часть груза, который сам и возложил на плечи Марка. В тот момент у Назар возникла мысль, что, возможно, это последний раз, когда ему дозволена подобная коммуникация, и она отозвалась тупой, ноющей болью в груди, как когда теннисный мяч прилетает в солнечное сплетение. Дышать стало тяжелее, он отстранился, втянул побольше воздуха и замер. Марк пару раз моргнул, словно пытался понять, что произошло. Они оба застыли. Повисла тишина. А затем Назара сорвало с резьбы, он принялся хаотично мазать губами по лбу, скулам и подбородку, тараторил быстро бессвязную хрень, боясь, что не успеет сказать. — Боже, прости меня, — он вздохнул прерывисто, продолжил, — Прости, если сможешь. Я не хотел сделать тебе больно, я… Блять, я конченый мудак, и всему этому нет оправдания. Никакого. Просто… Пожалуйста, только ничего не делай с собой. Я знаю, что ты изменился, но, пожалуйста, блять, не надо. Можешь послать меня нахуй, я пойму, только не вреди себе. Ты важен. Ты пиздецки важен и дорог. Нам всем. Мне особенно. Назар уже не вдуплял, чё он вообще говорит, его заносило, но не хватало сил, чтобы остановиться. К тому же Марк не вырывался, он почему-то дрожал всем телом, обхватывал пальцами чужие запястья и шумно дышал через приоткрытый рот. Он продолжал молчать, потому Назар продолжал болтать. — Это все не было фарсом, — повторил он не в первый раз за день, — Не было обманом или жалостью. Мои чувства к тебе настоящие, и они никуда не пропадут, даже если мы разойдемся. Только, пожалуйста, береги себя. Это все не должно… Ты не должен… Чёрт, я… Сбившись на полуслове, Назар замолк, не дав очередному признанию сорваться с губ. Марк сглотнул, выпутался из кольца чужих рук и сделал шаг назад. Затем ещё один, и ещё, пока не дошел до дивана, на котором валялись его вещи, там натянул на себя куртку, и Назара пронзило вспышкой страха. Он снова не подумал и перегородил путь к двери. — Куда ты? — Куда-нибудь, — нервно усмехнулся Марк, — Куда угодно, блять. — Марк, — Назар поморщился от резкой боли в ноге, заставил себя сказать, — Не надо. Если ты не можешь меня видеть, я сам свалю. Глаза мозолить не буду. Но тебе лучше остаться с Димой и Иданом. Пожалуйста, останься с ними. Не сбегай. — Я не могу. В этом «я не могу» было больше, чем казалось на первый взгляд. В этом желании скрыться и убежать отчетливо читалась опасность, Назар чувствовал ее кожей, но понятия не имел, как сделать так, чтобы риски были сведены к нулю. Он не имел права держать силой, и что-то ему подсказывало, что даже если он сам свалит, Марк все равно уйдет. Это пугало, это разворачивало в груди армагеддон, но действовать было необходимо. Чтобы не допустить совсем уж непоправимого, не довести дело до панихиды или срыва. Назар сжал кулаки, разжал, открыл было рот, чтобы повторить свою просьбу, но Марк опередил его. Он подошёл ближе, коснулся губами лба и на грани слышимости прошептал. — Мне надо уйти. Мне надо… Побыть одному. Уложить все, и… Я вернусь, честно. Пару дней. Дай мне немного времени. — Времени на что? — уточнил Назар, когда Марк отодвинулся назад, — Куда… Что ты собираешься делать? — Я не знаю, — абсолютно искренне ответил Марк, и по нему было видно, что он и правда не знает, — Хоть что-нибудь. Я наберу тебя позже. Наверное. От внезапности прозвучавших слов Назар оцепенел, не понимая, блять, что все это значит, Марк же воспользовался заминкой и выбежал в коридор, ничего более не сказав. Хлопнула дверь, послышались торопливые шаги, затем чьи-то голоса, но все плыло мимо сознания. Назар попятился назад, коснулся лопатками стены и, резко потеряв все остатки сил, опустился на пол. Его прошибло холодом, вернулась боль, она буквально вгрызлась в суставы и связки голодным псом, но на это было плевать. Не было плевать только на сорвавшегося в неизвестном направлении Марка, но остановить его Назар уже не мог. У него неожиданно потемнело в глазах, он накрыл голову руками и остался так сидеть, желая исчезнуть нахуй или раствориться в воздухе. В голове стало пусто, и только в груди что-то тянуло, лишая всякой возможности дышать свободно. Это и была плата. За все грехи и ошибки. — Назар, — зовёт его Идан, — Очнись, мы приехали. Назар отгоняет от себя воспоминание, смаргивает, вылезает на улицу, забыв поблагодарить водителя, и хлопает дверью. Идан выходит следом, после чего машина разворачивается и выезжает со двора. Снег начинает валить все сильнее, окутывая асфальт белым полотном. Назар по привычке ежится. — Спасибо за сопровождение, дальше я сам, — говорит он, заправив руки в карманы куртки, — Можешь написать Диме, что со мной все нормально. Если нужно, я скину фотоотчет от Феди. — Когда я говорил про паранойю, я имел в виду меньшие масштабы, — усмехается Идан, уточняет осторожно, — Ты как вообще? — Никак. Это не увиливание от ответа, это его самый объективный вариант. Потому что Назар правда никак, вот совсем. Его будто поместили в вакуум, в какой-то пузырь, и он лишён всех