Ледяная клетка

Первое, что видит Марк, когда оказывается на территории Бромптонского кладбища, это длинную аллею из памятников и в самом ее конце невысокую часовню. Он нерешительно замирает, внезапно вдруг потеряв все силы, чтобы сделать хоть один шаг, и шумно втягивает влажный воздух. Близится дождь, и такое впечатление, будто дело не только в погоде. Постояв пару минут и проводив взглядом нескольких посетителей, Марк все же берет себя в руки и медленно идёт вперёд, озираясь по сторонам. Ничего особенного, мемориалы, памятники и могилы, а в груди все равно тяжело, будто дышать вдруг стало нечем, и сердце вот-вот стопанет на фоне кислородного голодания. Вот только все это иллюзия, Марк понимает прекрасно, потому упрямо продолжает свой путь, сворачивая с главной аллеи на асфальтированную дорожку по левой стороне. Забавно, он здесь не был ни разу, но при этом прекрасно знает, куда ему идти. Откуда? Разумеется, от Мирона. Тот всего раз попросил как-нибудь сходить на кладбище, когда на это будут душевные силы, и дал точные координаты места погребения. Марк невольно сохранил их в своей голове. Разбуди его кто среди ночи, он бы с лёгкостью их назвал. Вот такой парадокс — то, о чем он не желал думать, он запомнил, блять, на всю жизнь. Пока он следует в точку назначения, его в очередной раз флэшбекает в Иркутск, где он, преодолевая сугробы и слушая охранника, шел до Назара. У него была четкая цель убедиться, что все в порядке и волноваться не о чем, потому он и заявился на кладбище, хотя на дух не переносит такие места. А какая у него цель сейчас? Есть ли она вовсе, или это просто та самая потребность, о которой мама говорила ещё днём? Марк не знает. Марк просто плетется вперёд, игнорируя дикое желание покурить, и нервно теребит в руке лямку рюкзака, когда доходит до нужного поворота. Там он останавливается, берет минутную передышку и, стиснув челюсть, ступает между рядов стройных могил, считая про себя от одного до двадцати двух. На двадцати трёх он притормаживает и гулко сглатывает, глядя на открывшуюся его взору картину. Чтобы понять, что здесь похоронен русский человек, а не англичанин, достаточно увидеть вместо обычного каменного надгробия памятник с портретом. И Марк смотрит, чувствуя, как в горле затягивается тугой ком, пока, наконец, не пересиливает себя и не подходит ближе. С фотографии на него смотрит она. Ее светлые волосы распущены по плечам, на лице широкая улыбка, в глазах счастливые искры. Она в своем черном вельветовом сарафане и красной водолазке, в бордовом берете, обнимает себя за плечи, чуть склонив голову вбок, и Марк внезапно понимает, что этот снимок принадлежит ему. Да, точно, это был ее семнадцатый день рождения, они отправились на Ла-Манш, и на берегу пролива он щёлкнул ее на зеркалку. Кажется, эта фотография потом стояла на заставке его телефона по меньшей мере два месяца, пока он не сделал ей новую и не установил ее в качестве фона. Когда она заметила это, она очень удивилась и спросила, зачем. Марк ответил ей что-то романтичное, что-то вроде «я просто хочу видеть тебя счастливой, даже когда просто смотрю на время», и он не соврал. Он действительно хотел. Сделав глубокий вдох, он опускается на кем-то предусмотрительно установленную скамейку, снова рассматривает надгробие и читает гравировку, сделанную на русском, впервые, блять, за пять лет вновь воскрешая в своей голове ее имя. Беспогодная Марта Андреевна. 12.04.1993 — 16.11.2011 «В этом мире тесно без тебя. Спи спокойно, свет наших очей.» Марк глаз не сводит с этой короткой надписи, потому что, сука, и она тоже когда-то прозвучала из его уст. Первая ее часть, разумеется — они тогда поссорились жутко из-за какой-то ерунды, он пришел к ее дому, стоял под окнами и просил прощения, хотя вроде бы и не был виноват даже, а под конец своего монолога крикнул «мне без тебя в этом мире тесно». Это тоже можно было бы счесть за романтику, если бы он не добавил что-то вроде «мне правда жаль, ну выходи уже», однако ситуацию это не испортило, потому что Марта всё-таки простила его и согласилась пойти гулять. Потом они ещё долгое время использовали эту фразу, как способ сказать о своих чувствах, а когда ругались, нередко озвучивали ее вслух, будто напоминая друг другу, что очередная перепалка не стоит того, что есть между ними. Хотя вообще-то Марта никогда не была слишком обидчивой, быстро остывала, нередко первая шла мириться, но делала это тоже по-своему. Притаскивала Марку шоколадные кексы или пиццу, которые пекла сама, молча протягивала и ждала. На ее лице в такие моменты всегда читалась вина, она тихо говорила «извини меня, я вспылила», а потом тупила взгляд и ковырялась носком кроссовка или туфли в земле. И вот как Марк мог на нее вообще обижаться, когда она мало того, что была такой потерянной, так ещё и искренне раскаивалась? Правильно, никак, потому их ссоры стихали примерно в тот же день, что и возникали, а то и через несколько часов после перепалки. Потому что Марта была невероятной, черт, уникальной, внеземной просто-напросто. Когда в Лондоне начинались затяжные дожди, она неизменно приходила на встречи в ярко-желтом плаще и шутила, что «погода сегодня нелетная, потому что на улицу вышла Беспогодная». Добавляла «но Беспогодной все равно на непогоду» и ловила ртом капли, падающие с неба. В этом ее ребяческом поведении было столько тепла и искренности, что у Марка никогда не возникало раздражения, даже когда Марта принималась прыгать по лужам в своих высоких, резиновых сапогах голубого цвета и окатывала его водой чуть ли не с ног до головы. Он смеялся и для виду ворчал, что не нанимался в няньки, за что она тянула его в лужу вслед за собой, а потом целовала до онемения губ и забавно морщила