Ледяная клетка

Возвращаться туда, откуда дал деру при первой же подвернувшейся возможности, должно быть, наверное, страшно. Или немного боязно. На худой конец волнительно. И не потому что есть сомнение, а точно ли, блять, не сорвёшься с цепи благоразумия и не прибегнешь к тому, что чуть однажды не убило, а потому что есть тревога — не выбьет ли это из колеи. Не перемолет ли это снова, да так, что собрать себя по частям обратно будет невозможно. Не заставит ли снова чувствовать то, что когда-то сломало. Марк думал об этом постоянно. Так или иначе подобные мысли возникали у него в голове, и каждый раз он приходил к одному выводу — ему пока ещё рано. Ему нужно встать на ноги, встать крепко, без риска упасть, ему нужно залечить свои раны и исцелить себя от прошлых погромов прежде, чем он, как завещал Цой, возьмёт билет на самолёт с серебристым крылом. Ему нужно приобрести уверенность, что все это не обернется для него новым витком ужаса. Только вот парадокс — оказавшись поздно вечером в Хитроу в преддверии Рождества, в Марке не проснулись ни страх, ни тревога, ни паника. Только странный мандраж, от которого покалывало в кончиках пальцев, пока он ехал к Жене и невпопад отвечал на вопросы водителя такси. Первые пару минут это давалось сложно, потому что мозги не успели переключиться со ставшей привычной русской речи на английскую, но к концу поездки Марк уже снова был тем, кем покидал этот город. Дважды эмигрантом, билингвом и обычным человеком, поймавшим машину на стоянке аэропорта. Высадился он за квартал до дома Жени, прошёлся пешком, прислушиваясь к своим эмоциям, но ничего, кроме хронической усталости и трепета не уловил. Добравшись до точки назначения, Марк взобрался на невысокое крыльцо, надавил на кнопку звонка и задержал дыхание. Послышался сначала звук падения, потом отборный мат, английский и русский вперемешку, недовольное «fuck, ну кого там принесло то?», а затем дверь распахнулась, и Марк, растерявшись, выпалил. — Не помешал? Женя стоял по меньшей мере минуту, смотрел на него, как на призрака, после чего оживился, утянул в безумно крепкие объятия и крикнул. — Ах ты гад такой, почему ты не предупредил, что приедешь?! Все дальнейшее Марк помнит плохо. Его затащили в дом, усадили на диван в гостиной, стали расспрашивать обо всем буквально, заставили снять куртку и выпить за встречу. Потом по очереди приехали Леша, Дима Длоял и Ден, по кругу пошли рассказы о туре, жизни в России и важных событиях, по кругу пошли и бутылки, смех и недовольства парней тем фактом, что Марк им даже не позвонил заранее. Он, разумеется, сказал, что идея прилететь возникла внезапно, но о настоящих причинах умолчал, дабы не грузить друзей и не портить атмосферу. Они в свою очередь не стали наседать, ещё немного поворчали, а затем снова пустились в расспросы. От них Марк бухущий чуть ли не в хлам, на негнущихся ногах и с заплетающимся языком уехал к Порчи, потому что по неведомой причине захотел переночевать там. Отпустили его, само собой, нехотя, взяв с него обещание обязательно пересечься ещё раз. Марк поклялся, что так и будет. Утром он кое-как поднялся с кровати, сказывались тяжёлый перелет с пересадкой в Турции, джетлаг и чугунная голова, но он все же собрал силы в кулак и пошел на поиски воды и еды. В его голове не было дальнейшего плана действий, но он для себя решил, что раз уж сорвался сюда, то надо увидеть всех, кого получится, и в первую очередь маму с Даней. С этой мыслью Марк помылся, покурил, перехватил завтрак в забегаловке на соседней улице, забежал за подарками и поехал в свой район. И вот сейчас, идя по знакомым улицам своего блока, окутавшись сигаретным дымом, он беспрерывно ловит флэшбеки, пролетающие перед глазами с неимоверной скоростью. Знакомство с Машей на вон той аллее, его первая драка с Димой по пьяни в том тупике, первый косяк у того заброшенного дома, который он раскурил с, кажется, Лешей. Вот здесь, у мусорок, на него наехал какой-то чувак, и они сцепились, словно бешеные псы, а потом вроде даже начали общаться, а вон там, на той самой скамейке он дал своей девчонке заценить свой новый трек из зашкварного теперь уже микстейпа «Взвешенный рэп». Она ни черта не понимала, сидела, слушала и повторяла что-то вроде «ну да, неплохо». Врала, разумеется, беспардонно, это было лютое дерьмо, но Марк то считал иначе и от ее комментариев светился, как монета на солнце. Сейчас даже как-то смешно, а тогда это было поистине ценно. Пробираясь все дальше и дальше, он воскрешает в своей голове все больше и больше сцен из прошлого, каждая из которых постепенно становится все менее приятной. Здесь одного из его знакомых пырнули ножом в ногу, вот тут к какой-то девчонке приставал объебанный мужик, с которым Марк по итогу попиздился так, что перед глазами все плыло, а вон там он забирал первый пакет, который затем фасовал у Мартина и толкал по району. Удивительно, блять, как хорошее и забавное переплетается с хуевым и тяжёлым, не имея четкой границы. Это все словно один большой, ебучий трип — с Олимпа снова на дно, опять наверх, и со свистом вниз. Марк попеременно улыбается, сникает, тихо усмехается себе под нос и вновь грузится, пока петляет по улицам. Это место… Противоречивое. Неоднозначное. Оно до сих пор хранит в себе энергетику тех событий, хоть они давно канули в лету, и это так странно. Будто Марк проживает все произошедшее с ним когда-то по новой, начиная с переезда и заканчивая билетом в Питер в одну сторону. Ему достаточно неосторожно кинуть взгляд, заприметить какую-нибудь подворотню или тачку, и его уносит далеко-далеко, туда, куда он старался не лезть. Однако с резьбы не срывает ведь, не ломает, не крошит в пыль. Он словно смотрит старые видео и наблюдает за самим собой со стороны, только помимо картинки ему доступны и звуки с запахами. Ему доступны эмоции, испытанные много лет назад. Уйдя в себя, Марк не сразу понимает, что его кто-то зовёт, а когда, наконец, улавливает, резко оборачивается, из-за чего в него влетает человек, которого он меньше всего ожидал увидеть. — Пит? — неверяще спрашивает он, — Реально ты? — Я тоже рад тебя видеть, — смеётся Пит, пытаясь отдышаться, — Ты как и раньше очень… Быстрый, да. Дай мне минуту перевести дух. Пока он хватает ртом воздух после, судя по всему, продолжительной пробежки, Марк незаметно рассматривает его с ног до головы. Внешне Пит почти не изменился, разве что набрал в весе немного и начал отращивать бороду, но в целом такой же. Светло-зелёные глаза, коротко подстриженные каштановые волосы, длинное лицо, бледная кожа. Ещё в плечах раздался и перестал носить те стрёмные джинсы и огромные зипки, сменив их на нормальную одежду. И, похоже, прекратил долбить, раз ещё жив и на первый взгляд даже здоров. Марк невольно улыбается. — Ты все ещё живёшь здесь? — любопытствует он, склонив голову вбок, — Или по старой памяти решил прогуляться по району? — Боже упаси, — Пит морщится, от чего между его бровей возникает глубокая линия, — Я переехал в Илинг в начале весны и сюда приезжаю только навестить родителей примерно раз в несколько недель после десяти телефонных звонков и часу промывания мозгов. Мама постоянно обижается, что я редко появляюсь у них дома, но мне психологически проще находиться подальше от этой дыры. — Боишься сорваться с завязки? Лицо Пита вытягивается в изумлении, он ошарашенно хлопает глазами и кивает. — Вроде того, — вздыхает он, — Примерно после твоего переезда произошел один… Случай. Меня это дико испугало, и я решил, что пора бросать. А что, так сильно заметно, что я теперь чистый? — Поверь, намного сильнее, чем кажется, — мягко усмехается Марк, — Ты больше не похож на живого трупа. — Ты тоже, бро. Они оба замолкают, переглядываются, и Марк внезапно задаётся вопросом, кем они вообще друг другу приходятся то. Друзья ли они? Скорее нет, чем да. Так, марафонили и ввязывались в передряги вместе, на трезвую почти никогда не общались, объебанные изливали друг другу душу на дне очередного притона, а потом опять разбегались до следующего пересечения. Одно хорошо, что никогда не говнили друг другу, не подставляли ради дозы, бывало даже, что где-то да выручали. По сути единственное, что их связывало, это зависимость и все из нее вытекающее. После рехаба Марк ни разу не виделся ни с Питом, ни с кем-либо ещё, кто составлял ему компанию в темных дырах Стратфорда, и он об этом ни капли не жалеет. Потому что такое окружение легко могло поспособствовать срыву, нужно было огораживаться и избегать, чтобы на радостях от встречи не начать долбить снова. Это было правильным решением, очень даже разумным, и Марк искренне благодарен Диме, что тот убедил его ни с кем не контачить, ведь это сберегло от срыва. Это сберегло от смерти. — Так значит, тебя можно поздравить с завязкой? — не столько спрашивает, сколько утверждает он, — Ну и с переездом тоже. — О да, буквально через пару недель будет девять месяцев, как я чистый, — самодовольно тянет Пит, — Признаться честно, иногда мне безумно хочется чем-нибудь закинуться, но я вспоминаю, как мне было плохо во время ломок, и все желания такого рода сразу же покидают меня. Примерно поэтому я, наверное, и переехал. Здесь слишком много… Триггерных точек. Я пока не настолько уверен в себе, чтобы точно сдержаться. Хотя чем больше проходит времени, тем легче. — Есть такое, — кивает Марк, — Меня примерно первые пару месяцев тоже колбасило, а потом уже не возникало даже мысли чем-то ширнуться. Это нужно просто выдержать. Уверен, что у тебя получится. Ты ведь прошел лечение? — Неа, — Пит отрицательно качает головой, растягивая губы в какой-то печальной улыбке, — Платить за него было бы некому, поэтому я две недели жил у кузена, пока меня выворачивало наизнанку и трясло, как суку. Потом я начал неистово жрать, а когда оклемался, пошел работать. Была не одна возможность дунуть, но я вспоминал о том вечере, и сразу же одергивал себя. Знаешь, ни один хуевый приход не помог остановиться, а смерть другого человека — запросто. Жаль, конечно, что так вышло с Мартином, но я рад, что это заставило меня одуматься. Не случись все, я бы сейчас кормил своим телом червей. — Мартин мертв? Вопрос слетает с губ Марка прежде, чем он успевает подумать, и звучит он как-то обреченно. Странно, что он так реагирует на вполне ожидаемую новость, и все же… Мартин в целом был нормальным парнем. Он был одним из первых черных, кто заценил музло Марка на какой-то тусе и сказал, что это неплохое дерьмо. Они тогда не долбили, просто бухали и, кажется, часа два пропиздели про Кендрика, Скепту, Дре и других больших чуваков, оккупировав балкон с бутылкой рома. Марк, признаться честно, даже обрадовался респекту, потому что черные не слишком жаловали, когда белые лезли в рэп, но Мартин был другой. Он реально шарил за хип-хоп, показывал разных исполнителей, давал заценить крутые вещи и охотно вступал в диалог. Уже позже их столкнуло в немного другой обстановке, и тогда Марк узнал, что Мартин барыжит. Осуждать было глупо, у него была только мать, отношения с которой всегда были прохладными, двое мелких братьев, которых надо было как-то содержать, и воспитание улиц. Собственно говоря, на этом, наверное, и сошлись. Отсутствие тесной связи с семьёй, общие пагубные привычки, любовь к музыке, хоть и проявляемая по-разному, и почти что одинаковое положение. Нищета, гетто, вещества. Употребляли тоже вместе, хотя Мартин, конечно, долбил реже, чаще дул и толкал дурь. Он, помнится, когда Марк на отходах зависал у него, говорил, что тому надо бы завязывать и идти другой дорогой. Это не было в формате нравоучений, как от Димы, не было в рамках заботы, как от Маши. Это было… Несколько безразлично. Мартин просто озвучивал вслух факт и не ожидал, что его услышат. Вкидывал че-то вроде «чувак, у тебя есть место в нормальном колледже и талант, а ты проебываешь его на колеса и траву. возьми яйца в кулак и начни писать, иначе навсегда останешься в этой ебучей дыре», а потом, не дожидаясь ответа, съебывал по своим делам. Разумеется, Марк и не думал реагировать на его слова, ему было достаточно, что они неплохо контачат. Так и жили — юзали, пили, базарили о хип-хопе и ничего друг другу не были должны. Не были даже товарищами — так, приятели, которых судьба столкнула случайно и ненадолго. После рехаба Марк и его тоже ни разу не видел. От греха подальше, повторял он себе, и не сомневался, что так будет лучше для всех. Хотя один раз Мартин дал о себе знать, когда вышел микстейп «Сухим из воды», написал в Инсте, что это неплохо, но больше они не пересекались. И сейчас, узнав о его смерти, Марк чувствует невыносимую тяжесть, блять. Это не похоже на боль от потери дорогого человека, это больше напоминает горечь и некоторую скорбь, что все вышло вот так. Конечно, никто кроме Мартина не виноват в том, что он умер от передоза или от пули между глаз, но все же недружелюбый, зубастый мир тоже сыграл свою роль. Будь он чуточку милосерднее, будь он немного чище и правильнее, быть может, все было бы иначе. Быть может, Мартин бы занимался чем-то безопасным и не ставил на кон все, каждый день подвергая себя риску, ведь в наркотрафике иначе и не бывает. Но прошлое не изменить, как бы не хотелось. Все, что остаётся Марку, это принимать подобные повороты судьбы и сожалеть, что все вот так. Ну и не допускать прежних ошибок. — Да, — отвечает Пит, мрачнеет со следующими словами, — Его бросила очередная подружка, и он решил конкретно вмазаться. Не знаю, что он принял, по-моему там был лютый коктейль. Мы с одним чуваком нашли его в ванной уже мертвого и вызвали копов. Блять, я все ещё не могу выкинуть из головы ту картину, ты бы знал, насколько все было хуево. После этого я сгреб шмотки и уехал к кузену. Меня реально передёрнуло, я только в тот момент понял, что могу стать следующим. Это было ужасно. Но я безумно рад, что смог завязать с этим дерьмом. Знаешь, когда ты уехал на лечение, я отчасти не верил, что ты сможешь жить как нормальный человек. Мне почему-то казалось, что ты обязательно сорвёшься, а когда этого не произошло, я очень удивился. Сейчас я понимаю, как это работает. У тебя невероятная сила воли, Марк. Просто слов нет. — В таком случае твоя сила воли не меньше моей, — отзывается Марк с непрочной улыбкой, укладывая в голове все услышанное, — Ты ведь тоже завязал, так что жить как нормальный человек вполне себе возможно. Было бы желание. — Нет, нет, нет, между мной и тобой есть очевидная разница, — Пит качает головой, выражая несогласие, говорит, — Я завязал, потому что знакомый чувак на моих глазах откинул копыта, а ты, потому что сам пошел на такой шаг. — Вообще-то мне помогли друзья. Они увезли меня на лечение. — Ты же знаешь, человеку, который не собирается ничего менять, и трехметровая стена не помеха. Если бы ты не хотел, ты бы просто сбежал. Но ты