эмоций, кроме смятения и тревоги, которые по ощущениям скоро сведут его с ума. Никто, блять, ни одна живая душа не в курсе, где Марк, чё с ним происходит, и это по-настоящему пугает. Он пообещал объявиться через пару дней, Маша написала с утра, что ему просто нужно подумать, но это нихуя не помогает ведь. Назар жалеет, что отпустил его, что не набрался смелости задержать и остановить, и от того чувствует вину в двойном размере. Только вот и изменить ничего уже не может, потому просто ждёт ебаного чуда. Он не надеется на благополучный исход для себя, он просто хочет, чтобы с Марком все было в порядке. О большем просить бессмысленно. Идан же награждает его внимательным взглядом из-под очков, стекла которых отражают тусклый фонарный свет, вздыхает и в приободряющем жесте хлопает по плечу. — Нам просто нужно подождать, — повторяет он тоже самое, что и все остальные, — Уверен, что скоро Марк выйдет на связь и все объяснит. Надо дать ему возможность самому во всем разобраться. У Назара нет сил спорить, нет сил доказывать что-либо. Он коротко кивает в знак довольно условного согласия и предлагает вызвать такси. — Уже поздно, — подмечает он, вынимая телефон из кармана куртки, — Езжай домой. Со мной все нормально, не пропаду. — Да, сейчас, — Идан суетливо роется в боковом отсеке своего рюкзака, хмурится, — Я сам закажу, ты иди. И это. Если тебе будет нужно с кем-то поговорить, то мой номер ты знаешь. И Маши с Димой тоже. Устало прикрыв глаза, Назар сжимает плотнее челюсть. Это странное проявление незаслуженной заботы, конечно, приятно, но ещё оно сильно давит на мозги, потому что причина ему неизвестна. Вроде бы друзья Марка по логике вещей должны теперь ненавидеть Назара или как минимум предъявлять ему за произошедшее, но они какого-то хрена носятся вокруг и стараются успокоить его. Не то, чтобы эти попытки успешны, не то, чтобы от них есть польза, но сам факт. Если бы кто-то поступил подобным образом с Федей, Назар бы как минимум разозлился, потому сейчас он не вдупляет, хули его никто не кличет врагом народа и мудаком. Не сдержав любопытства, он решает прояснить этот момент. — Неужели ты не хочешь заехать мне по роже? — Хочу, — внезапно признается Идан, ничуть не удивившись вопросу, — И себе тоже. И Мирону с Порчи. Но это эмоции, и они пройдут. С рациональной точки зрения мне не за что заряжать тебе в табло. Ты не прав, но ты сам прекрасно это понимаешь. Зачем я буду нагнетать ещё больше? К тому же ты признаешь свою ошибку и явно хочешь ее исправить. А я предпочитаю давать людям вторые шансы, даже если они проебываются. — А если я причинил Марку боль? — не унимается Назар, — Если я сломал его своим пиздежом? Тоже не станешь распускать руки? Он не в курсе, нахуя нарывается и говорит с таким вызовом, но он уже и не контролирует это. Наружу рвутся беспокойство и злость на самого себя, и вымещать их на ком-либо нельзя, только вот дать по тормозам сложно. Даже не сложно — невозможно, блять. И Идан, кажется, осознает это, потому что он не заводится в ответ, не выходит из себя, а остаётся невозмутимым и спокойным. — Если ты действительно причинил Марку боль, то ты сам себя за это и казнишь, — тихо, но твердо говорит он, — И в таком случае рукоприкладства не сыграют никакой роли. Ты сам себя сожрешь за это без чьей-либо помощи. И это тоже правда, думается Назару. Если Марка все эти признания добьют, то дальнейший путь будет лежать исключительно в преисподнюю. Фраза «благими намерениями вымощена дорога в ад» — это нихуя не набор слов. Так и есть — даже самые высокие цели, облаченные в хуевую форму реализации, причинят один только вред. Очень хочется верить, что в этот раз будет иначе, но гарантий нет и не будет, пока все не устаканится. Если, конечно, устаканится вовсе. Внезапно нахлынувшие эмоции как-то разом покидают Назара, и он снова возвращается в состояние «никак». Только вот за резкость начинает испытывать вину, потому спешит извиниться. — Сори, я че-то совсем уже плыву, — он улыбается одними уголками губ, добавляет, — Спасибо за предложение. Ну насчет поговорить. Не факт, что я им воспользуюсь, но все равно спасибо. — Да было бы за что, — отмахивается Идан, погружаясь в экран своего телефона, — Мы сейчас все в одной лодке, так что нам лучше держаться вместе. И ждать благих вестей. — Справедливо, — вздыхает Назар, переступает с ноги на ногу и внезапно даже для самого себя спрашивает, — Как ты вывез тот случай? Ну в ноябре двенадцатого. Он не имел права задавать вопрос такого рода, но взять обратно свои слова уже не может. Как не может объяснить, нахуя вообще воскрешает этот ужас в памяти другого человека, но чувствует необходимость узнать. Зачем? И этого Назар тоже не понимает. Наверное, ему реально надо нажраться и вырубиться, а то совсем уже ебу дал. Идан едва заметно напрягается, не отрывая взгляда от мобилы, затем вскидывает голову и, подумав, все же подаёт голос. — Молча, — просто отвечает он, — У меня не было