нос, когда Марк кусал его в кончик. Бывало, когда он злился и был готов разнести все вокруг к чертям, Марта обнимала его со спины, тыкалась носом ему между лопаток и скрепляла свои маленькие руки на его груди ровно под сердцем, будто пытаясь таким образом успокоить и утешить. И, черт, у нее ведь выходило, Марк ни разу не позволил себе сорваться на ней, и все негативные эмоции в такие моменты мигом покидали его, оставляя место всепоглощающей нежности. Марта говорила ему «ты можешь сердиться, но не делай этим хуже себе», и он слушал ее, не давая гневу взять верх. От скольких опрометчивых поступков его сберегла ее ласковость — не сосчитать, наверное. У нее всегда были рычаги давления на него, но они никогда не ломали его и не причиняли вреда. Напротив — Марта без насилия, а с искренней любовью перестраивала что-то в его голове, уча благоразумию, терпению и осторожности. И Марк учился. Многому на самом деле, но прежде всего отказу от разрушений. Рядом с ней он хотел создавать и строить, а не уничтожать, в том числе себя самого. Он, черт, даже не пил почти, курил по минимуму и только тогда, когда ее не было рядом, подтягивал оценки в школе, после — в колледже, отказывался принимать участие во всяких мутных делах, не лез в драки и не давал утянуть в них себя. Он становился в разы лучше или хотя бы пытался, потому что боялся больше всего остального потерять ту, подле которой грязь окружающего мира не имела над ним власти. Было ли это одержимостью? Возможно. Но Марк даже сейчас, спустя столько лет готов поклясться — это было любовью. Настоящей зависимостью, но самой благодатной, самой чистой и правильной зависимостью, которая только могла быть. Даже от героина его, блять, не ломало так, как когда Марта уезжала на каникулах к родственникам в Россию, и они не виделись неделю, а то и больше. Когда она возвращалась, Марк бросал все дела и мчался к ней, чтобы просто постоять возле ее дома несчастные полчаса и послушать ее восторженные рассказы про то, как подросли ее двоюродные сестрёнки. Ему, признаться честно, было все равно, кто и как там подрос, но он внимал каждому слову Марты, не выпуская ее из объятий, и улыбался от одного осознания, что вот она — его. Рядом с ним. Вчера, сегодня и завтра. И никому, блять, он ее не отдаст никогда и ни за что. Никому он не позволит причинить ей боль. Эти стремления порой и приводили к неприятным ситуациям. Марта не была красавицей, но была заметной и очень яркой, пользовалась вниманием среди парней. Те иногда не видели границ и лезли, Марк же потом слушал ее нотации на тему того, что махать кулаками необязательно, пока она обрабатывала синяки и ссадины на его лице. Он морщился, обещал, что больше так не будет, а потом какой-нибудь придурок снова пытался залезть к ней под юбку, и Марк снова слушал причитания и подставлял «боевые раны» под ее ласковые руки. Она осторожно дула на промоченные перекисью участки кожи, обеспокоенно спрашивала, не больно ли, а он улыбался, как идиот, и качал головой, наблюдая за ней исподлобья. Больно не было. Было до невозможного хорошо. А потом до невозможного хуево, когда Марта ушла, промямлив что-то про то, что сделала выбор в пользу истинного. Марк не верил. Марк не хотел верить, умолял подумать ещё раз, давал слово исправиться, признавался в любви снова и снова, но она все равно ушла, оставив за собой пустоту. Дырку от бублика, блять, Марта буквально унесла с собой его сердце, не оставив своего взамен. И он снова запил, снова начал дуть и проебывать учебу, мутить какие-то странные дела, ввязываться в передряги, разрушать себя и все, что вокруг. Та встреча в ноябре подарила ему надежду, буквально вдохнула в него жизнь, и он на мгновение подумал, что у них ещё есть шанс все исправить. Если бы все получилось, если бы она не погибла в той аварии, то не было бы того года, который все ещё хочется вырезать из своей истории. Не было наркоты и стимуляторов, барыг и торчков, притонов и грязи, одноразовых партнёров, моря алкоголя и океана боли. Не было бы той попытки суицида и рехаба, не было бы срывов, криков и отчаяния. Не было бы синдрома отмены, переезда в Россию. Не было бы Назара. На этой мысли Марк спотыкается, словно об камень, смаргивает наваждение. Если бы Марта была сейчас жива, то ничего из того, что произошло за последние пару месяцев, не было бы и в помине. Ни подтвержденной связи, ни тура, ни отношений. Ни долгих разговоров со вскрытием старых ран, потому что ран тоже не было бы, ни взаимной поддержки, ни обретения чего-то важного, поистине ценного. Истории с Назаром бы не существовало, как не существовало бы этих действительно сильных чувств, и это осознание почему-то отзывается тяжестью в груди. Марк вздыхает и ещё раз смотрит на надгробие, на фото, на подпись. Любит? Да. Но не так, как раньше. Не так, что без нее невозможно, что без нее и не нужно вовсе, по-другому. Как ту, благодаря которой он вообще понял, что его тоже любят, ценят и берегут. Как ту, которая просила надевать шапку, меньше курить и заботиться о себе, как ту, которая приносила лекарства, когда Марк болел, организовывала ему лучшие поздравления и постоянно дарила маленькие открытки с признаниями в любви в разных формах, которые рисовала сама. Все до одной он сохранил, они до сих пор лежат в папке, а та в нижнем ящике шкафа питерской квартиры. Но это ведь не одержимость ею. Это светлая память, это любовь ко всему тому, что у них когда-то было. Это то, к чему можно и, наверное, даже нужно обращаться в темные времена, ведь это свет, яркий и чистый, выводящий из мрака. Марк любит ее как ту, рядом с которой был счастлив, как ту, ради которой многое в себе изменил. Но он не держится за ее образ как за последнее, что у него осталось, он