поступил иначе. И это действительно о чем-то да говорит. Марк безразлично пожимает плечами, хотя внутри него что-то предательски екает. В рехаб его спрятал Мирон, и это все ещё вызывает одну только благодарность, но вот все то, что произошло в Питере и происходило на протяжении последних месяцев, очень трудно оправдать или объяснить. С одной стороны, ничего критичного не случилось, кроме того, что несколько месяцев Марк вроде как был куклой в руках умелого кукловода и строил общение, связь и отношения с Назаром на взаимном обмане. Тот ведь тоже по факту не виноват, что оказался в таком положении, но… Все это слишком сложно. Сколько бы Марк не пытался все разложить по полкам, что-то да выпадало, выбивалось из общей картины и не вставало на место. В Ярославле после всех открытий он почувствовал, что ему невыносимо находиться там, невыносимо думать, что было искренним, а что выгодным, потому сбежал. На самом деле он сам от себя не ожидал, что выбор падёт на Лондон, но вот он здесь, гуляет по старым улицам, вспоминает о прошлом и говорит с человеком из этого самого прошлого. И, что реально удивляет, все это не вызывает какого-то дикого и бесконтрольного страха, как предполагалось изначально. Грусть, тоску, немного тревогу, горечь, сожаление, вину и обиду, но точно не страх. Правда все это идёт вразрез с планом Марка обмозговать и проанализировать ситуацию, но ему как-то все равно. Успеется, у него есть время. Он спустя почти год вернулся в город, где похоронил свою юность. Имеет право заниматься той рефлексией, которая напрашивается сама по себе. Все остальное — потом. — Возможно, ты прав, — соглашается все же Марк, кивая самому себе, — Я уже действительно не видел смысла продолжать все это, поэтому и уехал в больницу. Перегорел, наверное. — А ещё ты очень изменился, — подмечает Пит, — В лучшую сторону, разумеется. Россия хорошо повлияла на тебя. — Скорее люди в ней. — Не без этого. Чем ты сейчас занимаешься, кстати? Пишешь музыку? Марка по-странному забавляет тот факт, что Пит помнит об его увлечениях, потому он вкратце рассказывает о том, чем живёт на данный момент. Про альбомы, синглы и концерты, про тур, про клипы и про команду, которую собрал вокруг себя. Пит слушает, то и дело улыбаясь, и Марк чувствует себя почему-то немного спокойнее, чем в самом начале этого разговора. Потому что озвученное вслух очень ярко иллюстрирует тот факт, что жизнь его и правда круто изменилась. В ней больше нет места грязи, деструктиву и наркоте, нет места одноразовым партнёрам, отчаянию и сомнительному окружению. В ней больше нет места ненависти к самому себе. Пит не оставляет это без внимания. — Поворот на сто восемьдесят градусов прямо-таки, — беззлобно усмехается он, — Ты стал очень рассудительным и даже взрослым. А помнится раньше первый лез на рожон и влетал в замес с ноги. Хотя твои дипломатические способности порою тоже было трудно переоценить. Все ещё не понимаю, как ты смог договориться с Дереком. Не поделишься тайной? — Дерек? — Марк вопросительно изгибает бровь, это имя ему почему-то ни о чем не говорит, — Кто это? — Да быть такого не может, чтобы ты его забыл, — Пит смотрит с изумлением, все же объясняет, — Ну помнишь, как-то по весне до нас в Баркинге доебался один тип? Он на Мартина ещё гнал, якобы тот толкнул его сестре хуевый товар, хотя Мартин в то время продавал только стимуляторы. Ну у него были какие-то накладки с драгдилером, он остатки держал при себе и ждал новый пак. А Дерек все равно люто моросил, говорил, что либо Мартин возвращает бабки, либо они будут решать вопрос по-другому. Он, блять, даже ствол вытащил, настолько угашенный был. — Бля, точно, че-то такое было, — Марк кивает, щёлкая пальцами, хмурится, — А я чё делал тогда? Тоже же вроде объебанный был? Воспоминание о том вечере действительно есть, но оно такое замыленное, что воспроизвести можно с трудом, и то лишь малую часть. Кажется, они выпили у Мартина и какого-то хуя поехали в Баркинг, там Марк вроде как оформил дорогу, либо же закинулся эмкой и конкретно так откисал. Это была чья-то хата, но чья именно, неизвестно до сих пор. И, да, был какой-то рамс, но кто, кому и какие претензии выдвигал, тоже сейчас уже не сказать наверняка. Во всяком случае Марк сделать этого не может, а вот Пит — вполне. — Ты успел нюхнуть кокса, — подтверждает он, — Тебя где-то носило, пока Дерек махал стволом и орал, как баба. Мартин пытался его успокоить, но дело все равно начинало пахнуть жареным. А потом ты зашёл к нам и спросил, в чем дело, и дальше уже Дерек говорил с тобой. Вы типа были в одной кондиции примерно, лучше друг друга понимали. Мы с Мартином пытались как-то встрять, мне лично не хотелось, чтобы кто-то из нас словил пулю между глаз, но в итоге вы с Дереком ушли в другую комнату. Ты ещё перед этим забрал у него ствол и отдал его мне, сказал, что сам во всем разберёшься. Было так-то страхово, когда вас не было целый час, я труханул. Но найти тебя не смог, а потом ты уже сам вернулся. — Бля, — Марк вздыхает, поморщившись, любопытствует, — Я реально под коксом смог успокоить другого объебанного чувака со стволом? Ты ничего не путаешь? — Даю слово, что так и было, — уверенно кивает Пит, — Более того, Дерек потом сам подошёл к Мартину, и они ещё раз спокойно перетерли и все утрясли, и только после этого я вернул ему ствол. Правда ты нам так и не рассказал, о чем вы с ним говорили, просто попросил не трепать об этом случае. Ты еще вкинул, что под маской «волка» спряталась типичная «хабалка», но я вообще не понял, что это значило. Как только Пит замолкает, в голове Марка на место встаёт последний паззл, и так хорошо спрятанный вещдок падает из шкафа со всеми уликами совершенного преступления. Да, точно, он вмазанный увидел, как Дерек трясет пушкой перед лицом Мартина, спросил, чё к чему, и увел его поговорить, потому что меньше всего хотел, чтобы все закончилось мокрухой. О чем Марк собирался пиздеть с объебанным психом, он сам не в курсе, у него была простая цель отвлечь внимание и не допустить кровопролития. А Дерек этот какого-то хуя поплыл при виде него, причем заметно так, отдал ствол и согласился перетереть наедине. Они пошли, кажется, в комнату на втором этаже. Или на чердак? Точно сказать не выйдет, слишком мутная картинка отпечаталась в сознании. Но куда-то они доползли, там Марк попытался донести, что Мартин реально не толкал никакой хуевый товар, но Дерек его не слушал. Он сказал, что либо он получит обратно довольно большие бабки, либо подтянет кентов и намотает вокруг шеи Мартина его же кишки. Правда ещё он предложил третий вариант, ему окажут услугу, и он милосердно закроет глаза на их небольшой конфликт. Марку так-то должно было быть похуй на этот рамс, в конце концов, не с него же требовали деньги и не ему грозились зарядить пулю в лоб, но он почему-то чувствовал необходимость прикрыть жопу своего драгдилера. Они вообще не были друзьями, вот совсем, но как-то все равно не хотелось кидать Мартина с этим дерьмом, потому Марк и спросил у Дерека, чего тот хочет. А он улыбнулся как последняя блядища и принялся расстёгивать ремень. Намек был вполне ясен, вот только соглашаться на такое было не то, что стрёмно, а непозволительно, сука. Марк, конечно, не отличался наличием большого количества мозгов и моральных ценностей, но у него всё-таки были границы дозволенного. Подраться — ладно, порамсить на тех, на кого рамсить не надо — тоже бывало, фасовать кокс — с натяжкой можно разок-другой, но подставлять жопу незнакомому чуваку — ни за что. Даже под веществами. Даже во избежание хуевых последствий. Просто нет. Потому что Марк считал себя кем угодно — торчком, алкоголиком, ничтожеством, психом, но точно не блядью. И он не собирался раздвигать ноги, чтобы исчерпать конфликт, высосанный из пальца. Он так и сказал — «Дерек, верно? Иди нахуй, Дерек. Ищи себе другую шлюху, а я даже за деньги трахаться с тобой не буду». А этот конченный ублюдок, иначе и не назовешь, ответил че-то вроде «ну так своди меня нахуй, и замнем, если не хотите залетных гостей в Ньюэме». Из услышанного Марк сделал два вывода: во-первых, ему предлагали роль актива, а во-вторых, их с Мартином и Питом кто-то пас, раз Дерек знал, что они не из Баркинга. А ещё он непрозрачно намекал, что квартиру тоже засекли, и туда в любой момент могут заявиться ещё более отбитые чуваки и устроить дестрой. Вариантов дальнейших действий, кстати, на этом фоне тоже было два. Первый — зарядить хорошенько Дереку в табло, найти Мартина с Питом, съебаться в Ньюэм и там залечь на дно, а потом и вовсе перебраться в другое боро. Второй — согласиться на эту ебаназию, быстро сделать свое дело и догнаться чем потяжелее, чтобы нахуй стереть из памяти этот день. У Марка был выбор, но выбор этот был призрачный. Он догадывался, что раз уж хату Мартина держали на мушке, то не получилось бы у них взять и замять все без шумихи и потерь. И хуй с ней с этой хатой, важнее было то, что от Марка тоже не отцепились бы так просто. Дерек за отказ почти наверняка стал бы выслеживать его и с немалой долей вероятности нашел бы то, через что мог навредить. Например, адрес маминого дома или квартиру Димы с Машей, фамилию в списках студентов колледжа, а уже оттуда место жительство Идана или Порчи. Как ни крути, выходило дерьмо собачье, и Марку не оставалось ничего, кроме как согласиться. Он решил, что, в принципе, ему насрать, не его же трахать будут, главное, чтобы своих не тронули. Правда перед самим действом он ещё выжрал полбутылки шнапса, и это помогло разрушить последний внутренний барьер, после чего и произошел сам секс. Марк ничего не запомнил, вот вообще. Ни одной детали, просто белое пятно между тем, как он снимал с себя штаны, и тем, как надевал обратно. Если бы в его организме не было столько всякой дряни, он бы наверняка отъехал от осознания случившегося, но в крови гуляли вещества и бухло, потому его даже не трясло. Осталось только мерзкое послевкусие, желание отмыться и свалить куда подальше, либо же добавить сверху ещё что-нибудь. Ещё было некоторое облегчение, когда Дерек, забрав свой ебучий ствол, исчез из поля зрения и больше в нем никогда не появлялся по какому-то счастливому стечению обстоятельств. Хотя нет, один раз Марк видел его в Редбридже, но они даже не поздоровались и прошли мимо друг друга. Дерек свое слово сдержал и больше не лез, на хату к Мартину никто не залетел, все свои были в порядке. Никому Марк о том, что было, разумеется, не растрепал, потому что не считал нормальным делиться подобным. А потом мозг вообще заботливо стёр эту сцену из сознания, вернее закинул ее куда-то далеко, настолько, что она даже не всплыла ни разу вот до этого момента. И теперь Марк тупо не знает, а че ему с этим делать вообще. Испытывает ли он отвращение к самому себе за тот случай? Да, есть такое. Но он поступил подобным образом только для того, чтобы обезопасить себя и окружающих его людей, на этом все. Конечно, это не улучшает ситуацию в глобальном смысле, однако есть хотя бы какое-то объяснение сделанному выбору. Жалеет ли он, что не пошел по другому пути развития событий? Скорее да, чем нет. На самом деле можно было попытаться вывернуть все в свою пользу и осадить Дерека, но башка вообще не варила, плюсом шло малое количество времени на размышления, действовать надо было как можно быстрее. Вернись Марк в тот день, он бы поступил иначе? Да. Однозначно. Как именно, он не знает до сих пор, но точно по-другому. Лишь бы не чувствовать себя поюзанным, хоть снизу и был не он. Снизу он вообще-то всегда был из искреннего желания, реже из-за превышения нормы алкоголя и веществ, но даже тогда в нем говорили банальные инстинкты, которым он повиновался. А сверху… Озаряет внезапно. Вот в чем дело. Вот почему его срывает с резьбы, вот почему он теряет контроль. Это на уровне бессознательного — что-то под сводом черепа хранит эмоции, чувства и потрясения того дня, и в определенные моменты начинает отключать уже сознательное, чтобы не повторить. Чтобы не было опять того гадского ощущения, которое осталось после инцидента с Дереком. Марка же и правда выносит только тогда, когда он сверху, снизу с ним таких приколов обычно не случалось. И вот ответ на вопрос, почему. Потому что однажды уже переебало. Психика не допускает реплея и отрубает пути адекватного восприятия. Этот раздражитель для нее слишком сильный, она отказывается его обрабатывать так, как надо. Идёт в отрицание — и Марк теряет нить с реальностью. Не всегда, кстати, и не так уж, чтобы с концами, но все же. Как, оказывается, все просто, блять. А ещё пиздел же, что нет никакого негативного опыта. Хотя нет, не пиздел, а сам не догадывался, что всё-таки есть. Просто замылился, затерялся где-то на периферии, там и остался. От греха, блять, подальше. Марк делает глубокий вдох, облизывает пересохшие губы. Так, нахуй сейчас об этом думать. Можно не вывезти, а поймать будет некому, пока лучше отложить. Не выкинуть, просто убрать на время. Потом, когда вернется в Питер, еще раз отрефлексирует и решит, как с этим быть. Обязательно решит. — Хоть убейся, я почти нихуя не помню с того дня, — без зазрения совести врёт он, стараясь не смотреть Питу в глаза, — Наверное, шнапс и кокс сделали меня неудержимым и очень убедительным, и я как-то уболтал Дерека не кидаться на пустом месте. — Быть может, — соглашается Пит, почему-то перестав требовать подробности, — В это просто поверить с учётом того, что он больше никогда не давал о себе знать. Ты умел уверенно подавать себя. — Я бы так не сказал на самом деле. — А я сужу со стороны. Из разговор заходит в тупик, Марк озирается, снова вздыхает и, поняв, что больше ничего уже не хочет узнавать, протягивает ладонь на прощание. — Я пойду, пожалуй, — говорит он, пожимая чужую холодную руку, — Был рад тебя видеть. Постарайся не срываться, жизнь от дорожки до дорожки — не лучшее, что может быть. — Я тоже был рад встрече, — отзывается Пит, пряча ладонь в карман джинс, — Заглядывай почаще. И удачи тебе с музыкой. Ты с ней вроде в ладах, не проеби свой талант. Они расходятся в разные стороны, Марк накидывает на голову капюшон, втыкает в уши наушники и включает в рандомном порядке плейлист для поездок. Ему нужно отгородиться от этих грязных воспоминаний, чтобы оставить силы на встречи с другими людьми, более важными и ценными. Потому что за этот день в нем наверняка пробудится ещё много чего, а так как он сейчас один, без очевидной поддержки в лице конкретного человека, ему нельзя перегружать себя. Марк все же намерен вернуться в Питер живым и здоровым во всех планах, так что он, пожалуй, сохранит душевное равновесие настолько, насколько это возможно в принципе. Либо же убьется в нули, сгорит дотла, но восстанет, блять, как феникс из пепла, и снова взлетит. И на этот раз, наверное, даже выше, чем до.