варианта вывезти или не вывезти. Я был нужен Марку в тот момент, и я попытался сделать все, что было в моих силах. Хорошо, что все обошлось, но хуево, что до такого вообще дошло. Просто тогда ситуация была, мягко говоря, сложная. Мы поздно опомнились и допустили пиздец. Но сейчас я уверен, что Марк с собой ничего не сделает. Это не значит, что я за него не переживаю. Пиздец как переживаю. Но ещё я знаю, что он изменился, поэтому верю, что все будет в порядке. Тебе тоже советую. — После таких историй сложно верить в счастливый конец, — задумчиво тянет Назар, — Но, наверное, ты прав. Прости, я уже не вдупляю, чё ваще происходит. Надо разгрузиться. — Надо бы, — соглашается Идан, — А счастливый конец — это не наш случай. Мы тут все топим за то, чтобы конца не было, так что соберись и начинай мыслить позитивно. Назар криво усмехается на эту попытку приободрения, снова кивает, как китайский болванчик, и ничего больше не говорит. Подъезжает тачка, Идан узнает в ней вызванное им такси, прощается, коротко обнимает и прыгает в салон. Как только машина выезжает со двора, Назар плетется к парадной, едва переставляя ноги от нечеловеческой усталости. Федя открывает ему сразу, затаскивает в квартиру, обнимает без лишних слов, будто заранее утешая, и выпускает из крепкой хватки, бросая обеспокоенный взгляд. Видок, у него, кстати, на удивление нормальный, намного лучше, чем был ещё недели две назад, и это Назара радует. Он было хочет озвучить вслух свою мысль, но замечает Андрея, выглянувшего в коридор. Федя виновато поджимает губы. — Прости, брат. Я подумал, что он нам не помешает. Назар тяжело вздыхает. День ото дня, блять, не легче. — Ты ему рассказал? — интересуется он, сбросив на пол рюкзак и попутно стягивая с себя обувь и куртку, хотя уверен, что уже знает ответ. — Да. Прости. Прислушавшись к своим эмоциям, Назар вдруг понимает, что ему похуй. Ну знает теперь Андрей всю эту историю, ну и хрен с ним. Он точно никому не расскажет, так что париться нет смысла. Осудит? Пусть осуждает, он в любом случае будет прав. Назар виновен по всем фронтам и отрицать этого не собирается. — Я знаю, что я мудак, — объявляет он, подходя ближе к Андрею, — Можешь не говорить мне об этом. Но если сильно хочется, то давай хотя бы накатим. Иначе я скоро отъеду. — А судьи кто? — усмехается Андрей. Отлипнув от стены, о которую он опирался плечом, он подается навстречу, внезапно заключает Назара в недолгие объятия и, растрепав его волосы на затылке, отстраняется со снисходительной улыбкой. — Пошли, будем разбираться с вашими проблемами, — Андрей указывает головой в сторону кухни, смотрит с сочувствием, — Если с чем-то ещё можно разобраться. — Да кто бы знал, — Назар удивленно вздыхает, обращается к Феде, — Дашь полотенце? Сполоснуться хочу после дороги. — На верхней полке, — отзывается тот, и выглядит он тоже несколько растерянным, — Зелёное. Ну ты увидишь. Подхватив свою сумку, Назар плетется в ванную, закрывается, быстро снимает с себя одежду и залезает в душ. У него снова болит нога, ещё и плечо с коленом ноют, сука, но эту боль можно игнорировать. Конечно, делать это после того, как целую неделю ниче не давало о себе знать, сложнее, однако надо вывозить. Раньше же как-то справлялся, справится и сейчас, нехуй распускать сопли. Сам же говорил — привык жить в таком состоянии. Пора снова вспомнить, каково это, просыпаться не от будильника, а от стреляющих суставов. Не имея ни малейшего желания долго мокнуть, Назар быстро моется, вылезает из кабинки и наспех вытирается полотенцем. Натягивая на себя шорты с футболкой, он невольно кидает взгляд на свое отражение в зеркале и невесело усмехается. У Феди, может, внешний вид и стал получше, но вот свой собственный только ухудшился. Глубокие тени на лице после бессонной ночи, потухшие глаза и ебаная тоска на дне радужек. Самое забавное, что сам же во всем и виноват, сука, но это осознание не делает легче. Напротив, затягивает невидимый жгут вокруг лёгких сильнее, перекрывая все пути поступления воздуха. Страшно хочется выдолбить из тела сознание, отключиться, потерять связь с реальностью, но и это тоже не поможет. Бегство от самого себя не исцелит, это не панацея, а временное спасение, которое можно найти в тысяче других вещей. Только вот у Назара мало ресурсов, потому он выбирает то, что сейчас ему доступно. Благо, бухать одному не придется и есть кому выслушать, и это самый лучший расклад. Запросы скромные, тем проще их исполнить. Тем проще удовлетворить хоть какую-то потребность, раз уж все остальное на данный момент невозможно. На кухне Федя греет в микроволновке пиццу, пока Андрей разливает по стаканам виски. Завидев Назара, они оба поворачивают к нему головы, но ничего не говорят. Тот, оценив обстановку, падает на стул, бросает на край стола телефон и сам укладывает уставшую башку на деревянной поверхности. Пару минут они все молчат, пока Федя не берет все в свои руки. — Ты как? — спрашивает он, ставя