хранит его глубоко внутри, потому что искренне благодарен за их совместный путь и опыт. Потому что он, оказывается, давно уже свободен, давно уже не цепляется за нее, но понимает это только сейчас. Почему? Потому что в его жизни появился другой человек, который и занял место где-то под ребрами, заполнив пустоту собой. От этого внезапного осознания даже начинает немного кружиться голова, Марк моргает часто-часто, облизывает пересохшие губы и жмурится. Болит ли до сих пор? Да. Ноет и тянет, но снова не так, как раньше. Эта боль, она не влечет за собой отчаяние и горе, не несёт уничтожение и разруху. Она переплетается с сожалением, скорбью и светлой печалью, и они не убивают изнутри. Они напоминают, какой огромный, сука, путь был проделан ради того, чтобы сейчас находиться здесь, возле ее могилы и не чувствовать себя так, будто жизнь бессмысленна. Они лучше всего остального говорят, что как раз в этой самой жизни очень много того, что и наполняет ее смыслом. Марк позволяет себе слабую улыбку, проводит рукой по холодному мрамору. Его колотит от эмоций, он захлёбывается вздохом и чувствует, что на глазах всё-таки наворачиваются слезы. — Прости, что не пришел раньше, — тихо шепчет он, очерчивая пальцем две даты и черту между ними, — Я безумно жалею, что не нашел на это сил. Ответом ему служит, разумеется, тишина. Марк сглатывает ком в горле, вытирает лицо рукавом куртки и горько усмехается. Пять лет. Пять ебаных лет он не мог дойти до нее хотя бы раз, чтобы банально взглянуть на то место, где она будет лежать вечно. Неважно, зачем и кому это нужно, но ведь стоило это сделать, хотя бы чтобы проводить ее таким образом в последний путь. Отпустить ее, наконец, унять эту боль пусть не полностью, пусть не до конца, но чтобы не дергаться при мимолётном упоминании и чтобы не бояться, блять, называть ее по имени. Потому что все эти годы Марка страшил не ее образ, не ее имя, не мысли о ней, а боль, которую он ко всему этому привязал. Теперь он четко видит, что одно не надо смешивать с другим. Есть Марта — его первая большая любовь, подарившая ему свои чувства и душевное тепло, вселившая в него веру, что он важен и нужен, и ушедшая, к сожалению, слишком рано. А есть грязь, которая возникла как раз на фоне потери, но которая никак не относилась к самой Марте. Существует граница. И вот ради ее обозначения Марк, наверное, и пришел сюда сегодня. Он шмыгает носом, опять кидает взгляд на ее фотографию. Красивая, светлая, чистая. Его фея из сахарной ваты, его вечный островок покоя, его маяк, освещавший путь в этой кромешной мгле. Его милая девочка, которую он больше не будет держать, но о которой он будет помнить до конца своих дней. И о которой будет вспоминать без прежнего страха, потому что не станет больше омрачать ее образ тем, что к ней не относится. Она ни в чем не виновата. Она сделала для него действительно много, и он благодарен ей за это. — Ты одно из лучших, что со мной случалось, — поддавшись порыву, говорит Марк, — Мне жаль, что ты ушла так рано, но я надеюсь, что тебе больше не больно. Потому что, прикинь, мне оказывается, почти перестало. Он снова стирает слезы с лица, вздыхает. Вспомнив об одном обычае, Марк лезет в свой рюкзак, достает бутылку красного полусухого вина и открывает его при помощи купленного в магазине штопора. Это единственный алкоголь, который Марта переносила и считала более менее сносным, хоть и пила довольно редко. Марк когда увидел его на стеллаже, сразу же взял, не думая, потому что это придало ему уверенности — не соскочит. Доедет, блять, зайдет на кладбище, доковыляет до ее могилы и простится с ней, чего не сделал много лет назад. И ведь дошел. Не сбежал и не планирует сбегать прямо сейчас, пока не закончит начатое. Отложив пробку в карман куртки, Марк осторожно выливает треть бутылки на траву рядом с памятником, отпивает сам. Ему хочется сказать много всего, но он не знает, нужно ли оно ему, потому молчит. В тишине слышно, как на ветру качаются деревья, это вестник приближающегося дождя, и Марк, улыбнувшись, все же подаёт голос. — Беспогодная снова учинила непогоду? — Мне давно надо запретить выходить на улицу. Марк вздрагивает всем телом, оборачивается и чувствует, как сердце падает на дно желудка. В реальности на него смотрят два точно таких же глаза, как и с надгробия, он распахивает рот от шока и выдыхает с удивлением. — Здравствуй, Майя. — И тебе привет, — в ответ едва заметная улыбка, — Я присяду? — Конечно. Он отодвигается в сторону, Майя опускается рядом на скамейку и, устремив свой взгляд на памятник, тихо усмехается. — Не ожидала тебя здесь увидеть. — Я сам не ожидал оказаться здесь. Они молчат какое-то время, Марк крутит в руках бутылку, не понимая, что ему говорить. О чем ему говорить с сестрой своей бывшей девушки, с которой они не общались последние лет пять, если не шесть? Ну не о погоде же, в самом-то деле. Какая-то дико неловкая ситуация. Но Майя, будучи всегда бойкой и смелой, берет все в свои руки в прямом смысле этого слова, бесцеремонно отбирает вино и, сделав глоток, морщится. — Никогда не понимала, как Марта пьет эту дрянь, — вздыхает она, отдавая бутылку обратно, — Жуткая кислятина. — Марта в принципе не особо любила пить, — пожимает плечами Марк, — Сама же знаешь, как она к этому относилась. На ее фоне мы были алкоголиками. — И она не уставала об этом говорить, — тихо смеётся Майя, — Все ещё помню, как она ругала нас на Ла-Манше, когда мы с тобой накидались шнапсом и ты поймал чайку в пакет. Как ты вообще умудрился то? — Нам нужен был голубь любви, чтобы запустить его в небо, но дефицит заставил остановиться на чайке, — со смешком отзывается Марк, — Ты назвала это импортозамещением по-английски. — Точно. Они