***

Остановившись возле дома, Марк нерешительно замирает, снимая с себя наушники и капюшон. Волнение подкрадывается незаметно и застаёт врасплох, потому он даже дыхание на секунду задерживает, рассматривая магнитом влекущую к себе дверь. Он все ещё не может сказать, что это его место силы, все ещё не может относиться к нему, как к островку покоя, но в груди все равно все вспыхивает от неочевидной, но такой трепетной радости. Марк понимает — дело не в этих стенах, что впитали в себя слишком много ругани и грязи, а в людях. Он по-настоящему сильно скучал по брату и, чего уж душой кривить, по маме тоже, потому и чувствует себя так, будто вернулся к точке старта спустя много лет. Сколько его не было то? Меньше года? А по ощущениям прошло несколько лет, если не больше. И вот это уже действительно удивляет. С глубоким вдохом Марк поднимается на крыльцо, жмёт на кнопку звонка. Он не знает, есть ли кто дома, позвонить так и не удосужился, в принципе телефон в последние сутки у него стоял преимущественно на режиме полета, потому сейчас ему остаётся только гадать, откроют ли ему. Время так-то раннее, Даня скорее всего ещё в школе, но мама, возможно, никуда не ушла. И если это так, то немного волнительно, какая будет ее реакция, потому что последний их разговор вживую прошел на довольно повышенных тонах с обеих сторон. Марк помнит четко фразу «тебе плевать на семью» и свой тихий ответ «это семье плевать на меня», после чего ушел и больше не возвращался. Теперь он вернулся. И очень надеется, что все ещё можно исправить. — Who's there? — тянет женский голос нараспев из-за двери. А в следующую секунду она распахивается, и на пороге оказывается мама. Она совсем не изменилась: такие же светлые волосы по плечи, такие же темно-карие глаза, такой же миниатюрный нос и тонкие губы, что и год, пять и десять лет назад. Разве что морщин стало чуть больше, но красоту это у нее не отняло. В голове Марка пролетает мысль, что, возможно, он влюбился в свою первую девчонку, ещё и потому что они с его мамой были чем-то похожи, но она исчезает очень быстро, а он, кое-как справившись с замешательством, говорит. — Surprise? Вопросительная интонация его самого удивляет, но он ничего не может с собой поделать. Сердце в груди пропускает удар, пока мама смотрит на него с примесью шока и неверия, а затем распахивает рот и шепчет. — Oh my God… В следующую секунду она делает шаг навстречу и утягивает его в объятия, встав на носочки. Марк теряется на мгновение, все же приходит в себя и, наклонившись, ловит ее в кольцо из своих рук, зарывшись носом в ее плечо. От нее пахнет лавандой и абрикосами, а ещё совсем немного ее любимыми вишнёвыми духами, от запаха которых у Марка начинает кружиться голова. Он жмурится, втягивая побольше воздуха, пытается как-то контролировать эмоции, но у него ничего не выходит. Потому что мама отстраняется, проводит ладонью по его щеке, растягивая губы в непрочной улыбке, и кидает взгляд, полный тепла и удивления. — Я безумно скучала по тебе. Марк сглатывает, ощущая, что в горле встал ком, шмыгает носом. — Не поверишь, но я тоже. Мама снова улыбается, внимательно рассматривая его с ног до головы, берет его за руку в странном жесте, хмурится отчего-то и неодобрительно качает головой. — Ты очень похудел, — говорит она, глядя теперь уже с долей беспокойства, — И как будто бы очень устал. Давно прилетел? — Вчера вечером. — Почему ты не позвонил? Я бы встретила тебя в аэропорту. — Я как-то внезапно сорвался, — честно признается Марк, плотнее стискивая в своей ладони тонкие женские пальцы, — Вообще не планировал, сразу после концерта дёрнул в Питер, а оттуда в Хитроу. Вчера забежал к парням, а утром решил навестить вас с Даней. Я ведь обещал приехать перед Рождеством, ну и… В общем так сложилось. Прости, если это слишком внезапно. — Брось, я очень рада тебя видеть, — отмахивается от сумбурных и определенно глупых извинений мама, — Правда Даня пока ещё в школе, но он скоро вернётся. Я позвоню ему, скажу, чтобы он сразу шел домой после занятий. Ты надолго прилетел? — Точно не скажу. — В любом случае здорово, что ты здесь. Марк заторможенно кивает, выражая согласие, хотя про себя думает, что нет, это вовсе не здорово, что он снова в Лондоне. Он вне всяких сомнений был рад повидаться с друзьями и встретиться с мамой, у него наверняка останутся только положительные эмоции после того, как он проведет время с Даней, но предшествующие события этому незапланированному визиту все еще беспокоят и лишают всякого покоя. Наверное, все эти тягостные думы как-то отражаются на его лице, потому что мама снова проводит свободной ладонью по его щеке и спрашивает. — Что произошло? Ты выглядишь подавленным. — Ничего такого, — отнекивается Марк, морщась, когда она разглаживает пальцем морщинку между его бровей, — Я просто… Устал, наверное. Перелет был сложный. Мама поджимает губы, явно не поверив ему, затем вдруг оживляется и недовольно восклицает. — Боже, я такая дура! Идём скорее домой, я как раз приготовила обед. Не давая ему возразить, она тащит его внутрь, закрывает дверь, и в нос ему тут же ударяет запах печеного мяса. И это как флэшбек на восемь, а то и десять лет назад, когда он возвращался со школы домой, а мама возилась на кухне вокруг плиты и, услышав, что кто-то пришел, звала обедать. Марк обычно отмахивался, потому что, во-первых, вскоре опять уходил гулять, а во-вторых, не особо ценил домашнюю стряпню. В те редкие моменты, когда он все же соглашался поесть, мама то и дело расспрашивала его о занятиях, о том, нашел ли он там себе друзей или новые увлечения. Марк толком ничего ей не рассказывал, потому что те истории ей слышать явно не стоило. Ну вот зачем ей надо было знать о постоянных драках, траве и агрессивных подростках, решающих все вопросы на кулаках? Наверное, все же не за чем. И, наверное, из-за этого они и начали отдаляться, потому что между ними пропала та тесная связь, что имела место быть в Хабаровске. Ее просто не стало, и спустя какое-то время они уже были не семьёй, а чуть ли не соседями. Делили жилплощадь, не делились ничем другим. Их единственным общим предметом внимания и любви был Даня. Больше ничего. — Мой руки и иди обедать, — велит мама, толкая ему домашние тапки, — Я наложу тебе поесть. Ты ведь никуда не торопишься? — Вроде нет. — Ну вот и отлично. Она уходит на кухню быстрым шагом, Марк провожает ее взглядом, вздыхает и кидает на пол рюкзак. Он снимает куртку бросает ее на вешалку, стягивает с себя обувь и ныряет в тапки, усмехаясь себе под нос. Казалось бы, столько лет мама живет в стране, где совсем другие правила и традиции, а избавиться от привычек так и не смогла. Ни в одном доме в Англии гостю не предложат тапки, не в каждом даже попросят снять уличную обувь, чего уж там. Это чисто по-русски: создавать чувство комфорта и уюта при помощи вот таких мелочей. У англичан с этим посложнее. Случайно Марк ловит свое отражает в зеркале в коридоре, вздрагивает. Видок, мягко говоря, хреновый. Глаза красные, от недосыпа мешки стали темнее, губы сухие, ещё и лицо будто бы осунулось. Понятно, почему мама решила, что у него что-то произошло. Потому что, во-первых, действительно произошло, а во-вторых, внешний вид говорит все сам за себя. Вот так скрывай не скрывай, а все равно всё очевидно. Догадаться, наверное, несложно. Он идёт в ванную, моет руки, озираясь по сторонам. Многое изменилось, мама все же закончила ремонт, как они и договаривались, и теперь жить тут куда комфортнее. Надо бы посмотреть, что происходит в других комнатах, особенно в спальне Дани, и по возможности помочь тут все подлатать. Вряд ли получится организовать переезд в ближайшее время, но если все пойдет хорошо, то и это Марк как-нибудь решит. Ресурсы его теперь не столь ограничены, да и работать он намерен много. Не прекращая оглядываться, он плетется на кухню, замирает на пороге, привалившись плечом к дверному косяку, и наблюдает за тем, как хлопочет мама. Она режет абрикосовый пирог и пританцовывает какой-то песне из радио, кажется, это группа All Saints, умудряясь ещё и подпевать. — The place where I wanna be — is the place I can call mine, — вторит она строчкам, доносящимся из динамика. Марка кроет как-то совсем уж неожиданно, он сам не понимает, как так получается. В горле встаёт ком, и в носу какого-то хрена тоже щиплет, он сжимает челюсть, чтобы не издать ни звука, и продолжает смотреть на то, как мама с увлечённым видом перекладывает кусочки пирога на тарелку, ловко орудуя деревянной лопаткой. Она вся расслабленная и домашняя в этой своей свободной голубой рубашке и черных широких брюках, такая же, какой была в Хабаровске, когда по воскресеньям с утра пекла блины и пела песни группы Мираж. Пока она отвлекалась, Марк незаметно стягивал с тарелки пару горячих блинов и сбегал к себе в комнату, слушая ее упрёки и просьбы нормально позавтракать со всеми, летящие в спину. Обычно на вторую или третью такую выходку мама принималась щекотать его и шлёпать полотенцем, смеясь и причитая на тему того, что вырастила нетерпеливого ребенка. Потом она сдавалась, усаживала его за стол и кормила, попутно продолжая возиться у плиты. И это так, сука, странно вспоминать об этом, хотя Марку казалось, будто все это он забыл давным давно, похоронив все теплое и светлое в пучине пережитых ужасов и кошмаров. Оказывается, оно живо в его сознании, просто спрятано глубоко, под слоем тяжести иных событий. И вот пожалуйста — достаточно увидеть что-то подобное, и до боли знакомые сцены всплывают наружу, лишая возможности свободно дышать. Марку не больно, но почему-то печально. Хотя помимо этой грусти под кожей разливается ещё и чертова нежность от внезапного осознания, что, может, не все ещё потеряно. Не все они ещё сгубили своими же руками, и что-то можно воскресить. Он ведь за этим приехал, верно? Починить то, что они когда-то сломали. Дать друг другу ещё один шанс. Мама, будто почувствовав его присутствие, оборачивается, выключает радио и кивает в сторону стола. — Сегодня в меню твои любимые фаршированные томаты, — сообщает она с очередной улыбкой, — И абрикосовый штрудель. Ты ведь не стал веганом, я надеюсь? — Россия не настолько меня помотала, — хрипло смеётся Марк, все же усаживаясь за стол, спрашивает, — Составишь мне компанию? — Ну если ты настаиваешь. Ее стряпня по-прежнему вкусная, настолько, что Марк, даже не будучи голодным, готов попросить добавки после первого же кусочка. Правда несмотря на это, еда его по-прежнему интересует мало, он больше задается вопросом, с чего вообще начать разговор, но мама берет эту задачу на себя. — Расскажи, как твоя жизнь, — просит она, наливая в стакан воды, — Твой тур уже закончился? Ты вроде бы говорил, что у тебя ещё много работы до февраля. — Основная часть тура закончилась, — подтверждает Марк, продолжая рыться в своей тарелке, — Ну та, которую мы катали по России. Осталось два концерта в Киеве и Минске, но они будут в конце января. Работа у меня в любом случае закончится не скоро, я планирую писать новую музыку и проводить съемки. Ну я вроде рассказывал, что Мирон позвал меня к себе на лейбл, так что дел и правда много. Но в Хабару я все ещё не против сгонять. Если ты не передумала. — Я только за, — мгновенно отзывается мама, — Мы уже говорили с Даней и его куратором в школе, думаю, у нас получится съездить на недельку. А ещё я звонила Люде. Ну моей двоюродной сестре. Она сказала, что будет рада видеть нас в любое время. Летом предлагала выбраться на Ванино, если вырвемся к ней в июле. — Лето под большим вопросом, — вздыхает Марк, — Я бы с радостью, но в сезон я дальше Питера выехать не смогу. Там фестивали, сольники, съёмки всякие и… Ну ты поняла. Зимой с этим попроще. Мама кивает, будто действительно понимает, о чем идёт речь, пьет воду, трёт пальцами шею, и как-то становится понятно, что они оба не знают, как строить этот разговор. Рано или поздно обсуждение светских тем подойдёт к концу, и им придется озвучить вслух то, что их обоих так или иначе беспокоит. Оттягивать можно сколько угодно, они и так этим занимались не один год, но Марк честно устал. Ему страшно хочется взять и оторвать этот пластырь, даже если чревато это будет острой болью. Зато потом станет легче, потом они хотя бы будут иметь представление, а как дальше, а не висеть в этой неопределенности и барахтаться в болоте недомолвок. От этой мысли решимости прибавляется, и Марк, недолго думая, выпаливает. — Объясни, почему ты выбрала отказаться от меня, вместо того, чтобы поддержать. Вздрогнув словно от пощёчины, мама часто моргает, прочищает горло и, кинув испуганный взгляд, принимается комкать в руках края своей рубашки, позабыв о еде в своей тарелке. — Я не… — запнувшись, она замолкает, делает ещё глоток воды и все же продолжает, — Ты прав. Я действительно не поддержала тебя, хотя должна была. Это было моей самой большой ошибкой. Я очень испугалась того факта, что ты начал употреблять наркотики, но вместо того, чтобы помочь, осудила тебя. Хотя в этом была и моя вина тоже. Если бы я уделяла тебе больше внимания, до такого бы не дошло. Прости. — Я ведь приходил домой не один раз, — тихо говорит Марк, рассматривая свои руки под столом, — И ты видела, что мне действительно было плохо. Неужели тебе было настолько все равно, что… Что ты ни разу не предложила мне свою помощь. Сколько я себя помню, ты всегда закатывала скандал, а я всегда надеялся, что ты просто… Не знаю. Утешишь меня что ли. Поговоришь, скажешь, что ты рядом, или просто попросишь остановиться. Но ты ни разу не сделала этого. — Я просила тебя прекратить, — слабо возражает мама, — Я говорила, что до добра это не доведет, но ты не слушал меня. Я понимаю, что ты не мог услышать. Мне надо было действовать иначе, но мне не хватило на это смелости. Прости, Марк. Мне очень жаль, что все так вышло. Прикрыв глаза, Марк шумно сглатывает, чувствуя, как в груди щемит сердце. Ему нужны не извинения, нахуй их вообще. Ему нужны объяснения, почему самые, казалось бы, родные люди отказались бороться за него и опустили руки. Почему Дима, даже, блять, не седьмая вода на киселе, вытаскивал его из притонов, почему Маша ухаживала за ним во время отходов, почему Идан вез его в ту ночь в больницу, почему Порчи договаривался с руководством колледжа на академический отпуск. Почему парни из Грин Парка подчищали за ним после того, как он вышел из наркотрафика, почему Мирон платил за его лечение. Почему те, с кем он не связан кровными узами, не отвернулись, а