на стол тарелку с довольно примитивным и крайне поздним ужином, — Чё к чему вообще? — Сначала виски, — отзывается Назар, усаживаясь прямо, — Без него я хуй чё скажу. Андрей понимающе хмыкает, подталкивает к нему стакан. Не чокаясь, они выпивают, снова какое-то время молчат, снова уничтожают по порции, и только тогда Назар подаёт голос. — Мне хуево, — честно признается он, — Но я это заслужил. Больше ссусь за Марка. Он не отвечает на звонки, никто в душе не ебет, где он и чё с ним, и единственный вариант — это ждать, но чего именно, тоже непонятно. У меня тупое и очень хуевое предчувствие, что все это плохо кончится, и я нихуя не могу сделать с этим. Во всяком случае пока. Замолкнув, Назар снова прикладывается к стакану и прикрывает глаза от горечи, оседающей на корне языка. Он не хотел ныть и жаловаться, но уже тупо не вывозит, ему надо куда-то выпустить все то, что так сильно тревожит. Перед Федей так-то не стрёмно и, что удивительно, перед Андреем тоже. С первым все понятно, он лучший друг, а второй… Ну они же вроде как пытаются начать нормально общаться, так что можно и не прикидываться, что все хорошо, когда это не так. Если он сам не захочет слушать все это, просто уйдет, а если останется… Назар вздыхает. Ему сейчас глубоко насрать на все это, Господи, потому что это такая ерунда, что даже смешно. Трагикомедия в чистом виде. — Что он тебе сказал? — любопытствует Андрей, хватаясь за кусок пиццы, скрупулёзно рассматривает его на предмет наличия ананасов, которые терпеть не может. Назар не в курсе, почему вообще помнит об этом, — Ну после всех твоих признаний. — Ничего конкретного. — А подробнее? — Сказал, что в душе не ебет, че делать дальше, — сдавшись, говорит Назар, — Типа вся эта хуйня его задела, но он не может послать нас с Мироном нахуй из-за того, что все было вроде как во благо. Ну и расстроился пиздец. А потом пообещал вернуться и свалил. Я не стал его держать, но, наверное, надо было. Ща бы хоть на очке не сидел. — И все? — Федя хмурится, подперев щеку кулаком, — Он просто сказал, что не знает, как быть дальше, и ушел? Даже мудаком не назвал? — Нет. — Вполне ожидаемый исход, — Андрей невозмутимо пожимает плечами, принимаясь жевать пиццу, — Марк не выглядит как человек, который станет вымещать свою обиду на других. Даже если эти другие и есть причина обиды. — С чего ты так решил? — Назар непонимающе пялится на него, наливая себе ещё виски. — Сострадание не черта его характера, а часть его самого, — отвечает Андрей и, поймав на себе взгляды двух пар глаз, объясняет устало, будто ведёт беседу с придурками, — Он восприимчив к чужой боли. Не спрашивайте, почему я так считаю, я просто знаю это. Когда человек имеет такой уровень эмпатии, ему физически сложно делать кому-то больно, даже если это заслуженно. Марк обиделся на тебя, это очевидно, но он не смог выместить на тебе свою обиду. Потому что, во-первых, наверняка видел, что ты раскаиваешься, и не рискнул добивать своими эмоциями, а во-вторых, успел выпустить их до тебя. Ну мне так кажется. Назар задумывается над прозвучавшими словами, с удивлением признавая тот факт, что доля правды в этом есть. Марк же сам говорил в Туле, что все эти драки и решение конфликтов на кулаках были для него крайней мерой, и это подтверждает, что причинять боль ему, мягко говоря, не нравится. Судя по всему, не только физическую, но и моральную. Потому что ещё Назар помнит, как Марк рассказывал о своей попытке суицида и чем он объяснял свой выбор позвонить Идану, а не кому-то еще. Разумеется, ему нужен был человек, который отреагирует спокойно, но ещё ему нужен был тот, кого он не доведет до края, показав, что сделал с собой. Набери он Диму, исход наверняка был бы таким же, ему бы помогли, но он не рискнул добить своего лучшего друга. Побоялся доломать, хотя сам был сломан. И то, что Марк где-то до того разговора в гримерной успел выпустить эмоции, тоже имеет место быть. Он, во-первых, на концерте выложился на максимум, да так, что Назар едва за ним поспевал, хотя сам обожал подобный движ, а во-вторых, где-то пропадал несколько часов, следовательно, что-то да делал, чтобы полегчало. Закрадывается подозрение, что он с кем-то базарил, но вот с кем — вопрос. Вариантов на самом деле много, и самым очевидным остаётся Мирон. Марк ведь мог позвонить ему и предъявить за всю хуйню? В принципе, да, но, с другой стороны, он мог не захотеть идти на контакт. А если и говорил по телефону, то почему ничего такого не вкинул Назару? Почему не стал катить на него бочку в открытую, хотя это было бы логично? Слишком много вопросов, почти полное отсутствие ответов. Будто снова за окном осень, и они гуляют по краю, рискуя в любую секунду сорваться в пропасть. Незнание душит. Назар отгоняет от себя эти мысли, делает ещё пару глотков. Он в душе не ебет, откуда Андрей все это знает, но и не парится особо. Тот давно зарекомендовал себя как человека дохуя эмпатичного, эмоционального, а