оба заходятся тихим смехом, он исподтишка рассматривает Майю, ловя себя на мысли, что вот она действительно изменилась. Стала старше, перекрасила светлые волосы в темно-коричневый цвет, сменила стиль и, судя по всему, из типичной пацанки превратилась в рок-звезду на минималках. Черная кожаная косуха, синие джинсы, высокие ботинки на шнуровке. Ещё и бровь проколола, а, может, это было и раньше, но вот лабрета не было точно. Единственное, что в ней осталось прежним, это глаза. Темные, как дыры, глубокие, похожие на ониксы. Такие же, как у Марты. Отчего-то бесконечно печальные. — Что ты тут делаешь? — безо всякого возмущения спрашивает она, доставая из кармана косухи пачку Лаки Страйк, кладет сигарету между губ, — Какими судьбами вообще? — Приехал на Рождество к семье, — отвечает Марк, протягивая ей зажигалку, когда видит, что она не может найти свою, — Заглянул к друзьям и решил, что, наверное, пора бы наведаться и сюда тоже. Хватит избегания. — Удивил, — Майя прикуривает, выдыхает дым через нос и качает головой, — Я думала, что ты никогда не придёшь. — Я тоже так думал. Пока она курит, Марк снова прикладывается к бутылке, рассматривает свои руки. Ему нечего сказать Майе, между ними никогда не было теплых отношений, но и хуевых не было тоже. Они взаимодействовали, поскольку оба были близкими людьми Марты, но как только ее не стало, прекратили всякое общение. Один раз Марк все же звонил, как раз когда попытался покончить жизнь самоубийством, но Майя не взяла трубку. Это была годовщина смерти, понятно, почему она не ответила, день был сложный для них всех. Сколько же воды утекло с тех пор, сколько же событий произошло. А говорить все равно не о чем, блять. Это потому что нет нужды, вдруг догадывается Марк. Слова тут излишни, они просто делят вот этот момент на двоих у могилы дорогого им обоим человека. И это… Нормально. — Что изменилось? — вновь подаёт голос Майя, туша бычок о землю, прячет его в пачку и возвращает Марку зажигалку, — Почему ты вдруг решил прийти? — Много что, — уклончиво отвечает тот, — Моя жизнь прежде всего. Я вообще не собирался в Лондон, но оказался тут, повспоминал всякого и пришел. Наверное, это можно назвать взрослением. Или просто потребностью отпустить все это. Не знаю. — Так странно, — тянет Майя, потирая подбородок, — Я вообще не ожидала встретить тебя тут. Если честно, мне казалось, что ты никогда не решишься прийти. Слишком сильно по тебе это шарахнуло. — Не сильнее, чем по тебе, — Марк, следуя ее примеру, достает из кармана куртки пачку и выбивает себе сигарету, — Но раз уж у тебя хватило сил прийти сюда не один раз, то и у меня они должны были когда-то найтись, чтобы заявиться хотя бы разок. Майя дёргает плечами, будто намекая, что не знает, так ли это на самом деле, вновь берет бутылку в свои руки и пьет, пока Марк неспешно курит, глядя на небо, покрывшееся пеленой туч. Скоро и правда будет дождь, пора бы уже возвращаться к Порчи, ведь завтра рано вставать, ехать в центр за тачкой на прокат, а оттуда за Даней. День обещает быть насыщенным, но тем лучше, нечего хандрить. Сегодня Марк, пожалуй, позволит себе порефлексировать и подумать, он чувствует, что ему это нужно, но после уже не станет. Отчего-то страшно хочется кого-то рядом, кого-то конкретного, но это желание, увы, не воплотить. Может, и это тоже нужно. Поможет разложить все по полкам. Или нет. Марк не уверен. — Как твоя жизнь? — интересуется он, делая очередную затяжку. — Вполне неплохо, — хмыкает Майя, — Рисую на заказ, варю кофе по утрам и пишу посты на Фейсбуке. А твоя? — Тоже ничего, — кивает Марк, — Посты на Фейсбуке, конечно, не пишу, но пишу песни. И даю концерты. — Ты все же добился своего? — Сам в шоке. Усмехнувшись, Майя делает ещё глоток, передает вино Марку, когда тот тушит бычок и так же закидывает его к себе в пачку. — Твое упорство восхищает, — говорит она, — Ты молодец. Марта бы гордилась тобой. — Возможно, — вздыхает Марк, — Она всегда поддерживала меня в моем стремлении стать музыкантом, даже когда я читал хуевый рэп и выпускал полное дерьмо. Если бы она видела, что я делаю сейчас, ей бы понравилось. Ну мне так кажется. — Ей бы понравилось, даже если бы ты продолжал читать хуевый рэп, — смеётся Майя, — Она была в тебя так влюблена, что была готова поддерживать во всем, что тебе взбредет в голову. Я без шуток часа три слушала ее восторги, когда ты показал ей какой-то клип, снятый на телефон. — Господи, — Марк морщится, примерно представляя, о чем могла говорить Марта сестре, — Забудь об этом, пожалуйста. Сейчас я делаю вещи получше, честное слово. — О нет, о таком не забудешь. Я целый вечер потратила на анализ трёх минут твоих пиздостраданий на фоне озера в Гайд-парке. — В таком случае мне будет лучше избавиться от тебя, как от свидетеля своего позора. — Кишка тонка. Они меряются взглядами, синхронно усмехаются. Что ж, ладно, между ними никогда не было хуевых отношений, но взаимные подколы существовали с первого дня знакомства. Майе не нравилась музыка и клипы Марка, Марку не нравились картины и граффити Майи, и они всегда находили повод постебать друг друга. Без злобы, без ненависти, без всякого такого говна. С очевидной иронией и остротами, но не более того. Марту подобное не устраивало, поэтому при ней они были послушными и покладистыми, но стоило ей уйти из поля зрения, и они возвращались к стебу. Это было… Забавно. И временами крайне весело. — Могу задать вопрос? — спрашивает Марк, подумав вдруг об одной вещи, получив кивок, выпаливает, — Как ты отнеслась к тому, что Марта осталась со своим истинным? Ну ты же наверняка знала, что он манипулировал ею. Тебя это не возмутило? — Шутишь что ли? — удивляется Майя, — Да я была готова убить этого ублюдка