помогли, поставили на ноги и дали пинка под зад, почему они заменили ему семью, которая не сделала ровным счётом ничего. Страх? А разве, блять, друзьям не было страшно? Разве сам Марк не испытывал ужас от происходящего? Ещё как, сука, они все вспоминают о тех временах, как о худших в их жизни. Но ведь это не стало причиной сдаться и сложить оружие. Это стало причиной приложить ещё больше усилий, чтобы спасти его. Но почему эти усилия не приложила мама? Почему? — Я признаю свою ошибку, — будто прочитав его мысли, шепчет она, — И я не вижу этому оправданий. Я должна была помочь тебе, должна была отдать тебе все свои силы. Но я не справилась. Я была плохой матерью, Марк, и мне безумно стыдно за это. А ещё мне было безумно страшно смотреть на то, как ты убиваешь себя, и из-за этого я так негативно реагировала на все. Чтобы не чувствовать свою вину, я пыталась переложить ее на тебя, и это было неправильно. Это было проще, чем взять на себя ответственность, поступать подобным образом было отвратительно с моей стороны, но я правда не знала, как мне быть. Все, чего я хотела, чтобы с тобой все было в порядке. Но я ничего для этого не сделала, хотя могла. Прости меня. Если сможешь, прости. Прозвучавшие слова бьют наотмашь, Марк не выдерживает, прячет лицо в ладонях. Ему столько лет казалось, что это он какой-то не такой, что его отбраковали, потому что он не заслужил, сука, поддержки, но это было не так. Мама обвинила его во всем, потому что не могла признать свою ошибку, потому что не решалась взять на себя часть ответственности и избегала ее любыми способами из-за страха. Господи, сколько всего она ему наговорила в тот период, даже вспоминать страшно. Сравнивала с отцом, повторяла, что он себя сгубит такими темпами, что у него ничего не получится, если он не остановится, плакала и нередко кричала, что он все потеряет однажды. Так ведь и случилось, он действительно потерял. Не все, конечно, но кое-что поистине важное — семью. Живую, блять, семью, которая не попыталась даже вытащить его из этого кошмара, которую заменили в итоге друзья, даже находясь в тысячах километрах от него. Рядом с которыми он и нашел свое место, потому что до сих пор дом Маши и Димы называет своим домом. В котором его всегда ждут, в котором его всегда примут, несмотря ни на что, в который он может прийти с любой хуйней, зная, что его не оставят одного. В котором его не осудят и не назовут пропащим. В который он готов возвращаться без страха. А сюда — нет. Сюда он приехал только после того, как снова произошел пиздец, а до этого — ни ногой. Потому что не верил, что ждут. Не верил, что не откажутся, блять, снова. Сделав глубокий вдох, Марк отнимает ладони от лица, открывает было рот, чтобы сказать хоть что-то, и давится воздухом. Он не знает, что ему говорить. Мама признала, наконец, что ошиблась, но достаточно ли этого, чтобы идти дальше? Хватит ли этого, чтобы забыть обо всей, наверняка взаимно причиненной боли? Самое забавное, что ими обоими ведь руководил страх. Мама боялась того, что не в силах что-либо контролировать, что влияние ее давно ослабло, Марка пугало, что он приближает себя к краю и не может притормозить. Может, будь она чуть решительнее, может, будь он чуть стабильнее, все бы вышло иначе. Но они оба не справились, и вот к чему это привело. К пропасти. В огромной, сука, пропасти между ними. Мама тихо всхлипывает, невольно привлекая к себе внимание, вынимает салфетку из салфетницы и, отвернувшись, дрожащими руками стирает слезы со своего лица. Марк пялится на нее, не понимая, почему она плачет, осторожно тянет за плечо. Мама награждает его взглядом, полным раскаяния и печали. — Мне так жаль, дорогой, — повторяет она неровным голосом, — Мне так жаль, что я не смогла сделать все правильно. Что я оставила тебя одного с этим ужасом и даже не попыталась тебе помочь. Если бы я могла отмотать время назад, я бы поступила иначе и ни за что не отвернулась бы от тебя. Прости, я понимаю, что тебе неприятно слышать эти слова, но… Я очень люблю тебя. Ты можешь мне не верить, но я правда люблю тебя. И желаю тебе только лучшего, хоть и нередко тебе может казаться иначе. — Мам, не плачь, пожалуйста, — Марк нервно сглатывает, вынимает ещё салфетку и собирает ею слезы на лице напротив, — Не надо. Все в порядке. Этот кошмар закончился, тебе… Нам. Нам больше нечего бояться. Я уже никогда не вернусь к наркотикам, это пройденный этап. Больше я не допущу подобной ошибки. — Я не должна была заставлять тебя проходить все это одного, — лепечет мама, обхватив его запястье пальцами, — Я чуть не потеряла тебя из-за собственной глупости. Я верю, что ты больше к этому не вернёшься, ты у меня очень сильный. Но мне безумно жаль, что тебе пришлось стать таким. Подавшись вперед, она кладёт руку ему на плечо и целует в макушку, Марк же замирает, не в силах пошевелиться, комкает салфетку и со вздохом обнимает ее за спину. Будь его воля, он бы тоже повернул время вспять и не допустил всего того, что было, но это невозможно, потому ему остаётся принять прошлое и двигаться дальше. А чтобы это получилось, чтобы этот ебаный груз больше не тащил его на дно, ему надо скинуть его и налегке идти вперёд. Потому что проделанный путь не был простым, был жутким даже, но все ведь было не зря, и Марку не хочется, чтобы все старания прошли даром. Напротив, в нем кольцуется потребность изменить вектор развития событий, закрыть этот пробел, что зияет дыркой в груди. А для этого ему нужно не так уж и много на самом деле — простить. Отпустить ту обиду, что живёт в нем с давних пор, и не вспоминать о ней больше. Сложно ли это? Пиздец как. Но ради себя, ради своей семьи, с которой ещё можно попробовать восстановить общение, он постарается. Потому что мама раскаивается искренне, Марк чувствует. Она не лжет и не давит на жалость, она честно говорит, что была неправа, и она, кажется, тоже хочет все исправить, но не знает, как ей это сделать. Наверное, имеет смысл сделать шаг навстречу. Имеет смысл дать ей и себе шанс на исцеление от прошлых погромов. Марк не поверит, если кто-то скажет, что ей не было больно. Потому что было, потому что он тоже не святой и порою выкидывал такое, что волосы дыбом вставали, потому что из-за него домой даже наведывались копы, и это не могло не пугать. Как не могло не пугать его поведение, когда он заявлялся бухой в хлам или объебанный и начинал кидаться словами, как гранатами. Их обоих это сломало, но в разной степени. А теперь пришло время чинить. Спустя пять лет уже пора, наверное, сделать это. — Ты тоже прости меня. За все, что было. Я не хотел причинить тебе боль, но не знал, куда деться от своей. Мама вздрагивает всем телом, отстраняется и смотрит с чудовищной печалью, убирая с его лба упавшие пряди волос. Ее лицо освещается грустной улыбкой, глаза блестят от слез, и голос тоже звучит неровно. — Тебе не за что извиняться, — тихо говорит она, — Ты искал утешения, а получил от меня только порицание. Хорошие матери так не поступают. Но я рада, что ты справился. Я очень тобой горжусь. Марк изломано улыбается в ответ, кивает. Вот это «я очень тобой горжусь» — то, что он мечтал услышать от нее лет, наверное, с пятнадцати. Отчасти это то, ради чего он продолжал ебашить и работать на износ, ради чего он прогрызал себе путь к признанию и популярности, чтобы показать — он может, черт побери, добиться успеха и взорвать. На том, на что никто не ставил. На его, как все говорили, несерьёзном увлечении. С его хуевым стартом и темным прошлым. И сейчас, достигнув этой, казалось бы, непокоримой высоты, он почему-то не чувствует удовлетворения как такового. Не в том смысле, что ему плевать на эти слова, а в том, что получил он намного больше, чем признание своих талантов. Его перестали винить во всех бедах, его больше не делают козлом отпущения. Его, наверное, даже принимают таким, какой он есть, и это куда ценнее всего остального. Конечно, пройдет немало времени, прежде чем они научатся снова бесконфликтно взаимодействовать и общаться, как нормальная семья, но начало ведь положено. И эта внезапная поездка даст не только возможность проветрить голову, но и закрыть кучу гештальтов. И один из них теперь уже не поддувает. Видел бы его Мирон — охуел бы. На этой мысли Марк сникает, гонит ее подальше. Потом. У него нет на это ресурсов сейчас. Мама замечает что-то, ловит его лицо в свои ладони и, чуть нахмурившись, спрашивает. — Что у тебя случилось? Почему ты так неожиданно прилетел? — Все в… — Нет, не говори, что все хорошо, — перебивает она его, — Я вижу, что что-то случилось. Как бы там ни было раньше, я все ещё твоя мама, и я чувствую, что что-то не так. От чего ты бежишь? Она невольно попадает в цель, Марк застывает и забывает сделать вдох. Что ж, пожалуй, мама действительно хоть сколько-то знает его, раз смогла догадаться, что не все в порядке. Он ведь и правда сбежал, не справившись с тем, что так внезапно свалилось на голову, как снег в июле. Но Марк не знает, как рассказать об этом, не знает, стоит ли ему это делать. Между ними нет безусловного доверия, и это сбивает с толку, не позволяет взять и вывалить все без раздумий. Потому что нельзя будет обрисовать одну только ситуацию в Ярославле, придется кидать все карты на стол для понимания общей картины. И про синдром, и про обман с обеих сторон, и про связь, и про Назара, и про их отношения. Это все слишком… Просто слишком, наверное. Марк не уверен, что маме нужно это знать. Во всяком случае сейчас. Но она считает иначе. — Я понимаю, что ты боишься довериться мне после всего, что было, — с некоторой горечью заявляет она, убирая руки с его лица, — Но я не хочу, чтобы ты нес свой груз один. Если я могу чем-то тебе помочь, то скажи, и я правда постараюсь. Только, пожалуйста, не держи все в себе. — У меня… Произошла неприятная ситуация, — подбирая слова, все же признается Марк, — Я чуть не потерял голову от эмоций и рванул сюда. Наверное, ты права, и я действительно сбежал. Решил, что так будет лучше, но теперь уже ни в чем не уверен. Даже в самом себе. — Почему не уверен? — осторожно уточняет мама, — Допустил ошибку? — Нет, я… Я ошибся, да, но не в том плане, в котором можно подумать. Я запутался. В себе и людях вокруг. Отодвинув в сторону тарелки, Марк обессиленно опускает голову на стол и поворачивается лицом к маме. Она внимательно рассматривает его, запускает руку ему в волосы и, пригладив их назад, снова задает вопрос — В чем ты ошибся? В человеке? — Нет, — подумав, отвечает Марк, — Ну я считаю, что нет. Я… Скрывал правду от него долгое время, а он скрывал ее от меня. И все, что происходило между нами, завязалось на взаимной лжи. Потом я признался, он вроде бы признался тоже, но позавчера я узнал, что он продолжал врать. Ну человек этот. И это потрясло меня. Настолько, что я, блин, взял билеты в Лондон и прилетел первым же рейсом, хотя до этого даже думать об этом не мог. — Тебя задело, что он врал тебе? — спрашивает мама. — Скорее да, чем нет. Но это вроде как была ложь во благо. Меня не хотели обидеть, просто… Наверное, не было других вариантов. Поэтому все вышло вот так. — Но это все равно обидело тебя, верно? Марк вынужден признать, что да, обидело. Пиздец как обидело, даже с учётом понимания, почему Назар поступил подобным образом. У него ведь и правда не было особо выбора, пан или пропал, и он сделал тот, который обезопасил бы от самого негативного исхода — смерти. Во всяком случае так казалось ему, он же не мог знать, чем все это обернется. Он хотел помочь, и у него это даже получилось. Марк же, в конце концов, вышел в ремиссию и решил многие свои проблемы, а не будь Назара, не прими он участие, ничего бы не выгорело. И это все действительно хорошо, но, черт, ложь во благо так и не стала приятнее из-за того, что цели были высокие и чистые. Как ни крути, как не оправдывай, вышла хуйня. Вот только Марк почему-то не может взять и послать всех обманщиков к черту, не может, и все тут. Потому он, наверное, и свинтил. Не хотел чувствовать себя слишком уязвимым. Не хотел давиться пониманием, что не знает, как ему быть. — Да, наверное, — соглашается он, — Но моя обида не настолько крепкая, чтобы разорвать все связи. И это, если честно, не даёт мне покоя. Знаешь, я как будто застрял на перепутье и понятия не имею, куда идти дальше. Потому что На… Этот человек сделал для меня много всего. Можно даже сказать, что отчасти благодаря ему я сейчас сижу здесь, а не напиваюсь в Питере. Из-за его влияния во мне многое изменилось. Ну мне так кажется. И за это я ему благодарен. — Но и простить ты его не можешь, — подмечает мама, — Во всяком случае сейчас, раз ты сидишь здесь, а не говоришь с ним. — Вроде того. — Мы говорим про Мирона? От шока Марк аж воздухом давится, прочищает горло и, отведя взгляд в сторону, поджимает губы. По его реакции мама, похоже, понимает, что угадала, потому говорит следующее. — Он всегда оказывал на тебя большое влияние, — объявляет она абсолютно спокойным тоном, — Признаться честно, я даже какое-то время думала, что ты… Ну вы… Ну что ваши отношения не совсем дружеские. — Чего? — удивляется Марк, да так, что даже садится прямо, глядя на нее с толикой возмущения, — Мам, нет, ты что! Я и Мирон… Нет, забудь вообще. Мы всегда были просто друзьями, он мне как брат, и… В общем нет. Ничего такого, о чем ты могла подумать. — Как скажешь, — невозмутимо пожимает плечами мама, — Но со стороны всегда было заметно, что у вас очень… Тесная связь. Не такая, как с Димой или Иданом. С Мироном ты всегда становился ведомым что ли. — Я просто равнялся на него. Мне нравились его музыка и его мысли, он был старше и умнее, и, конечно, оказывал на меня определенное влияние. Но это не было слепым обожанием или… Ну что ты там ещё подумала. Просто дружба и схожие взгляды на жизнь. — Пусть так. Марк честно не в курсе, с чего вообще у мамы возникли мысли, будто он был влюблен в Мирона, и узнавать, если честно, не хочет. Да ну его нахуй, думается ему, уж такие открытия ему точно не нужны. Потому что к Мирону у него всегда были уважение, дикая приязнь, привязанность и огромная благодарность, но ничего более. Никаких романтических чувств, взаимных и не очень, и слава Богу. Запасть на этого жида означало бы подписать себе смертный приговор, блять, потому что он крайне… Неоднозначная личность. Как друг — охуенный, без базару, но как партнёр… Марк снова тяжело вздыхает. На Мирона он тоже обижен, но тоже не настолько, чтобы послать нахуй. От этого сложно. — И все же дело в