временами и вовсе слишком проницательного, так что нет ничего удивительного в том, что он делает такие выводы. Они с Марком даже похожи чем-то, наверное. Чем именно, Назар не улавливает. — Возможно, ты прав, — соглашается он, — Марк и выступил люто просто, толпа чуть с ума не сошла. И я, блять, тоже. Думал, что не вывезу. — Да ты и сейчас не особо вывозишь, — усмехается Андрей, вытирая рот салфеткой, ловит предупреждающий взгляд Феди и разводит руками, — А что я такого сказал? Назар, без обид, но ты реально выглядишь так, будто скоро отъедешь. Я не про твой внешний вид, а в целом. Состояние подавленности легко считать, и в нем по-настоящему сложно перейти от эмоций к действиям. — Андрей, блять, — окликает его Федя, — Зачем… — Ну хорош уже, — перебивает его Назар, обращается к Андрею, — Чё ты мне предлагаешь? Искать Марка по всему Питеру? Или как я могу перейти от эмоций к действиям? Звонить я пытался, писать тоже. В итоге тупо игнор. Че-то я пока не наблюдаю других вариантов. Он говорит спокойно, без гонора, потому что ему и правда нужен совет. Он сам понятия не имеет, как ему быть теперь, и если знает кто-то другой, то он с удовольствием выслушает и примет это во внимание. А Андрей, кажется, что-то догоняет, раз делает такие заявления, так почему бы не воспользоваться его наставлениями? Он ведь не долбаёб, хоть и творит иногда лютую дичь, а ещё он по ощущениям лучше них всех вместе взятых понимает Марка. Или не понимает, а чувствует на каком-то субатомном уровне, улавливает те частоты, которые Назару недоступны. Так что слова Андрея и его оценка ситуации вполне могут оказаться полезными, если дать ему высказаться. Чем он, собственно говоря, пользуется. — Разрывать телефон Марка не лучший вариант, — начинает он, вертя в руках свой стакан, — Так ты ничего не добьешься. Тебе нужно найти его и поговорить с глазу на глаз. На самом деле он очень правильно поступил, что ушел. Время на рефлексию, пусть даже болезненную, необходимо вам обоим. Когда эмоции схлынут, будет проще построить диалог. Но важно не проебать момент. — То есть? Андрей кидает взгляд на Федю, тот вздыхает и, протерев лицо ладонью, принимает эстафету. — Есть тонкая граница между осознанием произошедшего и эмоциональным дном, — осторожно объясняет он, — Это как… Этапы что ли. Сначала шок, потом он проходит, начинается анализ ситуации, и если вовремя не остановиться, то можно надумать всякой хуйни. Нужно успеть пойти на контакт до того, как размышления приведут к ахую и ложным выводам. С учётом того, что у Марка был опыт употребления, стоит быть внимательнее. В его случае есть две точки кризиса: либо на первых порах, либо после того, как он поймет, чё случилось, и накрутит себя на этом фоне. Раз он не сорвался сразу, то… — Может так случиться, что он сорвётся позже, — подхватывает Андрей, когда Федя замолкает и не развивает до конца свою мысль, — Поэтому либо тебе, либо кому-то из его друзей нужно за ним присмотреть. Лучше тебе, потому что вам явно есть что сказать друг другу. Ну и ты всё-таки главный фигурант в этом деле. Назар смотрит на своих собеседников с долей неверия, мучительно думает. С одной стороны, Марк ведь клялся и божился всем, что ничего с собой не сделает, да и по нему видно, что наркота и прочая дурь его не то, что не привлекают, а вызывают у него отторжение. Следовательно, нет причин считать, что он навредит себе или уйдет по золотой. Но с другой, могло ведь случиться так, что все эти открытия шарахнули по нему, и он, не отдавая себе отчёта, что-нибудь натворит. Если судить по словам Феди и Андрея, можно сделать вывод, что Марк рискует после окончательного осознания произошедшего уйти на дно. Что в его случае можно считать дном? К сожалению, список большой, ведь бэкграунд тоже немалый и крайне тяжёлый. И что с этим всем делать? Где эта ебаная граница, о которой говорит Федя? Где вообще искать Марка, чтобы вывести его на диалог и сберечь от очередного кошмара? Назар гулко сглатывает. — Допустим, — неуверенно кивает он, — Но когда этот момент наступит то? И как мне добраться до Марка, если никто в душе не ебет, где он? — Я думаю, что он скоро выйдет на связь, — заявляет Андрей, подливая всем ещё вискаря, — Либо с тобой, либо с кем-то из своих друзей. Как только это произойдет, тебе нужно поговорить с ним. Вживую, разумеется. Телефонные разговоры абсолютно недопустимы в таком случае. — И я бы посоветовал больше слушать, чем пиздеть самому, — вклинивается Федя, — Ну дать Марку высказаться, а уже потом говорить че-то. Он же свалил для того, чтобы все обмозговать, и ему потом надо будет это куда-то выпустить. Твоя задача не пылить и не уходить в наступление. Ну помнишь, как было в Уфе? — Когда ты сказал мне, чтобы я избегал любого давления и прекращал быть прямолинейным ублюдком? — усмехается Назар, вспоминая о том сеансе психотерапии по телефону, — А ещё назвал меня эмоциональным инвалидом. До сих пор обидно, кстати. — Ну извини, блять, по-другому