за один тот факт, что Марта плакала из-за его выкидонов. Но ты же знаешь, я всегда прогибалась под нее, когда она о чем-то просила меня. А тогда она просила меня не пылить и не лезть, и мне это ой как непросто давалось. Я хотела не один раз позвонить тебе и все рассказать, но Марта убеждала меня, что этого делать нельзя. Что ты не удержишься и натворишь что-то, и из-за этого у тебя будут проблемы. Мне пришлось прислушаться к ней, потому что она и так была сама не своя, и давить на нее я боялась. Один раз я… Немного сглупила. Помнишь Вильяма? Ну того чувака, с которым я ходила на баскетбол. Так вот я попросила его немного шугануть того придурка, но он перестарался, и Марта узнала об этом. Она была даже не столько зла, сколько напугана, потому что этот мудак снова сыграл на ее эмоциях, и сказала мне, чтобы я больше не смела так делать, иначе она обидится. Пришлось отступить на время. Но рано или поздно я бы нашла решение этой проблеме. Оно на самом деле было, просто в тот день… Майя испуганно замолкает, будто сказала лишнего, резко отворачивается в сторону, но Марк улавливает, что за этим стоит что-то важное, потому требует продолжения. — Какое решение? — уточняет он, — Что ты собиралась делать? — Ничего. — Майя, — зовёт ее Марк, — Ты уже начала, так что теперь заканчивай. Что было? Она отрицательно качает головой и машет рукой, словно говоря, что это не имеет значения, но Марк чувствует, что ему нужно узнать. Чувствует, и все тут. — Я имею право знать, — с нажимом говорит он, — Серьезно, Майя, она ведь буквально бросила меня из-за этого мудака. Неужели спустя пять лет мне нельзя услышать всю правду? — Можно, конечно, — сдавшись, отвечает Майя, — Просто я не уверена, что это не сделает тебе хуже. — Это я сам решу. Говори. Помолчав ещё минуту, Майя вздыхает, устремляет взгляд куда-то в пустоту и, предварительно отпив ещё вина, пускается в рассказ. — Помнишь тот день, когда Марта разбилась? — вполголоса уточняет она, не дождавшись ответа, продолжает, — За день до этого она говорила с твоим другом Мироном. Он, наверное, от тебя узнал про всю эту ситуацию и ваше столкновение у бара и позвонил ей. Попросил встретиться. Марта рассказала мне об этом, и я увязалась следом, потому что она как-то сильно встревожилась. Когда мы пришли, Мирон сказал, что хотел бы поговорить наедине, но я отказалась уходить. Не захотела оставлять Марту одну, мы обе не знали, что ему нужно от нее, поэтому я решила, что мне лучше быть рядом с ней. Мирона это не особо смутило. По-моему его вообще ничего не могло смутить, потому что говорил он очень уверенно, даже когда я просила его притормозить. Непробиваемый тип. — О чем он говорил? — севшим от внезапного волнения голосом любопытствует Марк, — Что он хотел от нее? — Ничего криминального, — отзывается Майя, — Он объяснял ей, что вся эта херня с ее истинным плохо кончится и что этот чувак рано или поздно доведет ее. Что он вообще не заслужил ее лояльности, раз позволяет себе так поступать с ней каждый раз, и она не должна идти у него на поводу. Он предлагал свою помощь, сказал, что поговорит с ним нормально и даже оплатит ему психолога, чтобы выбить всю дурь из башки. Марта не поняла, зачем Мирону все это. Она спросила, какого лешего он вдруг решил поиграть в филантропа, а он красиво застелил. Про тебя начал говорить. — Что именно? — Что ты любишь ее, — усмехается Майя, — И что тебе без нее плохо, а ей без тебя, и вы не должны все рушить из-за одного мудака, решившего, что он имеет право причинять людям боль. Мирон говорил, что ты скатываешься в деструктив из-за вашего разрыва, но он не обвинял в этом Марту. Он не давил на нее, вот ни разу, он просто… Не знаю. Объяснял ей, что вообще происходит. Что вы с ней разошлись без объективной причины и это неправильно. Потому что ваши отношения… Ну они реально были хорошими, и вам было хорошо с друг другом, и зачем вообще идти на поводу у чувака, который ей даже не нравился. Бросать ради него тебя, которого она любит. Это все было очень… Логично что ли. И эмоционально тоже. Мирон ставил в приоритет чувства, а не какой-то там навязанный долг, и просил хотя бы подумать об этом. Обещал помочь всем, чем сможет. И с тем придурком, и с тобой. Он сказал, что будет за тобой приглядывать, чтобы ты совсем уж с катушек не слетел, но Марте нужно понять, на что она себя подписывает. Она ведь правда была слишком милосердна к человеку, который буквально силой держал ее рядом с собой, и когда-то это бы закончилось хреново. В тот день они с Мироном ни к чему не пришли, и мы все разошлись. Я старалась не давить на Марту, она была очень загруженной, поэтому я молчала. Но я не могла отрицать, что Мирон прав по всем фронтам. И я хотела поговорить с ней сама, но она уже все решила. Замолкнув, Майя протягивает руку, Марк отдает ей бутылку, и она делает пару глотков. Морщится, трёт нос, прокашливается и возвращается все же к своему рассказу, хоть и видно, что это даётся ей сложно. — В день аварии она говорила с Мироном по телефону, — объявляет Майя, — Потом зашла ко мне и сказала, что приняла решение попытаться восстановить отношения с тобой. Что она любит тебя и не хочет терять, что ты ей очень дорог. Если честно, я обрадовалась. Может, у нас с тобой не всегда клеилось, но ты делал ее счастливой, и это было важнее всего остального. Марта сказала, что Мирон приведет тебя на место встречи, и там вы с ней поговорите ещё раз. Но она не предупредила, блять, ни меня, ни Мирона, что перед этим она заедет к своему истинному. Её сострадание снова сыграло с ней в злую шутку. Она захотела объясниться перед ним, думала, наверное, что так будет правильно. В итоге она взяла папину машину и поехала сначала к нему, а когда уезжала, звонила