нем, правильно? — не сдается мама, — Что такого он от тебя утаил? — Правду, — усмехается Марк и, почувствовав, что больше не может жонглировать словами, добавляет, — Не только он, но и ещё один человек. Они сплели за моей спиной союз, оба врали мне, но при этом не преследовали какие-то стрёмные мотивы. Они… Хотели как лучше, наверное. А получилось как всегда. И я не знаю, чё мне с ними делать теперь. — А кто второй? Тоже кто-то из твоих друзей? — Нет, это… — Марк сбивается, жмурится и сдается, — Это мой истинный. Его зовут Назар. — Оу. Повисает молчание, Марк слушает лай собак за окном, разглядывает стену напротив. Он не испытывает сожаления, что не придержал в себе, но и не чувствует облегчения тоже. Чтобы оно пришло, нужно рассказать все от и до, погрузиться в детали, рассмотреть все со всех сторон, но этого он делать не хочет. Не хочет грузить маму подробностям, да и вообще, должно же у него быть что-то личное. Но и отступить теперь выйдет вряд ли, он уже спустил курок, и теперь что-то ему придется выдать. Правда мама отчего-то решает пойти по другому пути. — Давай обобщим, — предлагает она, — Мирон и твой истинный скрывали от тебя какую-то правду тебе во благо, а потом ты узнал об этом, не справился с эмоциями и прилетел сюда, чтобы… — Проветрить мозги? — предполагает Марк, когда мама замолкает, — Я на самом деле не знаю, почему сорвался. Ну я вышел из отеля после разговора, купил билеты, отыграл концерт в Ярославле и сразу же улетел в Питер. Не думал типа, вот вообще. Как будто на подкорке где-то сидел план действий, я уже тупо его реализовывал. — Значит, в этом была потребность, — важно изрекает мама, — Просто этот случай заставил тебя к ней прислушаться. Это как выход из зоны комфорта. Как только ты её покидаешь, ты понимаешь, что надо решить что-то, что давно не давало покоя. И только после этого возвращаешься в нее. — Мне бы в нее хотя бы войти, — невесело усмехается Марк, опираясь локтями о стол, — Но доля правды в этом есть. Либо я просто психанул и спрятался от всего мира. — А этот Назар. У вас с ним связь, получается? Марк беззвучно фыркает себе под нос. Ну да, связь. А ещё музыка, клипы, тур, обещания, долгие взгляды, мимолётные прикосновения, взаимная поддержка, непростые разговоры и отношения. Вполне неплохие, возможно, даже крепкие. Счастливые в какой-то степени, хоть и стартанули криво и косо. Вот только если бы дело было лишь в сложном начале, было бы проще. Но на протяжении всего времени была ложь, обоюдная, потом односторонняя. И это та самая ложка дегтя в бочке меда, от которой привкус у всего остаётся горький. В гримерной Назар повторял, что это все не было фарсом или пиздежом, что его чувства настоящие, не фейковые, что он не хотел так поступать, и Марк хочет ему верить, но… Ему физически сложно думать о том, что теперь будет. Как ему относиться к Назару? А к Мирону? Что нужно сделать, чтобы не чувствовать себя настолько потерянным? Он не знает. И, наверное, не узнает, пока что-то или кто-то не даст ему ответ. — Да, связь. А ещё я с ним давал концерты. Ну это был наш совместный тур. — Вот оно как, — вздыхает мама, подперев щеку ладонью, — А вы с ним… Ну… Она неопределенно взмахивает второй рукой в воздухе, явно пытаясь этим жестом дать понять, что имеет в виду, и Марк устало прикрывает глаза. С одной стороны, мама живёт в Лондоне уже больше десяти лет и успела привыкнуть к однополым парам, с другой, она по-прежнему человек, выросший в Советском Союзе, и неясно, как ко всему этому относится. Если она узнает, что ее сын встречается с парнем, она сильно разочаруется? Хотя после того, как этот самый сын оказался наркоманом, вряд ли что-то ещё сильно удивит или расстроит. Уж лучше нетрадиционные отношения, чем героин по вене. Марк едва заметно кивает. — Да. — Ясно, — тянет мама, принимая нечитаемое выражение лица, — Тебе с ним хорошо? Ну помимо тепла. Или ты с ним только из-за связи? — Да, хорошо, — повторяет Марк, — Связь тут вообще не играет роли как таковой. Ну почти. Во всяком случае я перестал ее превозносить так, как раньше. — А в чем тогда проблема? Кто бы знал. — Во лжи. Не соврал. — Во благо? — мама вопросительно изгибает бровь, — Она оказалась настолько ужасной, что ты покинул Россию, в которую так рвался? — Не совсем, — уклончиво отвечает Марк, — Она была… Во благо, да. Я бы не сказал, что этот обман какой-то совсем уж хреновый. Ну вреда он мне вроде как не причинил. В глобальном смысле. — А польза была? — Скорее да, чем нет. — Тогда почему ты так мечешься? Марк бы хотел иметь ответ, но увы, он сам в душе не ебет, почему его так штормит. Внутри него, несмотря на все факты и доказательства, зреет сомнение, а точно ли Назар не начинал все это из жалости. Точно ли ему все это было так же нужно, как и Марку, или все же нет. Да и вообще, как он себе представлял дальнейший ход событий? Неужели он думал, что весь этот пиздеж не повлияет ни на что? Если да, то это странно. Как странно и то, что Назар, имея кучу возможностей, ни разу не решился признаться, а продолжал врать. Марк бы так, наверное, не смог. Его бы просто прорвало, потому что он про синдром то молчал кое-как и то, потому что боялся все проебать. Хотя по сути Назар тоже взращивал в себе этот страх, наверное, он думал, что после его слов все полетит в бездну, а их положение было шатким, потому он и не шел на риск. Марк ведь и правда вел себя так, что было трудно понять, какие мотивы он преследует, ещё и Мирон хуйни наплел, да и в целом… Сложно. Очень сложно. И прийти в какому-то выводу не получается никак. А прийти надо, потому что вечно висеть в неопределенности не выйдет. Ствол же уже заряжен, и либо выстрел, либо предохранитель. Нельзя вечно прицеливаться, рано или поздно придется спустить курок. Или же опустить оружие. Пока Марку под силу только сидеть и ждать невесть чего. — Потому что я не знаю, че мне с ними делать, — честно отвечает он, — Можно простить, а можно послать, и оба эти варианта мне не нравятся по разным причинам. Первый, потому что я не забуду об обмане и буду вечно ждать подвоха, а второй, потому что я дорожу этими людьми и понимаю, что их вина не абсолютна. У меня такое впечатление, что передо мной весы, и ни одна чаша не склоняется, сколько не подкидывай аргументы. Это очень… Выматывает. — А они признали, что виноваты перед тобой? — интересуется мама, — Или эту ложь совсем никак не простить? — Назар признал, — кивает Марк, — А Мирон… Он считает, что так было нужно. Я ему звонил, пытался спросить, какого хрена, а он начал раскидывать меня по фактам, и я в итоге сбросил. Если честно, где-то он был прав, но ощущение все равно немного гадское. Хотя без его вмешательства я даже не знаю, как сложилось бы в итоге и сложилось бы вообще. Наверное, нет. — Боже мой, я теперь тоже запуталась и ничего не понимаю. Они переглядываются, синхронно заходятся смехом. Блять, ну в самом деле, тут не разобраться вот так, тем более не имея доступа к деталям. Марк бы, возможно, и рассказал все в подробностях, но он не хочет говорить про синдром и откаты, это не слишком приятная информация, к тому же мама может начать переживать. Нет, от греха подальше лучше молчать и решать все как-то самому. Она выслушала, и этого хватило, чтобы немного полегчало. Совсем чуть-чуть, конечно, впереди ещё долгий анализ и подведение итогов, но это уже что-то. — Я не знаю насколько важно мое мнение в этом вопросе, но я бы не рубила с плеча на твоём месте, — успокоившись, говорит мама, — Лгать плохо, но иногда люди допускают ошибки. Вряд ли Мирон или Назар хотели обидеть тебя, возможно, у них просто не было другого выхода. Если они действовали во благо, значит, они правда ценят тебя и теперь очень жалеют о том, что поступили подобным образом. Конечно, решение за тобой, но тебе стоит хорошо подумать, прежде чем принимать его. Потерять человека очень просто, а вот вернуть бывает тяжело. Или даже невозможно. В этом есть доля истины, разумеется, потому что мама на себе почувствовала все то, о чем говорит. Они ведь действительно проебали немало, и чудо, что не целиком и полностью. Сейчас у них есть возможность на исправление, и ею стоит воспользоваться. Понять все поступки Марк не сможет, но простить очень постарается, потому что… Ну это же мама. Факт кровного родства не позволяет закрыть на все глаза, но вот ее искреннее сожаление и желание все изменить — вполне. Судьба, может, не разменивается на вторые шансы, но Марк предпочитает их давать. Потому что терял он достаточно, теперь намерен приобретать. Чинить, строить, собирать. Разрушений ему хватило, и в них нет никакой романтики, только боль. В эпоху уничтожения очень хочется создавать. Хотя бы то, что зависит от него самого. — Я подумаю над этим, — обещает он, — Во всяком случае спешить с решением не стану. — Думаю, так будет правильно, — кивает мама, — Будешь добавки? Ее внезапное переключение забавит, Марк не сдерживает улыбки и все же соглашается на ещё одну порцию. Пока он ее уминает, мама заваривает чай и, колдуя над пресс-френчем, неожиданно говорит про Мирона. — Когда тебя увезли в больницу, он приходил сюда, — сообщает она, — Попросил после выписки поговорить с тобой и убедить вернуться домой. Мирон был убежден, что Даня сможет удержать тебя от срыва. — Даня? — переспрашивает Марк, — Каким образом? — Не напрямую, — объясняет мама, ставя на стол дымящиеся чашки, — Скорее забота о нем. Как говорил Мирон, если бы твое свободное время было занято братом, то чувство ответственности не позволило бы тебе снова вернуться к употреблению. Он считал, что это как-то поможет тебе. Что ради Дани ты бы взял себя в руки. Я сказала ему, что ничего не могу обещать, и тогда Мирон попросил меня не трусить. Ты бы знал, как я была возмущена. Сейчас я понимаю, что он был абсолютно прав, но тогда его слова меня задели. Не будь я такой глупой, я бы воспользовалась его советом. — И чем все закончилось? — Тем, что Мирон ушел, — просто отвечает мама, опускаясь на свой стул, — Попросил хорошо подумать над своими словами и сказал, что Дима и Маша в любом случае за тобой присмотрят. После твоей выписки я и правда собиралась с тобой поговорить, но… Ты помнишь, что было. Марк кивает. Да, прекрасно помнит. После лечения он первые пару дней зависал у Димы с Машей, потом поехал домой и случайно столкнулся с отцом. Разумеется, они оба не были особо рады встрече. Разумеется, они поругались. Разумеется, отец сказал на метр не приближаться к Дане, чтобы не дай Бог Марк не причинил ему вреда. Разумеется, после такого он и не думал возвращаться домой на постоянку. Мама, конечно, пыталась их успокоить, говорила, что им всем нужно остыть, и вообще, никто никому ничего не должен запрещать, но все это ушло куда-то в пустоту. Марк недолго побыл с Даней, забрал что-то из оставшихся вещей и свалил обратно к Диме. Домой после того инцидента он приезжал не слишком часто, ночевал так и вовсе по особым случаям. Только ради брата. Все ради него одного. — Давай не будем вспоминать об этом, — предлагает он, — Я до сих пор не в восторге от того, что делал отец, но готов молчать, пока он общается с Даней. — Как скажешь, — легко соглашается мама, явно не горя желанием поднимать очередную острую тему, — Ты останешься на ночь? Я могу постелить тебе в гостиной, если хочешь. — Наверное, я все же поеду к Дарио, — заметив, что мама сникла после его слов, Марк спешит добавить, — Но я обязательно загляну ещё. Либо можем съездить куда-нибудь вместе. Мама расплывается в улыбке, которую прячет за чашкой, толкает к нему тарелку с пирогом и неожиданно спрашивает. — А ты покажешь мне фотографию Назара? Сделав было глоток чая, Марк давится им, заходится кашлем и вскидывает удивленный взгляд. Мама не теряется. — Мне просто стало интересно, как он выглядит. — А тебя не смущает тот факт, что… — Марк хмурится, все же договаривает, — Ну что он не только истинный? — А должен? — вопросом на вопрос отвечает мама, — Ты взрослый парень и сам решаешь, с кем тебе быть. Я могу либо принять, либо не принять. Второе, как показала практика, заканчивается плохо, поэтому я выберу первое. Мне хватило времени, чтобы понять, что из-за моей опрометчивости и трусости я чуть не потеряла тебя. И повторять это я не собираюсь. Марка будто флэшбекает в Красноярск, где Назар говорил ему почти то же самое. «Могу только принять или не принять. Я выбираю первое, потому что ты мне дорог». Кажется, это было недели две или три назад, но по ощущениям прошел год. Время действительно перестало восприниматься адекватно, странно это. — Если ты настаиваешь, то покажу. — Спасибо. — А скоро Даня вернётся? — уточняет Марк, вспомнив вдруг, что хотел бы заскочить в ещё одно место, — Мне ещё кое-куда надо заглянуть. Но не сейчас, попозже. — Думаю, где-то минут через двадцать, — прикидывает вслух мама, взглянув на настенные часы в виде тыквы, — Хотя, возможно… Она не договаривает, хлопает входная дверь и из коридора доносится знакомый до боли голос. — Я дома! Марк не успевает подумать, вскакивает со своего места и выбегает из кухни, налетает случайно на Даню, не даёт ему сказать и слова и сразу же утягивает в крепкие объятия, отрывая от пола. — Hey, bro! Даня, опешив, висит в его руках безвольной куклой, но быстро приходит в себя, смеётся и начинает брыкаться. — Ты чертов обманщик! — кричит он с примесью восторга и негодования, — Ты говорил, что не приедешь до Рождества! Ты что, специально так сказал? — Конечно, — откровенно поддевая, ржёт Марк, выпускает все же Даню на волю и ворошит его по темным волосам, — Собирался устроить тебе сюрприз. Ты что, не рад? — Да как я могу быть рад, если ты даже не предупредил меня, что приедешь? Я бы ничего не планировал на каникулы, если бы знал. Ты грёбаный ма… За спиной раздается учтивое покашливание, это мама намекает не слишком то давать волю своему языку. Даня замолкает, кинув на нее опасливый взгляд, бормочет себе под нос что-то вроде «вот черт», и лицо его искажается ожиданием праведной кары. Марк поворачивается к маме, глазами умоляет ее не читать нотаций, та тяжело вздыхает и едва заметно кивает. — Дэни, ты голоден? — Эм, нет, мы с Луи пообедали в школе, — отмахивается Даня, обращается к Марку, — Мне надо столько всего тебе рассказать! Пойдем в мою комнату, заценишь одну классную тему. Тебе точно понравится. Мама, решая не мешать, тихо уходит обратно на кухню, Марк же подбирает с пола рюкзак, вспомнив, что надо бы отдать подарки на Рождество, и с готовностью кивает. — Ну пойдем посмотрим, что там у тебя.