ты не догонял, — даже не думая раскаиваться, говорит Федя, — У тебя ж всегда так. Сначала делаешь, потом мозгами шевелить начинаешь. А с последствиями кто разбирается? Правильно, Федя по телефону с ментальными пиздюлями. Хотя лучше бы с физическими, конечно. — Чья бы корова мычала, — иронично тянет Андрей, — Федь, ты тоже иногда такую хуйню выкидываешь, что сиди и думай, ну не дебил ли. Так что не надо катить бочку на Назара, вы друг друга в этом вопросе стоите. Лицо Феди вытягивается в удивлении, он смотрит на Назара, тот глазами даёт знак, что подобный выпад оставлять безнаказанным нельзя, потому вдвоем они накидываются на Андрея с разных сторон, намереваясь устроить ему взбучку. Тот взвизгивает, принимается брыкаться и уворачиваться от тумаков, крича о том, что это грязное покушение и нарушение их с Назаром мирного договора, кое-как выворачивается и, вскочив со стула, отлетает к балконной двери. Он напоминает сейчас вихрь — красные волосы растрепались, бледная рожа покраснела после внеплановой экзекуции, в глазах горит огонь недовольства. Правда губы почему-то растянуты в широкой и слегка ошарашенной улыбке. Ухмыльнувшись, Назар отбивает Феде пять и садится обратно на свой стул, отпивая из своего стакана. — Вы изверги, — объявляет Андрей, не рискуя вернуться на свое место, — Я им, блять, помочь пытаюсь, а они руки распускают. Абьюз! — Праведная кара, — поправляет его Федя довольным тоном, хмурится внезапно, — Бля, иди-ка сюда. Не дождавшись, пока Андрей соизволит приблизиться, он встаёт сам и подходит к нему, задирает край широких шорт на его правой ноге. Неясно, чё привлекло его внимание, но Назар замечает небольшой и яркий синяк на коленке, которого вроде как до всей этой драки на минималках не было. — Ты в стол въебался что ли? — спрашивает Федя, выпрямившись, — Или это уже было? — Да хуй его знает, — пожимает плечами Андрей, и видно, что он старается сохранить невозмутимый вид, только вот щеки его краснеют теперь уже явно не от духоты, — Вроде было. Ерунда, пройдет. — Ща лёд достану. Назар, наблюдая за всей это сценой, помалкивает и потягивает свой виски, решая не давать никаких комментариев. Да и чё он скажет то? Только смутит, а оно ему нахуй не сдалось. Хочет Федя проявить заботу по отношению к теперь уже своему мужику, ну и пускай. Назар таким сам занимается постоянно, не контролируя свои порывы, чем наверняка порою бесит Марка. Хотя тот ни разу не начал выебываться и всегда проявлял невообразимое терпение. Идеальное, блять, дуо, слов нет. Ещё бы оно не распалось, было бы вообще заебись. Со вздохом Назар откладывает стакан в сторону, следя за тем, как Андрей, сев все же на стул, прижимает к синяку пакет с замороженными овощами, пока Федя ищет что-то в верхнем ящике кухонного гарнитура. И все так естественно и будто бы правильно, что на секунду становится легче. Скажи кто Назару год назад, что он будет сидеть у Феди, бухать и жаловаться ему и Андрею на превратности судьбы, он бы не поверил и заржал. Ну какие доверительные разговоры и совместный разбор полетов, в самом-то деле? Не перегрызть бы друг другу глотки, уже было бы неплохо. А сейчас вот оккупировали кухню и даже нормально побазарили. Жизнь реально удивительная штука. Телефон внезапно вибрирует от нового оповещения, Назар лезет проверить, что там, и впадает в ступор. В группе Марка ВКонтакте опубликована запись с анонсом нового трека. Чё за хуйня? — Парни, — он вскидывает голову, поворачивает мобилу экраном к своим собеседникам, — Марк че-то дропнул. Федя, прервав свои поиски, делает почему-то слегка виноватую рожу и открывает было рот, чтобы что-то сказать, но Назар сам уже все понимает. Для верности он ещё раз изучает содержание поста и хмыкает себе под нос. MARKUL — Атлантида Mixed by Sted.D Art by lia_spes Ясно, у него за спиной тоже че-то крутили. Никакой обиды, разумеется, просто слегка досадно, что сам не заметил этого. И как только они умудрились провернуть все? — Красивое название, — подмечает Андрей, прервав затянувшееся молчание, — Слушать будем? — Будем, — подтверждает Назар. Прибавив звук, он нажимает на кнопку запуска и даже, блять, дыхание задерживает, когда трек начинает играть. Профессиональная деформация вынуждает подмечать детали, потому Назар ставит пометку на том, что саунд хорош. Непонятно, конечно, кто его писал, работа Феди чувствуется, но явно не он занимался битами. И на Порчи это тоже не похоже, у того совсем другой стиль. Интересно, кто тогда? Ни к какому выводу Назар не успевает прийти, потому что из динамика, наконец, раздается голос Марка, и он вытравливает из головы все теории касательно саунда, заставляя слушать текст. Текст, снова танцующий между слишком личным и слишком абстрактным, снова вынуждающий гадать, где правда, а где выдумка. Только вот Назару этого делать не приходится, потому что он знает, о чем идёт речь. И в горле, блять, встаёт ебаный ком, и чем больше Марк читает, тем тяжелее становится