мне и рыдала в трубку. Он… Он сделал кое-что. — Кое-что? Уже спросив, Марк понимает, о чем идёт речь, и от этого осознания у него темнеет перед глазами. Блять. Он убьет его. Если этот мудак ещё жив, он найдет и убьет его. Похуй, что это разрушит его жизнь, вообще плевать. Этому уроду Марк не спустит это с рук. Ни за что. Но следующие слова Майи заставляют притормозить. — Это не то, о чем ты подумал, — она качает головой, словно сама не хочет предполагать подобное, — Он не насиловал ее. Когда Марта сказала ему, что она не может быть с ним, он попытался переубедить ее. Повторял вот эту хуйню про законы природы и значение связи, а когда это не сработало, схватился за нож. Не для того, чтобы сделать что-то с Мартой. Он начал кромсать свои вены. Не знаю, что у этого урода было в голове, по нему дурка плакала. Марта испугалась, любой бы, блять, испугался на ее месте, и хотела вызвать службу спасения, но он ей не позволил. Она пыталась остановить кровь, а этот мудак говорил, что все это из-за нее. Что она делает ему больно тем, что, видите ли, он ее любит, а она не принимает его чувств. Я боюсь думать, что с ней было в тот момент. Он на самом деле не особо то и пострадал, раз отказался от медицинской помощи и выжил, скорее всего знал, что делает. Но для Марты это все было по-другому. Она уехала от него где-то через час и на обратном пути набрала меня. Я ничего не могла толком разобрать, что она там говорила, она жутко ревела, но из ее слов я поняла, что случилось. У нее была истерика, я умоляла ее остановить машину и выйти, попросила дождаться меня. Но она сказала, что ей нужно доехать до Мирона и попросить его о помощи. Наверное, только в тот момент Марта поняла, что до нее доносили все вокруг. У меня было крайне хуевое предчувствие, я уже кричала на нее и просила немедленно остановиться, но она не послушала и сбросила вызов. А спустя двадцать минут мне сообщили, что она врезалась в столб и погибла на месте. Последний вызов в ее телефонной книге был на номер Мирона. Повисает тишина, Марку кажется, что звук выкрутили на минимум или что его погрузили в вакуум, в котором нет места ничему из внешней среды. Он слышит только, как в ушах стучит его собственное сердце, а ещё чувствует, как оно болезненно сжимается, затрудняя вдохи и выдохи. Его девочка. Его милая девочка погибла из-за того, что один уебан решил, будто он имеет хоть какое-то право играть на ее эмоциях. Будто ему дозволено причинять ей боль своими поступками и держать ее рядом из-за ее мягкого сердца. Как только его земля, блять, носит? Как ему вообще хватило смелости, сука, выкидывать нечто подобное? Если ад реально существует, то ему уготовано местечко даже не на десятом, а на одиннадцатом круге, где он будет гореть, блять, вечно. А если и нет, то жизнь его накажет по-своему, да так, что мало не покажется. С некоторым мрачным удовлетворением Марк хмыкает, вспомнив, как однажды объебанный избил его до состояния полутрупа. Он все ещё не приемлет насилие и жестокость, но вот это было оправдано, хоть и малоприятно. Это было заслуженно. Потому что это была пусть поздняя и не совсем осознанная месть за то, что этот уебок сделал с Мартой. Тогда, конечно, Марк не знал всех вот этих деталей, но даже без них он понимал, за что распускал руки. На самом деле хорошо, что не знал, потому что будь он в курсе произошедшего, он бы с немалой долей вероятности нашел бы ствол и пристрелил урода. Скорее всего это было бы чревато пожизненным заключением. Английский суд все же строже, чем российский, за одно убийство можно оказаться за решеткой до конца своих дней. Марк не может не радоваться тому, что избежал все же подобной участи. Как не может не радоваться, несмотря на всю горечь от услышанного, тому, что Марта хотела быть с ним. Марта до сих пор любила его и изначально ехала, чтобы сказать об этом и попытаться вернуть все, хоть и в тот вечер у бара убеждала ни то себя, ни то его, что это невозможно. Ведь это было возможно, но она слишком боялась за своего истинного и, похоже, слишком винила себя за разрыв и ложь, потому не могла пойти на этот шаг. Только вот Мирон снова вмешался, снова попытался сделать так, чтобы все было хорошо, и у него почти вышло. У него почти получилось, однако судьба внесла свои коррективы. Вряд ли бы он одобрил затею Марты предварительно ехать к истинному, почти наверняка, когда она звонила ему, он просил ее, как и Майя, остановить машину, но не сработало. Так, к огромной горечи, бывает. Просчет, который никто не предполагал. Вся эта история, кстати, ещё и объясняет, почему именно Мирон позвонил Марку в тот день. Почему он вообще оказался рядом с местом ДТП и стал первым из всех, кто узнал о случившемся. Скорее всего Марта не доехала до него совсем немного, из-за накатившей истерики отвлеклась на что-то и потеряла управление. Это точно был не суицид, Марк уверен, потому что она очень любила эту жизнь и ни за что бы не решилась на подобное. Как бы не было плохо, она всегда выбирала иные пути. Этому было много подтверждений, потому сомневаться, а точно ли все это несчастный случай, не приходится. Ещё Марк внезапно вспоминает, что в тот день Мирон действительно попросил его подъехать в центр. Бля, а куда именно? Вот это затерялось в голове, но, кажется, и впрямь куда-то туда, где неподалеку Марта въехала в столб. Собирался ли Марк идти? Вроде бы да. Он как раз был у Димы в тот момент, потому что от него было ближе. Все и правда было так, как говорит Майя. Все и правда могло выйти иначе, не будь некоторые люди уебками. Уже было открыв рот, чтобы сказать хоть что-то, Марк закрывает его обратно, ведь его неожиданно осеняет. Вот почему Мирон поступил так. Вот почему Мирон вмешался в сентябре, вот почему