***

Прижавшись спиной к стене, Марк осторожно делает шаг вперёд, стараясь остаться незамеченным и неуслышанным, и даже задерживает дыхание, продолжая приближаться к точке назначения. Мама замечает его, хмурится, но он прикладывает палец к губам, умоляя не выдавать его, и она едва заметно улыбается, соглашаясь подыграть. — Так во сколько ты вернёшься? — спрашивает она, пряча свою улыбку за стаканом воды. — Думаю, в шесть, — отвечает Даня, подбрасывая яблоко в воздухе, он стоит спиной к двери и пока ещё даже не подозревает, что будет дальше, — Ты не будешь против, если я позову Скотта и Мэттью в гости? Марк подарил мне приставку, и я хочу показать ее им. Они точно офигеют! — Если обещаешь исправить оценки по математике, то не против, — мама ставит стакан на стол, умудряясь сохранять невозмутимый вид, но глаза ее сияют, — Тебе желательно успеть до февраля. — Да, да, я помню, — Даня снова ловит яблоко, вздыхает, — Мистер Бин уже… Он не успевает договорить, Марк выходит из своего укрытия и делает ему подсечку, намереваясь снести с ног, однако Даня, что удивительно, не теряет равновесие, оборачивается и бросается в атаку. Отступив в сторону, Марк не пропускает удар, однако брат все же переигрывает его, пихая локтем в бок. Это не секунду дезориентирует, Даня пользуется моментом, добавляет сверху и имитирует апперкот. Марк поднимает руки в знак капитуляции. — Все, все, чувак, я признаю свое поражение. — Называй меня большой Дэни, — самодовольно тянет Даня, задирает край рукава футболки на правой руке и напрягает мышцы, — Посмотри на этот бицепс и пойми, что у тебя нет шансов. — Да ты прямо боец UFC, — усмехается Марк, указывает пальцем на принт, — А это что, пятно от пиццы? Даня ведётся, разумеется, опускает голову, чтобы проверить, не испачкал ли он любимую футболку в полоску, потому отвлекается, чем Марк, само собой, пользуется. Он обхватывает Даню поперек живота, рывком отрывает его от пола и закидывает себе на плечо, игнорируя возмущения и крики. — Эй, ну-ка поставь меня на место! Это нечестно! — Большой Дэни не должен визжать, как девчонка, — ржёт Марк, встряхивая свою ношу, — Ты же сам сказал, у меня нет шансов. Даня принимается колотить его по спине, чем, конечно же, ничего не добивается, мама наблюдает за ними, смеясь, и качает головой. — Какие же вы дети, — вздыхает она, когда Марк все же отпускает своего узника на волю, — Ладно Дэни, но ты, Марк. Тебе скоро двадцать пять стукнет между прочим, ты не забыл? — Он первый начал, — оправдывается Марк, указывая рукой на красного, как рак, брата, — Взял и начал лупасить меня в комнате, как грушу. Приемы он отрабатывал, видите ли. — И кто из нас ещё визжит, как девчонка, — фыркает Даня, поправляя перекрутившуюся от возни футболку, — Чуть что, и бежит жаловаться мамочке. — Тебе не хватило? — Может быть. Они принимают полную боевую готовность, застывают на пару секунд, а затем переглядываются и пускаются ржать. В порыве эмоций Марк, притянув Даню к себе, клюет носом в его темную макушку, в который раз удивляясь, как быстро тот растет. Мама окидывает их взглядом, полным нежности. — Так, время, — спохватившись, сообщает она, — Я пойду собираться, мне скоро уходить. Дэни, чтобы к моему приходу ты был дома, договорились? — В шесть ровно, — обещает Даня отлипнув от Марка, обращается к нему, — Пойдем до остановки вместе? — Конечно, — отзывается тот, — Собирайся, составишь мне компанию. Даня спешно кивает, подбирает с пола брошенное туда во время возни яблоко и выходит с кухни. Как только он скрывается в коридоре, Марк поворачивается к маме и спрашивает. — Ты не против, если я заберу его завтра? Мы хотели съездить в Торп-Парк, покататься на аттракционах. — Без проблем, — кивает мама, — Только не до ночи, хорошо? Ему нужно сделать домашнее задание, иначе в феврале могут возникнуть проблемы с учебой. — Да, конечно, — Марк ещё раз оглядывает кухню, усмехается, — Поверить не могу, что он так быстро растет. Вчера же ещё под стол ходил пешком, а сейчас уже мне по грудь. Чем ты его кормишь? — Лучше спроси, откуда у него такой аппетит, — смеётся мама, — Он после своих тренировок может обчистить половину холодильника и глазом не моргнуть. У меня такое впечатление, что девяносто процентов своего времени я провожу у плиты. — Считай, что это твоя профессиональная деформация. Зря что ли на повара училась? — Ох уж эта женская участь. Марк качает головой, усмехаясь себе под нос, неожиданно вспоминает про подарок и, метнувшись в коридор за рюкзаком, возвращается на кухню, доставая из основного отсека небольшую коробочку. Он протягивает ее опешившей маме и, привалившись плечом к стене, наблюдает за тем, как она открывает ее. — Я не знал, что взять, но надеюсь, что тебе понравится, — несколько сконфуженно сообщает он, — Если нет, то можно будет вернуть. — О Боже мой. Прикрыв рот ладонью, мама смотрит на содержимое коробочки, отмирает все же и осторожно достает из нее круглые винтажные серьги со встроенными синими камешками хрусталя. Она осторожно вертит украшение в пальцах, вскидывает восторженный взгляд и лучисто улыбается. — Спасибо, милый, — говорит мама, все продолжался рассматривать подарок, убирает его обратно в коробочку, — Они очень красивые. Где ты их взял? — На винтажной выставке, — уклончиво отвечает Марк, — Увидел и сразу вспомнил, что примерно такие же ты носила до переезда. Вроде бы ты потеряла одну и очень расстроилась, что больше не сможешь их носить. Я понимаю, что эти другие, но на мой взгляд похожи. Тебе нравится? Вместо ответа мама делает шаг навстречу, обнимает его, уткнувшись щекой ему в грудь, Марк, выпрямившись, обхватывает ее за плечи и удовлетворенно вздыхает, поняв, что смог угодить. — Start over with a clean slate?— тихо спрашивает он, так же, как и во время того телефонного разговора перед концертом в Москве. — Back to the drawing board, — вполголоса отзывается мама, похоже, вспомнив об этом же, — Спасибо тебе. — Я рад, что тебе понравилось. — Я не только про это, — она отстраняется, тупит взгляд, — Серьги правда чудесные, но я больше рада тому, что у нас все же есть ещё шанс. Если честно, то я ожидала, что ты не станешь даже слушать меня. Все же многое из того, что я делала, трудно назвать правильным. Но я правда постараюсь загладить свою вину перед тобой. — Я тоже во многом не был прав, — вздыхает Марк, складывая руки на груди, — И при этом не был готов сделать первый шаг. Если бы ты не позвонила мне перед концертом в Москве, возможно, я бы не стоял тут сейчас. Так что можно сказать, что мы на верном пути. Мама снова улыбается, возвращает свое внимание к коробочке в руках и снова достает из них сережки. Она снимает старые, откладывает их на стол и, отодвинув назад волосы, надевает новые. Смотрятся отлично — голубой удачно подходит под ее цветотип, подмечает про себя Марк, потому окончательно принимает тот факт, что выбор был удачный. Вот не зря заглянул в тот бутик, как знал. — Тебе идёт, — озвучивает он вслух свою мысль. — У тебя хороший вкус, — хмыкает мама, добавляет, — Прости, но твой подарок придет только через две недели. Я не рассчитывала, что ты прилетишь до Рождества, и заказала доставку на январь. Думала, что отдам, когда встретимся в Хабаровске. — Да забей, — отмахивается Марк, ему ведь действительно нет до этого дела, — Отдашь, как и планировала. Может, купим завтра билеты? Чтобы не откладывать. — Да, конечно. На начало февраля? — Решим. Они оба замолкают, Марк бросает взгляд на настенные часы, вздыхает. Пора бы уже выдвигаться, если он хочет успеть доехать до нужного адреса и вернуться к Порчи, автобусы по этому маршруту вечером ходят плохо. Хотя это ерунда, можно поймать такси, но все же затягивать тоже не стоит. После семи на улицах в этих районах становится беспокойно, а лишние проблемы ему не нужны. Хватило опыта. — Марк, — зовёт его мама, переминаясь с ноги на ногу, — Я тут подумала о твоих словах. Ну о той ситуации, про которую ты мне рассказал. Можно я задам один вопрос? — Конечно. — Твой истинный, Назар. Ты счастлив с ним? Невольно Марк впадает в ступор. Он отвечал на этот вопрос самому себе не один раз и всегда ответ был утвердительный, но почему-то именно сейчас он задумывается, будто раньше ему не приходилось этого делать. А в чем, собственно говоря, заключается это счастье то? Во взаимопонимании и принятии друг друга такими, какие они есть? В поддержке и заботе? В невербальной и вербальной трансляции позиции: я рядом и я не уйду? Наверное, да. Но разве это все, из-за чего Марк во всяком случае был счастлив с Назаром все это время? Наверное, нет. Потому что есть кое-что ещё, кое-что действительно важное, но не озвученное вслух ни одним из них, не произнесенное про себя ни разу. Это то, насколько бы не было сентиментально, до чего они не успели дойти. А дойдут ли вообще? Марк не знает. Но себе он признается в том, что всё-таки дошел, хоть и не в курсе, что там с другой стороны. — Да, — честно отвечает он. — Хорошо, — кивает мама, — Это то, что я хотела услышать. — Марк, ты идёшь? — кричит из коридора Даня, — Автобус через двадцать минут! — Иду! — Марк подхватывает свой рюкзак, обращается к маме, — Прощаться не будем, я еще заеду завтра. Во сколько вы встаёте обычно? — Где-то в районе десяти, — прикидывает вслух она, — Но ты заезжай, во сколько удобно, мы в любом случае будем ждать тебя. Они выходят в коридор, там Марк надевает на себя куртку, поправляет волосы, глядя в зеркало, за что получается пару подколов от Дани, тыкает его под ребра и, натянув обувь, уже было хватается за дверную ручку, как мама просит его немного задержаться. Она убегает на кухню, возвращается спустя пару минут с двумя контейнерами и протягивает их Марку. — Мам, ну за… — Никаких возражений, — перебивает она его, — На тебя смотреть страшно, одни кожа да кости. Бери. Марка в очередной раз флэшбекает, но теперь уже в Иркутск, где Надежда Александровна пихала Назару орешки, конфеты и ещё кучу всего, не принимая отказы и не идя на уступки. На лице сама по себе расцветает улыбка, вспоминаются собственные доводы в пользу того, чтобы взять несчастный пакет и не ворчать, потому он забирает из рук мамы контейнеры и коротко обнимает ее на прощание. — Спасибо. — Ешь на здоровье. — Такое впечатление, что вы расстаетесь на год, — подаёт голос Даня, — Может, пойдем уже? — Он становится невыносимым, — тихо шепчет мама. — Ты знаешь, что это не так, — усмехается Марк, отстраняется и делает шаг назад, — Ладно, мы пошли. Звони если что. К счастью Дани, они все же выходят на улицу и бредут в сторону автобусной остановки. Марк убирает в рюкзак контейнеры с едой, хочет было достать пачку, но вспомнив, что рядом с ним брат, решает перекурить позже. — Почему ты записался на бокс? — любопытствует он, пряча руки в карманы куртки, — Просто захотел? — Меня позвал Дима, — отвечает Даня и, поймав взгляд, полный недоумения, объясняет, — Это мой друг. Его перевели в нашу школу полгода назад, до этого он жил в Бристоле и учился в школе для русских, а потом переехал сюда и попал в мой класс. Он не очень хорошо говорил по-английски, а я вроде немного знаю русский, поэтому в первое время учителя просили меня помогать ему. Ну мы как-то заобщались, и он оказался классным чуваком. Дима рассказал мне про тренировки и позвал с собой. Я попробовал. Если честно, сначала мне не понравилось, но потом я как-то втянулся. — Неплохо, — удивлённо вздыхает Марк, — Получается, Дима твой лучший друг? — Я не знаю пока, кто мой лучший друг, — пожимает плечами Даня, пиная попавшийся под ногу камень, — Я думаю, что они все мои хорошие друзья. И Луи, и Мэттью со Скоттом, и Дима тоже. Они крутые ребята, и мне прикольно зависать с ними. Ещё у меня есть приятели постарше, но маме они не нравятся. — Почему? — Не знаю. Она считает, что они могут научить меня чему-то плохому. — Они местные? — Ага. Марк вынужден признать, что мама отчасти права. Местные дети, мягко говоря, мало изменились со времен его юности. Это все то же гетто, и тут мутятся все те же темы, с той лишь поправкой, что теперь копы крышуют район чуть чаще. Это Марк успел заметить, пока шел домой, он своими глазами видел, как полицейская машина остановила какого-то парня лет пятнадцати и начала проводить проверку документов. Вскоре отпустила, мальчишка пошел дальше, а через два квартала Марк снова наткнулся на него, когда тот отдавал кому-то свёрток из фольги. Картина эта ясно дала понять — все по-прежнему. Наркота, барыги, мутные темы. И от всего этого Даню нужно огородить во что бы то ни стало, потому что финал у подобной истории может быть один, определенно грустный. Уж в этом Марк не сомневается. — Я бы советовал тебе прислушаться к маме, — осторожно говорит он. Читать нотации и давить нельзя, надо же как-то нормально объяснить, что к чему, — Она хочет как лучше для тебя. Просто местные парни, они… Занимаются иногда не очень хорошими вещами. Которыми ты не должен никогда заниматься. — Они не употребляют, — внезапно заявляет Даня, — И ничего не продают. Откуда у одиннадцатилетнего пацана такие познания, Марк боится даже думать, но он все же берет себя в руки и уточняет. — Ты уверен? — На сто процентов, — кивает Даня, — Я знаю, кто на блоке занимается этим, а кто нет. Мои приятели не такие. — А чем они занимаются? — Читают рэп. У Марка в башке сбой, буквально. Ему становится немного даже забавно от того факта, что некоторые современные подростки по сути делают то же, что и он в свое время. Он же тоже начинал не с дури, а с музыки. Все эти сходки в Грин Парке, прокуренные бары, где проходили баттлы, которые он никогда не понимал, но смотрел и слушал, чтобы поддержать Мирона и Женю Лимита, сборы на квартире у Лёши. Да, был грешок, они бухали иногда, но на тот момент Марку было уже лет шестнадцать. Хотя в этом же возрасте он и попробовал траву в первый раз, чего уж там. Но для Дани он определенно хочет иного, только вот озвучить это нужно помягче. Чтобы не стать врагом, а остаться другом. Нотации и нравоучения нихуя ведь не работают, а вот советы и разговоры — вполне. Марк получал их, увы, не от родителей, а от своей девчонки и некоторых разумных друзей. Теперь пришел его черед дать того же брату. — Рэп — это неплохо, — подмечает он, — Но ты должен понимать, что ты можешь многого не знать о них. У меня тоже были приятели, которые на первый взгляд ничем таким не занимались, а потом у них дома находили всякую дрянь. Не только у черных, но и у белых тоже. Я не говорю, что ты не должен заводить новых друзей. Просто будь осторожнее и, если тебя что-то тревожит, пиши мне. Мы вместе со всем разберемся. — Я и не стремлюсь узнать про них все, — внезапно признается Даня, — Мне достаточно того, что мы можем иногда зависнуть вместе и послушать музыку. Чуваки круто фристайлят, мы снимаем это на камеру, и на этом как бы все. Я сам так не умею и, если честно, не думаю, что это мое, но мне нравится немного участвовать в этом движе. Это… Интересно. — Хочешь сказать, что тебе просто нравится смотреть, как они читают? — Ну да, — улыбается Даня, — У них хорошо получается. А ещё они слушают твой рэп и рэп Порчи. — Господи. И, нет, Марк вовсе не против, чтобы местные пацаны слушали его музыку, но, блять, она же не совсем для подростков. В его треках нередко поднимаются темы, которые понимать им рано. А если они понимают уже сейчас, то это определенно хреново. Вот тебе и ответственность за аудиторию. — Им нравится твой первый микстейп, — продолжает Даня, — Ну твой «Взвешенный рэп». Я не стал говорить им, что ты мой брат, но они сами догадались по фамилии. Просили передать тебе респект. Фрэнк сказал, что для белого ты делаешь вполне неплохие вещи. — Я польщён, — смеётся Марк, — Значит, ты водишься с черными? — И с ними тоже, — подтверждает Даня, — По большей части я дружу с Луи, Мэттом, Димой и Скоттом. В школе есть ещё пару чуваков, с которыми я просто общаюсь. Они ходят на баскетбол, и я думал попробовать записаться в следующем семестре. — А как же бокс? — Я не буду бросать. Ну постараюсь совмещать, если не получится, то ладно. Главное, чтобы оценки не испортились, иначе мама запретит мне ходить на тренировки. Она иногда психует на пустом месте. — Приносишь неуды домой, да? — Только по математике. — Звучит не так уж и плохо. Даня хмурится, затем награждает его насмешливым взглядом и, растянув губы в ухмылке, иронично тянет. — Я недавно нашел в шкафу в гостиной твой табель со старшей школы, — сообщает он, — За двенадцатый класс, кажется. Ты был не аттестован в первом семестре по шести предметам. — Так, — Марк предупреждающе вытягивает в воздухе указательный палец, — Я все исправил. Во втором семестре у меня было минимум «не совсем успешно», а по некоторым дисциплинам даже «очень хорошо». — По выбранному языку и искусству. Знаешь, даже хорошо, что ты решил заниматься музыкой. С такими оценками было бы трудно стать инженером или врачом. — Беги. Разумеется, Даня не сбегает, потому они, смеясь, снова накидываются друг на друга и начинают возиться, чуть не снеся стоящий себе спокойно на обочине мусорный контейнер. Марк больше из-за хорошего настроения, нежели из-за желания что-то доказать, дёргает Даню за ухо, тот кусает его за руку и несильно бьёт под дых, на этом они успокаиваются и дальше идут, не трогая друг друга. — Мой автобус через пять минут, — как-то невпопад роняет вслух Даня, — Поднажмем? — Ну давай, — вздыхает Марк, закидывая вторую лямку рюкзака на плечо. Даня тут же стартует вперёд, угнаться за ним оказывается довольно сложно, сказывается дурная привычка смолить по пачке в день. Однако нежелание опаздывать заставляет ускориться, потому они пробегают полквартала и выходят к остановке, на которой сидят две девушки в ожидании общественного транспорта. Марк к тому моменту уже откровенно задыхается от незапланированной физической активности и думает о том, что надо бы приводить себя в форму, блять. Ну реально, какой пример он подаёт Дане? Явно не самый лучший. Едва он успевает привести дыхание в норму, как из-за угла выезжает автобус. — Это твой? — уточняет Марк, получив кивок, треплет брата по голове и говорит, — Тогда до завтра. Пиши если что, окей? Я постараюсь заехать пораньше. — До завтра, — Даня отбивает ему кулачок и прежде, чем уйти, бросает через плечо, — Спасибо, что приехал, бро! Это лучший подарок на Рождество. Он запрыгивает вслед за девушками в автобус, тот закрывает свои двери и уносится дальше. Марк провожает его взглядом, пока он не скрывается из виду, вздыхает и сверяется со временем. Его транспорт прибудет только минут через десять, значит, он вполне успеет перекурить и написать Маше, чтобы та не сильно волновалась. Конечно, она будет крайне удивлена, когда Марк скажет ей, где он сейчас, но лучше уж так, чем если она будет сидеть и накручивать себя. В конце концов, она согласилась отпустить его при условии, что он будет держать ее в курсе, и нужно отплатить за ее понимание хотя бы конкретной информацией. Благодарности, разумеется, будут позже. И итоги этой внезапной поездки — тоже.