дышать. Холодный мир, снег на весах Фемиды, растраченный кислород, рядом те, кто ранят снова, ненависть ко всему, что не навредит, зима в голове, последний шанс. Каждая новая строчка, как ножевое между четвертым и пятым ребром. Каждый новый выстрел наугад, как в мишень на десять из десяти. Каждое слово, как признание — не отпустило до сих пор. Две с половиной минуты без масок, щита и брони. Честно и прицельно точно. От того болезненно. Как только трек заканчивается, Назар бросает телефон на край стола и прячет лицо в ладонях. Похоже, он ошибся. Похоже, действительно существует риск того, что Марк сорвётся. Если не наркоту, то на стимуляторы. Если не на стимуляторы, то на самоуничтожение в другой форме. Это ебаный пиздец. Это крах, в котором виноват только Назар. — Очень… Лирично, — первый нарушает тишину Андрей, — Мне понравилось про снег на весах Фемиды. Чем больше его становится, тем ближе правосудие. Красиво. — Андрей, — Федя вздыхает, опускаясь на свой стул, просит, — Давай не сейчас, пожалуйста. — Да я же просто отметил. Назар особо не слушает, о чем они говорят, он отнимает ладони от лица и невидящим взглядом упирается куда-то в пустоту. Что, если Марк всех успокоил, отвлек их внимание, а сам сделал что-то с собой, не выдержав груза свалившейся правды? И не выходит он на связь, не потому что что-то там укладывает в своей голове, а потому что уже не может. Что, если уже поздно? Что… Додумать мысль не позволяет телефонный звонок, Назар, не глядя, принимает вызов и спрашивает. — Да? — Есть новости, — без реверансов заявляет Маша максимально спокойным тоном, — Мне написал Женя Лимит. Марк в Лондоне. У Назара темнеет перед глазами, в голову врывается воспоминание о той вечерней прогулке по Мурманску и фраза «вернусь туда, только если случится что-то хреновое», брошенная будто бы невзначай, но заигравшая теперь, сука, другими краскам. Что-то хреновое уже случилось, и Марк отправился в то место, из которого бежал, спасая свою жизнь и свою поломанную душу. Он полетел в город, который чуть не уничтожил его, хотя все это время повторял, что не готов к этому. Господи, блять. — С ним все нормально? — севшим от волнения голосом спрашивает Назар, сжимая мобилу в руке до побеления костяшек, — Он… Он в порядке? — По словам Жени в полном, — мгновенно отзывается Маша, — Правда Марк отказался ночевать у парней, сказал, что побудет на квартире у Порчи. Не знаю, откуда у него ключи, но такие вот дела. Дома вроде как ещё не был. Назар сглатывает, чувствуя, как у него потеют ладони. Его озаряет — Марк вернулся в Лондон не просто так. Он встретился со старыми друзьями, почти наверняка потом пойдет к семье, после, возможно, куда-то ещё, куда посчитает нужным, и все это в рамках прощания. Хотелось бы верить, что с прошлым, но нихуя подобного. Это как раздавать долги перед тем, как сменить место жительства, перед тем, как перебраться в другую страну и больше не увидеть тех людей, что были рядом. Именно этим Марк сейчас и занимается, но что он сделает дальше, неясно. Или, напротив, ужасающе очевидно. Назара бросает в дрожь. — Маш, скинь мне адрес Порчи, пожалуйста, — просит он, с трудом контролируя голос, — И адрес родителей Марка. Ну его мамы. — Скину, конечно, — даже не задавая лишних вопросов, обещает Маша, и на данный момент это вызывает одно только чувство благодарности, — Могу ещё дать номер, которым Марк пользуется в Англии. Ну если он его не сменил. — Было бы кстати. — Без проблем. Только услуга за услугу. — Что ты хочешь? — Чтобы ты сейчас успокоился, сделал глубокий вдох и вспомнил, что Марк там не один, — крайне ласково сообщает Маша, — Что в Лондоне у него есть друзья, которые присмотрят за ним и не допустят ничего страшного. Договорились? Со свистом втянув воздух, Назар прикрывает глаза и сжимает зубы. Эти самые друзья были в этом самом Лондоне и пять лет назад, только вот это не мешало Марку долбить и уничтожать себя. Не мешало ему загибаться от боли, не мешало причинять себе вред. У Назара нет и быть не может претензий к кому бы то ни было, он не имеет права не доверять людям, которые в конечном итоге вытащили Марка из этого дерьма. Но он не может не думать о том, что история бывает циклична. Не может не думать о том, что в этот раз катализатором бед стал он сам. Не может сидеть и ждать дурных вестей. И не станет. — Договорились, — отвечает Назар, хотя уверен, что из всех пунктов выполнит только тот, что про глубокий вдох, — Спасибо, Маш. Ты мне очень помогла. — Обращайся, — говорит Маша, — И береги себя, пожалуйста. А ещё держи в курсе, хорошо? Номер мой ты знаешь, я всегда на связи. — Да, конечно. — Я сейчас отправлю все. Доброй ночи. — И тебе. Звонок прерывается, Назар опять выкидывает мобилу, смотрит на ожидающих Федю и Андрея и, невесело усмехнувшись, качает головой, будто не веря в услышанное. — Марк в Лондоне, — объявляет он, едва сдерживая при себе свои эмоции, — Кажется, я конкретно так проебался с