он решил держать все в тайне. Однажды у него не получилось все исправить, за что он наверняка испытывал вину, ведь когда по пути на встречу, назначенную тобой, человек разбивается насмерть, трудно считать себя непричастным. Трудно не думать о том, что все произошло по твоей ошибке, хоть дело и обстояло несколько иначе. Мирон не мог знать, что Марта пойдет сначала к своему истинному, не мог знать, что тот устроит грязное шоу и выбьет ее из равновесия. Это было невозможно предугадать, ведь она не предупредила о своих планах никого, а когда все уже было сделано, ни у кого не вышло остановить ее. Чудовищная случайность, в которой по сути нет виновных, кроме того мудака. Но Мирон определенно не мог избавиться от мысли, что все произошло с его подачи. Что он запустил этот процесс и хоть и добивался совсем другого итога, не предусмотрел сценарий, в котором все пошло по пизде. Так бывает, вообще сложно прикинуть развитие событий, когда в них появляются неучтенные переменные, но вот как раз упущение их из внимания и влечет за собой последствия. Марк ни в коем случае не винит Мирона, но он понимает теперь, насколько это был тяжкий груз. И понимает, почему все это ему никто не рассказал раньше. Потому что тогда, сразу после ее смерти он бы, во-первых, натворил делов, а во-вторых, повесил бы на Мирона клеймо участника-соучастника. Просто потому что ему нужно было бы наказать всех причастных, даже если наказанием была бы обида, даже если эти причастные были невиновны и даже если их причастность была под сомнением. А вот с мыслью, что это была случайная авария, Марк не мог никого казнить. Себя только, но он бы делал это при любом раскладе. Потому что любил. По-настоящему сильно. И получается, что Мирон мутил все эти схемы с Назаром, не потому что хотел поиграть, поглумиться или прокачать свои стратегические способности. А потому что боялся, что какими-то образом повторится тот же сценарий, что и осенью одиннадцатого года. Боялся, что Марку опять будет больно. Боялся, что снова не сумеет помочь. Его действия все ещё не кажутся оправданными, но теперь им есть адекватное объяснение — страх. Который никогда, черт, никогда не помогает принять правильное решение, но который порою сильнее, чем рациональное мышление и мораль. Который подчиняет себе и ломает под себя. Мирона он и сломал. Мирон потому и выбрал ложь, потому что только с ней ему не было так страшно. И он сам себя убедил, что так будет лучше, лишь бы не бояться. Потому что, охуеть, он обычный человек, которому свойственно оступаться из-за потери контроля над эмоциями и чувствами. Иногда Марк по своей дурости забывает об этом. А вот сейчас осознаёт снова и чувствует, что его обида почему-то ослабевает хватку. И по отношению к Мирону, и по отношению к Назару. Последний тоже боялся, но уже другого. По сути того же, что и Марк — остаться за бортом. Просто в иной форме и по иным причинам. Удивительно, как одна история из прошлого может расставить по полкам все в настоящем. Просто… Слов нет. — Спасибо, что рассказала, — выплыв из своих размышлений, говорит он, — Прости, если для тебя это было сложно. Но мне это правда было нужно. Ты даже представить себе не можешь, насколько. — В тот вечер я потеряла сестру, Марк, — зачем-то напоминает Майя, оперевшись локтями о колени, — Все, что связано с этой ситуацией, для меня всегда будет сложным и болезненным. Но если это что-то тебе дало, то ладно. Я бы хотела, чтобы с тобой все было в порядке, потому что того же хотела бы и она. — Я надеюсь, что ты не винишь себя, — Марк ловит ее недоуменный взгляд, добавляет, — Я уверен, что ты считаешь, будто могла все изменить. Остановить ее или предугадать такой исход. И поэтому наверняка грызла себя. Но ты не могла. Все произошедшее — это чудовищная случайность, хреновые эмоции и плохая тормозная система в тачке. Точно не твоя вина или вина Мирона. — Я должна была ее остановить. — Ты пыталась. Это самое главное. Большего ты сделать не могла, поэтому не вини себя. Марта бы не хотела этого. Майя моргает часто-часто, закусывает губу почти до крови и, сглотнув, прикрывает глаза. По ее щеке катится слеза, она тут же стирает ее, но эмоции, судя по всему, берут верх, потому она всхлипывает и прячет лицо в ладонях. Марк тянет ее за локоть, заключает ее в объятия и позволяет уткнуться носом в свое плечо. Майя трясется в его руках, что-то неразборчиво мычит, и боль ее саблезубая рвется наружу, потому что ей не хватает места внутри тела, ей нужен выход. Марк принимает ее частично на себя, гладит по спине ладонью и старается хоть немного облегчить эту ношу. Ему страшно думать о том, что чувствовала Майя все эти годы, потому он просто забирает то, что она готова отдать. Она вскоре успокаивается, отстраняется, вытирает лицо и опускает голову на плечо Марка. Тот зарывается носом в волосы на ее теперь уже темной макушке и снова прикладывается к бутылке. Майя тоже отпивает, они опустошают ее до конца и убирают под скамейку, продолжая молчать. Время как-то замедляет свой ход, и приближающийся было дождь так и не льется с неба. Наверное, он решает, что Беспогодная уже устроила непогоду внутри себя, потому и не начинается. Осадков в виде слез достаточно, к чему тут лишняя вода. — Я рада, что ты был в ее жизни, — нарушает тишину Майя, — Потому что с тобой она была по-настоящему счастлива. — Я тоже был с нею счастлив, — отзывается Марк, — Несмотря на то, что это счастье обернулось для меня болью. Майя тяжело вздыхает, отодвигается, оценивает его пристальным взглядом таких же, как у Марты, глаз и спрашивает. — А сейчас? Ты счастлив сейчас, Марк? Посмотрев в очередной раз на надгробие, на лучистую и яркую улыбку, Марк невольно улыбается сам и кивает. — Да. Потому