***

Погода на удивление улучшается, а не становится хуже, и нависшие было с утра тучи рассеиваются, открывая вид на чистое небо. Марк идёт, задрав голову вверх, оглядывается по сторонам и останавливается у здания больницы, рассматривая ее каменный фасад и вывеску. Ничего не изменилось с тех пор, как он побывал здесь, разве что окна установили новые, но в остальном все так же. Те же деревья, высаженные вокруг корпуса, в отдалении все те же беседки, в которых проводились групповые беседы с психологом на свежем воздухе и организовывались перекуры пять раз в день в строго назначенное время. Неясно, как сейчас, но тогда выходить на улицу разрешали не слишком часто и только под присмотром медицинского персонала. К воротам подходить было нельзя, выбираться за пределы территории — тем более. Это была тюрьма, в которой не наказывали, а пытались спасти. Марк тяжело вздыхает. Он до сих пор помнит каждую ночь, проведенную здесь. Помнит ломку в первые недели, лихорадку и каждодневную боль по всему телу, помнит, как его полоскало и как к нему приходили запутанные сны. Вот это, пожалуй, было самым сложным, потому что физическое состояние можно было стабилизировать при помощи медикаментозной терапии, а вот переиграть сознание — нет. Оно издевалось над своим хозяином, оно подкидывало сцены из прошлого, образ девчонки, то чистый и светлый, то темный и сломанный, оно развязывало внутри войну, из которой Марк всегда выходил проигравшим. Он просыпался изо дня в день неизменно разбитый и больше всего мечтал, чтобы ему стало хоть немного легче, но легче не становилось. Отпускало в те моменты, когда к нему приходил кто-то из своих, и эти пусть недолгие, но очень важные встречи действительно немного помогали. Мирон, пока был в Лондоне, заезжал каждый день, без шуток. Его не всегда пускали в палату, но он неизменно приносил что-то, будь то книги, сигареты, флешки с музыкой для плеера и кучу всякой всячины, которую медицинский персонал не имел права изъять. Когда им все же разрешали увидеться, Мирон рассказывал о том, что вообще происходит в мире с той лишь целью, чтобы Марк не чувствовал себя совсем оторванным от жизни, и это, признаться честно, приносило долю утешения. Они могли пиздеть часами, пока не приходили медицинская сестра или врач и не выгоняли Мирона, объявляя, что время посещения подошло к концу. Тот, разумеется, ворчал, пытался выцыганить ещё хотя бы десять минут, но все же сваливал, обещая прийти на следующий день. И он всегда держал свое слово. Мирон возвращался с новой порцией новостей, давал послушать свое новое музло или почитать свой новый текст к баттлу, спрашивал о самочувствии, мироощущении и мыслях, вытягивал все хуевое, оставляя после себя хоть что-то не омраченное демонами в башке, и клялся, что скоро станет лучше. В свой последний визит он объяснил, что ему надо в Питер, попросил держаться и, взглянув из-под своих длинных ресниц, сказал. — Я всегда буду печься о твоём благополучии, Марик. Я всегда буду за тебя бороться. Только не смей больше никогда думать, что ты не нужен и не важен. Потому что это не так. И никогда не будет. Марк тогда ему ничего не ответил, просто не нашел слов, только пообещал, что не сбежит, после чего Мирон ушел. Следующая их встреча произошла спустя два или три месяца. И сейчас так странно вспоминать об этом, но Марк ведь действительно будучи абсолютно разбитым и неконтролируемым приказал, блять, себе не допускать больше подобного. Его об этом попросили все: Дима, Идан, Маша, Порчи, парни из Грин Парка, даже мама, пусть и в своей форме, но в первую очередь он прислушался к Мирону. Потому что Мирон и правда всегда имел на него какое-то влияние, которого не имели другие, и то ли дело в возрасте и не менее тяжёлом бэкграунде, то ли просто в благодарности, не особо важно. Важно то, что Марк после той встречи окончательно убедился, что есть люди, которым он дорог, потому отлежал свой срок и вышел абсолютно чистым. Как белый лист — пустой. Со вторым шансом, с билетом в жизнь. Если, конечно, не знать, что случилось спустя пять лет. И вот теперь, стоя у ворот больницы, Марк никак не может понять, что это вообще было. Он мог сомневаться в чем угодно — в себе в первую очередь, в новых людях, в жестоком мире, но не в Мироне. В Мироне он всегда был уверен, знал что тот сделает все, лишь бы все было в порядке, что тот разъебется в щепки ради благополучия близких, что себя отдаст без раздумий, только бы друзья были счастливы. Но как объяснить его поступок и все эти тайны, в которых не было как таковой необходимости? Как оправдать и в чем обвинить, если нет четкой границы между добром и злом? Марк не знает. И его это сбивает с толку. С одной стороны, Мирон и правда хотел как лучше. Неясно, что было бы, если бы взаимоотношения с Назаром стартанули с того, что один из них спасал, а второй принимал помощь. Так оно и было, но они оба об этом не знали до поры до времени в полном объеме, потому и общались прежде всего, просто потому что хотели. Во всяком случае Марк верит в это, хочет верить, что Назару это тоже было нужно не из-за жалости, а из-за банального желания сблизиться. И, возможно, не приложи Мирон руку, не выверни он всё вот так, все было бы иначе. И не факт, что все было так хорошо. Однако этот альянс не был эффективным во всем. Марк загонялся дико, ему было страшно умереть, ещё страшнее проебать все, и он не знал, что ему делать. Он искал утешения и советов у Мирона, а тот продолжал лгать в лицо и убеждать молчать, несмотря на то, что все уже все знали. Кроме Марка, разумеется, его почему-то держали в неведении, и какая у этого была практическая значимость — вопрос. Если так прикинуть, ну вот был бы он в курсе, что Назар поймал его с синдромом, то что было бы? Разве провал? Марк устало прикрывает глаза. У него нет ответов, одни только теории, которые сложно оценить на жизнеспособность. Потому что сценариев масса, какой из них проигрался бы, загадка. С немалой долей вероятности случилось бы так, что ничего бы не выгорело. Просто потому что Марк бы не морозился, а без этого Назара бы и не думал пересматривать свое мнение насчёт связи, и они бы разбежались после ремиссии в разные стороны. Это были бы не отношения, а условное сотрудничество. Хотя, может, и до отношений бы дошло, но все эти барьеры остались бы у них обоих. И переступать за них они бы не спешили, потому что не было бы как таковой нужды. Марк не хочет, но вынужден признать — Мирон отчасти был прав. Он знал, что делает, и каким бы скотом не был, его не самый изящный план оказался эффективен. Жаль только, что подобный исход он не предугадал и не сказал, как быть после всего этого дальше. Новый порыв ветра срывает с головы капюшон, Марк не надевает его обратно и отходит от ворот на пару метров. Зачем он сюда приехал вообще? Да хрен его знает, он просто почувствовал потребность увидеть своими глазами то место, в котором провел одни из худших месяцев в своей жизни, и решил утолить ее. Прислушиваясь к своим эмоциям, Марк понимает, что не испытывает ужаса или страха. Смятение и растерянность, некоторую усталость и тоску, но ничего более. Это немного успокаивает. Значит, тут отгорело. Вот и отлично. Ему пора дальше. Он бредет вперед, но успевает сделать всего пару шагов и замирает, заметив, как с другой стороны территории больница выходит девушка. Ее Марк узнает сразу, потому ускоряется и, чтобы уж точно не проебать момент, зовёт. — Гвен! Она резко оборачивается, отчего полы ее синего пальто взмывают в воздухе, открывая вид на довольно большой округлившийся живот. Не дойдя до нее всего два метра, Марк застывает с распахнутым ртом. — Ого. — Марк, это правда ты? — удивленно спрашивает Гвен, глядя на него во все глаза, — Поверить не могу. Ты так изменился! Какими судьбами? — Приехал к семье на Рождество, — объясняет Марк, кое-как справившись с замешательством, — А ты… В его голове почему-то сбой. Ну вот казалось бы, Гвен уже лет двадцать семь, если не больше, она вполне могла выйти замуж и решить завести детей, но в его памяти она осталась все той же молодой девчонкой, страшно любящей свое непростое дело. Изменилось в ней мало что — все такие же ярко-голубые глаза, все те же темно-русые волосы. Даже прическа прежняя — низкий тугой пучок, и впечатление, словно не прошло этих пяти лет. Она все так же красива, светла и лучезарна. Это поражает. — А я пришла забрать некоторые вещи, — говорит она, взмахивая в воздухе бумажным пакетом, опускает вторую руку на живот, — Потому что через две или три недели мой первый ребенок вывернет меня наизнанку, чтобы попасть в новый мир. — О Господи, — Марк смеётся подобным словам, качает головой, — Звучит… Немного отчаянно. — Так и есть, — с улыбкой соглашается Гвен, — Я очень боюсь момента, когда начнутся роды, но я так быстрее хочу, чтобы это произошло, что готова, наверное, на все. Посмотри на меня, я стала похожа на бочку! Чувствую себя ужасно неповоротливой и неуклюжей, честное слово. — Брось, ты чудесно выглядишь. — Все вы так говорите, но отрицать, что я стала шаром, глупо. Они синхронно заходятся смехом, Марк все же делает шаг вперед, Гвен подаётся навстречу и коротко обнимает его. Снова флэшбек — так же они прощались в день его выписки, когда за ним приехал Дима. Они стояли у ворот, Гвен желала удачи и просила беречь себя, Марк же обещал ей, что в стенах этой больницы они больше никогда не увидятся, после чего поблагодарил за все и ушел. К счастью, свое слово он сдержал, и пациентом для нее больше не становился ни разу. Наверное, этому можно порадоваться. Отстранившись было, Гвен опять наклоняется к нему, принюхивается, а затем, будто подумав, что ведёт себя странно, отступает назад и смущённо прикрывает рот ладонью. — Прости, пожалуйста, я уже совсем с ума схожу, — забавно и в какой-то степени мило оправдывается она, — Просто от тебя так чудесно пахнет печеным мясом… Ты не подумай, я ела всего полчаса назад, но этот аппетит… Боже, я такая глупая. Прости. — Перестань, — Марк улыбается, стянув с плеча рюкзак, открывает основной отсек, — Я все понимаю. Если хочешь, то могу угостить. Мне тут дали фаршированные томаты и абрикосовый штрудель. Тебе ведь можно такое? — Да, но я бы не хотела… — Вот и отлично. Держи. Он отдает ей оба контейнера, она несколько неловко принимает их, чуть не уронив пакет, Марк забирает его себе и, натянув рюкзак обратно, уточняет. — Как твоя жизнь? Ну в целом. Ты все ещё работаешь здесь? — Да, но теперь немного в другой роли, — как-то неопределенно тянет Гвен, крутя в руках контейнеры, вскидывает почти жалобный взгляд и просит, — Умоляю, давай зайдём в Pret а Manger. Если я не попробую эту чудесно пахнущую еду, я точно сойду с ума. Не имея желания спорить, Марк соглашается и, как истинный джентльмен предоставив Гвен свою руку в качестве опоры, идёт вместе с ней на соседнюю улицу, перебрасываясь незначительными фразами. В кафе Гвен берет два морса в стаканах и одноразовые приборы, греет еду в микроволновке и на удивление не садится за столик, а тащит Марка в сквер, где опускается на скамейку и с довольным видом принимается уничтожать мясо. — Это невероятно вкусно, — в который раз повторяет она, блаженно прикрывая глаза, — Мне срочно нужен рецепт! Ты ведь сможешь достать? — Конечно, — мягко усмехается Марк, потягивая из своего стакана морс, все же возвращается к вопросам, — Так кем ты теперь работаешь? — Врачом-наркологом, — просто отвечает Гвен, копаясь вилкой в контейнере, — После твоей выписки я ещё полгода пробыла медицинской сестрой, а потом подала заявление в университет и поступила во втором отборе. Это было довольно… Сложно. Но знаешь, я так горела идеей стать хорошим специалистом, что даже ночные смены не мешали мне заново учить анатомию и физиологию. Выпустилась буквально в июле, и уже пять месяцев ношу гордое звание доктора Дэвис. — Ничего себе. Хочешь сказать, ты совмещала учебу и работу? — Хочешь сказать, ты так не делал? Марк качает головой, мысленно удивляясь услышанному. Нет, конечно, он тоже работал и учился одновременно, но стоит понимать, что его колледж был несколько лояльнее к прогулам, да и нагрузки все же было меньше, как меньше была степень ответственности. А вот медицинское образование требует больше включения и времени, и как тут оставаться на ночное дежурство и зубрить все эти жутко сложные предметы — неясно. Гвен невероятно упертая и трудолюбивая, без сомнений. — И как? Тебе нравится работать по этой специальности? — Скорее да, чем нет, — вздыхает Гвен, отложив контейнер на свой живот, отпивает морса, — Я уже привыкла крутиться в этой сфере, поэтому ничего нового для себя не открыла. Разве что мои обязанности изменились, и ответственности стало даже больше. Хотя это был осознанный выбор, я не жалуюсь. Если мои умения и навыки сделают чью-то жизнь чуточку лучше, то это хорошо. — Ну как минимум мою жизнь они делали лучше, — отзывается Марк, — Помнится, ты была единственной из всего медицинского персонала, в ком я видел живого человека, а не робота. А, ну ещё фрау Гаук. Никогда не забуду вот это ее «пациенты, пришел новый день, пойдёмте ему навстречу!» — Ты не поверишь, но она все ещё работает у нас, — хохочет Гвен, — И до сих пор пытается устанавливать свои армейские порядки. Как у вас говорят в России? Строит по линейке? — По стойке смирно. А это правда, что она раньше работала в немецком военном госпитале? Иначе я правда не понимаю, откуда у нее такие замашки. — Я слышала даже, что она сама проходила военную службу. У фрау Гаук все четко по расписанию! Они снова хохочут, вспоминая немолодую медсестру-немку, что действительно пыталась сделать из реабилитационного центра казарму. Самое забавное, что она не позволяла себе грубости или жестокости, но требовала дисциплины и обращалась всегда бодро-приказным тоном ко всем, будь то пациенты или врачи. Марк не испытывал к ней светлых чувств, она иногда раздражала его своими командами, но у нее был настолько смешной акцент, что воспринимать всерьез ее было сложно. Сейчас он думает о ней даже с какой-то теплотой, потому что такие персонажи чаще всего и оставляют неизгладимое впечатление и заседают в памяти. Ну и такие, как Гвен, разумеется. Светлые, добрые и желающие сделать этот мир чуточку лучше. — Да, фрау Гаук в своем репертуаре, — довольно