этим вашим вылавливанием момента. — Далеко рванул, — вздыхает Андрей, бросая на стол пачку замороженных овощей, обращается к Феде, — Тащи ноут. Через телефон заебемся оформлять. Кивнув, Федя уходит, и Назару даже не кажется нужным уточнять, почему всё вот так. Почему все поняли, какой дальнейший план действий, почему ему даже не пришлось говорить об этом вслух. Наверное, потому что все очевидно, и нет необходимости в озвучивании. Осталась одна потребность — успеть. Больше ничего не имеет значения. Федя возвращается с рюкзаком Назара и ноутом, ставит его на стол, отодвинув стаканы, подтаскивает стул ближе. Тоже самое делает и Андрей, садится рядом, включает девайс и вводит пароль, пока Федя достает из сумки документы. И вроде Назар должен принимать активное участие, но он сидит, блять, оглушенный и потерянный и никак не может взять себя в руки. Правда сделать это приходится, когда Андрей спрашивает про визу. — Умоляю, скажи, что она у тебя есть, — просит он, глядя с долей беспокойства, — И что у нее не вышел срок. — Есть, — подтверждает Назар, смаргивает наваждение, оживляется, — Она ещё действует. Когда ближайший рейс? Втроём они штудируют сервис продажи авиабилетов и приходят к неутешительному выводу, что при самом лучшем раскладе в Лондоне Назар окажется не раньше, чем через двадцать часов. Нет ни одного прямого рейса, пересадка либо в Стамбуле, либо в Анталье, и цена за перелет, блять, просто баснословная. Только вот деньги — это последнее, что сейчас волнует, потому Назар выбирает самый малозатратный по времени вариант и под диктовку Феди вводит все данные. Оплачивает покупку, убеждается, что на почту пришли нужные файлы с билетами, а в телегу — сообщения от Маши с адресами и номерами, и захлопывает крышку ноута. Ему нужно продержаться почти сутки. Двадцать часов. Тысячу двести минут. Ничтожный, казалось бы, отрезок времени, за который произойти может все, что угодно. За который Назар может потерять Марка бесповоротно и окончательно. Навсегда, блять. — Надо подышать, — Федя пихает его в бок, указывает головой в сторону балкона, — Вставай говорю. Тебе нужен воздух. — Лучше налей ещё. — Никакого налей ещё, — отрезает Андрей, поднимаясь со стула, — Пошли проветримся. Федь, дерни его, а. У Назара нет сил на сопротивление, потому он позволяет вытащить себя на балкон, где его ставят у открытого окна и заставляют дышать ночным свежим воздухом. Он и дышит, потому что не знает, чё ещё ему делать, гоняет в голове беспокойные мысли и едва сдерживается, чтобы не заорать. Если с Марком что-то случится, он себя, блять, никогда не простит. Просто не сможет, и этот груз вины рано или поздно уничтожит его. Назар не хочет думать об этом, но у него не получается не рисовать в голове хуевые сценарии. Зато у Феди с Андреем получается отвлечь его, они располагаются с двух сторон, как двое из ларца, блять, подставляют свои плечи, будто опасаясь потери равновесия на фоне прилетевших новостей, и принимаются бесперебойно чесать языками. — Не очкуй так, все будет нормально, — Федя хлопает его по спине, добавляет, — Он там не один все же. Есть, кому присмотреть. — Да и ты скоро будешь в Лондоне, — подхватывает Андрей, щёлкая зажигалкой, прикуривает, — Как раз успеешь к этапу второго кризиса. Видишь, даже искать не пришлось. Сам нашелся. — Но не там, где надо, — цедит сквозь зубы Назар, отбирая сигарету, делает затяжку, — И не факт, что я успею. — Не смей накручивать себя, — довольно строго говорит Федя, — Тебе надо ща собраться и нормально все сделать. Не трать нервы на теории, действуй по ситуации. Мы если чё поможем. — За бутылку хорошего бурбона, разумеется, — вставляет Андрей, — Чё вы так смотрите на меня? Я не собираюсь помогать безвозмездно людям, которые полчаса пиздили меня ни за что! Назар не выдерживает, заходится немного истерическим смехом, затем кашлем и отдает сигарету Феде. Тот забирает ее, обнимает за плечи, Андрей же треплет по волосам в каком-то странном приливе чувств, и они все трое замирают, явно не вдупляя, че вообще говорить. Устало прикрыв глаза, Назар думает, что ему какого-то хрена повезло найти вот этих двух придурков, которые со своими то отношениями разобраться не могут, а все равно лезут помогать. Он благодарен, без базару, а ещё пиздецки рад, что они вообще у него есть. Что с Федей их свело ещё много лет назад в Иркутске, что с Андреем, какой бы занозой в заднице он не был, тоже столкнуло, потому что он неплохой же чувак, им нужно просто чуть лучше узнать и понять друг друга. И вся эта ситуация, какой бы хуевой не была, как раз показала, что им это под силу. Да, не лучшие обстоятельства для сближения, но что есть, то есть. И дальше, возможно, будет только лучше, если все разрешится без потерь. Зажмурившись, Назар рисует в своей голове таймер. У него двадцать часов до казни или помилования. Двадцать часов до приговора или снятия обвинений. Двадцать часов до исправления ошибки или платы за ее совершение.