тянет она, вновь беря в руки контейнер, — Но что мы все обо мне. Расскажи, как у тебя дела? Чем ты занимаешься? — Музыкой, — усмехается Марк, — Я переехал в Россию, начал выпускать песни и даже откатал свой первый концертный тур. Правда он ещё не закончился, будет два выступления в Киеве и Минске в конце января. Можно сказать, что я живу мечтой детства. — Ничего себе, — Гвен отправляет в рот кусок мяса, подмечает, — Хотя я всегда знала, что ты своего добьешься. Когда бы к тебе не приходили твои друзья, вы постоянно говорили о музыке. Я даже помню, как один раз ты чуть не разнес всю палату, когда не смог найти свой плеер. Сколько криков было! А ты всего лишь забыл его в штанах, которые отдал в прачку. — Я был не самым простым пациентом, — соглашается Марк, отпивая из своего стакана, — Прости, если сильно мотал нервы. Наверное, со мной бывало сложно. Гвен отвлекается от еды, хмурится и смотрит с негодованием, будто прозвучавшие слова — бред. — Не неси ерунды, — просит она, — Ты был отличным пациентом. Жаль, конечно, что тебе вообще пришлось быть им, но я могу поклясться, что ты вел себя очень достойно. Срывы — это нормально, в конце концов, обстановка больницы очень давила на тебя, но ты почти всегда был спокойным и очень разумным. Когда меня прикрепили к тебе в качестве тьютора, я была благодарна всем богам и доктору Эвансу, что она не отдала тебя кому-то другому. — Правда? Почему? — Потому что тебе очень нужен был кто-то, с кем ты сможешь поговорить, — объясняет Гвен, — Не только тот, кто будет заботиться о твоем физическом состоянии, но и тот, кто будет слушать твои мысли. Не скажу, что я отлично справлялась, но я уверена, что та же фрау Гаук уделяла бы тебе меньше внимания. А мне даже нравилось работать с тобой. Плюс мы были почти одного возраста и, наверное, я лучше других медсестер понимала тебя. Либо мне так просто кажется, но в любом случае я рада, что я была твоим тьютором. Это было хорошее время для меня, хоть для тебя оно было сложным. — С тобой это время было не таким уж и плохим, — мягко усмехается Марк, — Знаешь, меня очень впечатлил наш с тобой первый разговор, когда ты ставила мне капельницу. Я тогда ещё спросил у тебя, была ли в твоей жизни большая боль, и ты сказала мне, что не было. А потом ты показала мне тот медальон с фотографией своего истинного, и я понял, что ты мне соврала. — Вообще-то это не было ложью, — возражает Гвен, — Просто такой боли, как у тебя, я и правда не испытывала. Ну такой, о которой говорил ты. Чтобы прямо умереть от эмоций и не найти другого выхода, кроме как начать употреблять. У меня все было несколько… Иначе, наверное. Хотя, признаться честно, болеть оно не перестало до сих пор. — Если честно, оно и у меня так и не отболело. Гвен как-то грустно улыбается, убирает с волос Марка упавший туда листок и выкидывает его на землю, вновь устремив взгляд в сторону. Она не выглядит расстроенной или подавленной, скорее задумчивой. — Я думаю, это то, что никогда не перестанет болеть, — тихо говорит она поглаживая свой живот, — Но с этим можно жить и жить счастливо в том числе. Сейчас я уже редко вспоминаю о том, что было раньше, но я знаю, что эта рана останется со мной навсегда. Важно то, что она не лишает меня возможности радоваться тому, что у меня есть. Я ценю свой опыт, но больше я ценю то, что имею. Потому прошлое не изменишь, а вот будущее — да. И, наверное, правильно выбирать счастье вместо вечной скорби. — Без наверное, — шепчет Марк, чувствуя, что не может говорить громче, — Жить прошлым глупо. Это лишает будущего. Гвен снова поворачивает к нему голову, кивает и, будто вспомнив о чем-то приятном, вновь подаёт голос. — А мистер Мирон Федоров? — спрашивает она, — Вы все ещё поддерживаете общение? Он ведь тоже живёт в России, если я ничего не путаю. — Да, мы теперь оба живем в Питере и оба пишем музыку, — подтверждает Марк, игнорируя екнувшее в груди сердце от упоминания о Мироне, — А почему ты спрашиваешь? — Просто вспомнила о том, как впервые встретила его, — пожимает плечами Гвен, — Он тогда жутко ругался с доктором Эванс, потому что она отказывалась пускать его в палату. Когда ему объяснили, что у тебя назначены процедуры, он успокоился, а потом опять начал возмущаться из-за того, что принесенную им еду тебе нельзя. Мне пришлось поговорить с ним, чтобы он понял, что это делается во благо тебе, доктор Эванс уже не справлялась. У нас с ним вышла интересная беседа. — И о чем вы говорили? — О тебе, — Гвен открывает второй контейнер, отложив первый на скамейку, достает кусочек штруделя, — Ну о ходе твоего лечения и твоём состоянии. Обсудили всякие такие вопросы, а потом он попросил меня присмотреть за тобой. Я очень удивилась, это как бы и так было моей обязанностью, но мистер Федоров объяснил, что хотел бы, чтобы рядом с тобой был максимально компетентный и спокойный специалист. Потому что по его словам ты пережил ад, и тебе была нужна здоровая атмосфера. Желательно даже дружественная. Не знаю, почему он решил, что я отвечаю его запросам, но я пообещала ему сделать все, что в моих силах. Не подумай, что я врала, но на тот момент мне просто нужно было его успокоить. А потом я зашла поставить тебе капельницу и поняла, что он имел в виду. Тебе и правда был нужен рядом человек, чье присутствие не вывело бы тебя из строя ещё больше. Не могу сказать, получилось ли у меня им стать, но я правда очень старалась. Ты заслуживал исцеления и поддержки. Марк прикрывает глаза, шумно втягивает воздух. Снова прицельный удар между ребер. Мирон, черт, буквально делал все, чтобы он пришел в норму, и дело не только в рехабе. Он просил маму забрать после лечения домой, просил незнакомую, но явно добродушную на первый взгляд медицинскую сестру присмотреть за ним, просил Диму во время тура держать в курсе событий, просил Илью оформить номера с Назаром. Он никогда не оставался в стороне, и даже если его участие было неочевидным и незаметным, он всегда был рядом, пусть даже через других людей. Благодарен ли Марк за это? Безмерно, блять. И даже сейчас, не понимая мотивов и целей, готов отплатить той же монетой просто так. Не один раз, да хоть сотню раз, хоть отдать всего себя, лишь бы и у Мирона все было хорошо. И это столкновение эмоций лишает покоя, обида и негодование смешиваются с благодарностью и искренней дружеской любовью, от этой смеси все становится сложным и многогранным. Марк честно запутался и не знает, как во всем разобраться. Он устал. В голове внезапно возникает образ Назара и его слова, сказанные в самолёте из Омска в Питер. «Можешь считать это неразумным, но близких людей я не кину, даже если они неправы». Они звучали вообще в другом контексте, но вспоминаются почему-то именно сейчас, и Марк спешит их отогнать. Он не хочет думать об этом. Он… Не готов. — У тебя определенно получилось, — говорит он, открывая глаза, смотрит на Гвен, — Вряд ли бы я сбежал из больницы, но с тобой мне меньше хотелось сделать это. С тобой в принципе было намного легче. Спасибо. — Я рада, если смогла хоть чем-то тебе помочь, — Гвен улыбается, не прекращая жевать штрудель, — Представляю, как ты мотал нервы фрау Гаук, когда у меня были выходные. Признавайся, доводил ее в мое отсутствие, да? — Само собой, — смеётся Марк, — Припоминал грехи ее народа и требовал контрибуцию. — Ты невыносим, — качает головой Гвен, — Издевался над бедной женщиной. А у нее, между прочим, большой… Не договорив, она замолкает, округляет глаза, и на секунду Марк пугается. Блять, в чем дело? Неужели отошли воды? И что тогда? Вызвать скорую? А что, если врачи не успеют приехать? Господи, только роды в сквере ему не хватало принять. — Гвен? Гвен, ты в порядке? — обеспокоенно уточняет он, — Что-то болит? Вместо ответа она хватает его за руку и кладёт ее на свой живот. Марк хмурится, а затем внезапно чувствует шевеление под пальцами, за которым следует уже ощутимый такой толчок. — Он опять начал свой диско-дэнс, — немного растерянно смеётся Гвен, — Будущий танцор, черт побери. Марк почти не слышит ее, он концентрирует свое внимание на движениях под своей рукой и никак не может сдержать глупую улыбку. Под его ладонью маленькая, черт побери, жизнь нового человека, что скоро появится на этот свет. И это вроде бы вполне обычное явление, но удивляет по-настоящему, заставляя испытывать трепет и восторг одновременно. Еще радостнее становится от понимания, что ребенку этому определенно повезло с родителями. Гвен — замечательная девушка, хороший человек и наверняка будет отличной мамой. В этом Марк не сомневается. — Так значит, у тебя будет сын? — любопытствует он, убирая руку от ее живота, получает кивок, — Здорово. Уже выбрала имя? — Я надеялась, что ты не спросишь, — неожиданно заявляет Гвен, приняв растерянное выражение лица, вздыхает, — Я решила назвать его Марком. — Серьезно? — В детстве я обожала книги Твена. Гвен мягко усмехается, закрывая второй контейнер, снова проводит ладонью по животу, слегка поморщившись, и говорит. — Ты был моим первым пациентом, у которого я была тьютором, — сообщает она, — И я считаю, что мне очень повезло, потому что многим доставались буйные или грубые пациенты. Знаешь, я очень часто думала, что если бы не позитивный опыт с тобой, я бы скорее всего уволилась из больницы и никогда бы не стала врачом. Но ты… После твоей выписки мне попадались разные люди, и не со всеми было просто. Некоторых, если честно, было бесполезно лечить, потому что они опять начинали употреблять и опять попадали к нам. И мне нередко хотелось опустить руки и уйти, но я вспоминала о тебе, и запрещала себе сдаваться. Я думала, что если хоть кому-то я смогу помочь, как тебе, что если среди пациентов опять окажется кто-то такой же хороший, как и ты, то я обязана быть рядом с ними. Чтобы у них была уверенность, что они могут начать сначала. Чтобы у них была банальная поддержка и с моей стороны тоже. Поэтому… Да, я люблю книги Твена, но мой сын будет назван в честь человека, благодаря которому я все ещё верю в свою профессию и людей. Замолкнув, Гвен поворачивается к нему лицом, явно намереваясь проследить за реакцией на свое заявление, но Марк может лишь улыбнуться ей и ничего более. У него, блять, нет подходящих слов для такой ситуации, но эмоций — вагон. Определить их он не может тоже, но он чувствует, как под кожей растекается странное тепло, несмотря на то, что на самом деле ему холодно. Черт, такие, как Гвен — определенно нужны этому миру. Без них он умрет и зачахнет, без них он обречён на разрушения и только. А с такими, как она, у него есть шанс на спасение, исцеление и очищение. У него есть шанс стать лучше и милосерднее. — Я… Не знаю, что сказать. Спасибо? — Да не за что, — усмехается Гвен, — Хотя по сути это я должна благодарить тебя. Что не убил мою веру в людей и медицину, а сделал ее крепче. Спасибо, Марк. Он кивает, снова улыбнувшись, прикрывает глаза. Этот день длится бесконечно долго будто бы, но он чувствует, что ему нужно сделать кое-что ещё. Быть может, он переоценивает себя, но… Вдруг он уже готов? Вдруг это поможет ему окончательно отпустить все то, что мешает ему, как и сказала Гвен, сделать правильный выбор и стать счастливее? Имеет смысл хотя бы попробовать. Не получится — уйдет и вернётся позже. Ему теперь не страшно возвращаться. Ему теперь есть зачем. — Наверное, мне пора, — говорит он, приподняв веки, — Давай я провожу тебя до дома. Ты далеко живёшь? — Буквально в двух кварталах отсюда, — отвечает Гвен, принимаясь собирать мусор, отдает Марку его контейнеры, — Ещё раз прости, что съела всю твою еду. Но она была невероятно вкусной. — Для будущего тёзки мне не жалко, — Марк пихает контейнеры в рюкзак, встаёт, протягивая Гвен руку, — И, пожалуйста, прекрати извиняться. Я съел немало твоих нервов во время лечения, так что это меньшее, чем я мог тебе отплатить. — Ты опять за старое… Посмеиваясь, они выкидывают весь мусор и довольно медленно бредут по Паддингтону. Гвен рассказывает, что обожает пешие прогулки, но почти всегда они быстро заканчиваются, потому что она устает через десять минут, потому до дома муж тащит ее на руках. Он, кстати, работает хирургом, сейчас улетел на какую-то конференцию в Торонто, но должен вернуться со дня на день. Гвен жалуется, что без него она чувствует себя все более беспомощной, когда не может, к примеру, открыть банку с арахисовой пастой, но затем добавляет, что в таких случаях просто режет крышку ножом, чем вызывает у Марка смех. Они на удивление скоро добираются до ее дома, там он отдает ей ее пакет и обнимает на прощание. — Я был безумно рад видеть тебя, — абсолютно искренне говорит он, отстранившись, — Ты невероятный человек, Гвен. Надеюсь, ты действительно счастлива. — Даже больше, чем можно подумать, — улыбается Гвен, — Я тоже была рада повидаться. Ты очень изменился. В лучшую сторону, разумеется. Это заставляет меня убедиться, что все было не зря. — Определенно. Гвен кивает, делает было шаг к ограде, а затем вдруг оборачивается и требовательно вытягивает руку в воздухе. — Так, дай мне телефон, я запишу свой номер, — объявляет она, — Если я не получу рецепт этого мяса, я буду самой несчастной на планете. И штруделя тоже. Марк протягивает ей свою мобилу, она быстро вводит номер, сохраняет его и возвращает телефон, после чего удовлетворенно вздыхает. — Ну вот, теперь точно все. Береги себя, Марк. И заглядывай почаще. — Постараюсь, — он прячет мобилу обратно в карман, поправляет рюкзак на плече, — Напомни, в Англии принято желать лёгких родов? Или это проявление дурного тона? — Ты невыносим, — Гвен закатывает глаза и, шмыгнув носом, все же отступает назад, — Надеюсь, ещё увидимся. — До встречи. Она разворачивается и ковыляет к ограде, в одной руке держа пакет, а второй поглаживая свой живот, и Марк как-то внезапно понимает, что чем-то она похожа на пингвина, который медленно идёт, переступая с ноги на ногу и слегка покачиваясь на ходу. Он ждёт, пока Гвен поднимется на крыльцо, и уже было хочет уйти, как она оборачивается и кричит. — Рецепт! Не забудь скинуть мне рецепт! Марк ржет, складывает пальцы в знак «оk» и, круто развернувшись на пятках, идёт в сторону метро. У него есть ещё одно важное дело, и пока он здесь, в городе противоречий, он обязательно его завершит. Или во всяком случае постарается.