что она хотела бы, чтобы он был счастлив. Потому что она ему этого желала в жизни и во снах, она просила его об этом, она давала ему это. Марта много лет назад поселила в нем огромную, черт, любовь, а вместе с ней уверенность — его тоже любят. Даже причиняя боль, даже обижая и задевая, его все равно любят. И он верил ей, верит до сих пор и клянётся, что будет счастлив в дальнейшем. Потому что он уже. И тому тоже есть конкретная причина. — Это здорово, — Майя позволяет себе непрочную улыбку, тоже смотрит на фото, — Думаю, мы должны пытаться дальше ради нее. — И ради самих себя. Они сидят ещё какое-то время, пребывая каждый в своих мыслях, затем Майя встаёт и проводит ладонью по памятнику. — Мне тебя очень не хватает, сестренка. С наступающим Рождеством. Замолкнув, она пятится назад и, развернувшись, отходит на пару метров, будто давая Марку возможность попрощаться. Он поднимается со скамейки, подбирает бутылку, закидывает ее в рюкзак и замирает напротив надгробия. Говорить с куском камня должно быть стрёмно, это же не одно и то же, что и говорить с человеком, надеясь, что он тебя услышит, но Марка все это как-то не особо парит. Он делает это не для нее, а для себя в первую очередь. Потому что приехал сюда, чтобы отпустить, наконец. И у него, наверное, даже вышло. — В этом мире действительно тесно без тебя, — тихо усмехается он, — Но я рад, что ты хотя бы недолго была в нем. В последний раз окинув взглядом памятник, Марк догоняет успевшую отойти на приличное расстояние Майю и в ее компании покидает кладбище. У выхода они собираются было разойтись, но перед этим коротко обнимаются, после чего разбредаются в разные стороны. Обернувшись, Марк какое-то время смотрит ей вслед, усмехаясь давно ещё возникшей в его голове мысли, что Беспогодные олицетворяют собой весну и им не хватает сестры по имени Эйприл для пущей красоты, а после отворачивается и идёт в сторону метро. На сегодня с него хватит, ему пора взять паузу. Одному оставаться тяжело, но, наверное, сейчас так нужно. Он ведь вернулся в город, где похоронил свою юность, чтобы найти ответы и прийти к какому-то решению. Теперь у него есть и то, и другое, но ему нужно ещё раз все обмозговать. Чтобы затем вернуться в город, где он обрел свой дом рядом с определенным человеком.

***

Уже по пути от автобусной остановки до дома Порчи Марк всё-таки попадает под ливень, из-за которого люди разбегаются кто куда, а на асфальте образовываются лужи. Он идёт вперёд, даже не думая ускоряться, потому что понимает, что все равно промокнет до нитки, и подставляет лицо под дождевые капли, падающие с неба. В нем усталость накладывается на странную тоску, и почему-то становится страшно холодно, хоть и дело не в температуре тела. Марк чувствует, что ему пусто, что ему действительно не хватает чьего-то присутствия, и эта самая нехватка отзывается тяжестью в груди. Ему в этом огромном мегаполисе среди почти девяти миллионов людей одиноко, потому что нет ощущения, будто он дома. Нет осознания, что тут ему место. Он вздыхает, трясет мокрой головой, будто пытаясь выкинуть из нее лишние размышления, но неосознанно возвращается к тому, от чего и бежал, покупая билет в Лондон. Он возвращается к мыслям о Назаре. И снова нет никаких сил по новой анализировать ситуацию, искать правых и виноватых, делать кого-то козлом отпущения, ведь все это как-то разом теряет всю свою важность и в этом будто бы нет больше нужды. Уходя с кладбища, Марк вдруг открыл для себя простую истину — ему плевать, почему так вышло. Ему плевать, кто, сколько и как ему врал, ведь значение имеют причины, и вот как раз их он понял. Они заключались в обыкновенных страхах, переступить за которые ни Мирон, ни Назар не сумели, вот и выбрали путь вранья, желая, во-первых, перестать бояться, а во-вторых, помочь Марку. Он уверен, что они не хотели причинить ему боль, уверен, что слова Мирона по телефону были всего лишь защитой, броней и маской напускной беспечности, за которой были спрятаны сомнения и тревоги. А ещё уверен, что Назар не лгал. Потому что его взгляд в гримерной говорил больше, чем он сам. И все сделанное им за эти месяцы лишь подтверждает, что он был искренен, несмотря на обман. Что он хотел быть рядом и был, принося Марку то, благодаря чему сегодня он смог вернуться в этот город бед. Исцеление. Самое настоящее. И чувства. Но сейчас Назара здесь нет, и нужно немного подождать, прежде чем их пути снова пересекутся в определенной точке. Марк знает, что это произойдет, в конце концов, у них как минимум ещё два концерта, но дело не только в них. У него есть обратный билет. Во всех смыслах этого слова. А ещё есть силы на прощение и нет больше причин на обиду. Все ужасающе просто — Марк готов принять и это враньё, которым его кормили несколько месяцев, и эти страхи, из-за которых все вышло вот так, и эти барьеры, загоны, отрицания, да Бог знает, что там ещё, но правда готов. Потому что Назар сам сказал: можно либо принять, либо не принять. И Марк выбирает первое, потому что в этом весь смысл. В этом вся суть. Он бредет вперед, замечая, что дождь постепенно стихает, шлёпает по лужам и думает о том, что пора бы выходить на связь со всеми своими. Ну, может, не прямо-таки выходить, но написать им, оповестить, что все в порядке, и обозначить сроки ближайшей встречи. Чтобы они не волновались и не переживали. Сейчас Марк уже может сделать это. Сейчас он знает, что никак им уже не навредит, потому обязательно появится в сети. Но сначала он дойдет до ночлега. Ноги несут его сами, он не смотрит, куда ступает, потому что тело помнит эту дорогу лучше, чем он сам. Ливень прекращается, лишь моросит слегка, но впереди уже виднеется нужный дом, потому Марк прибавляет шагу, желая как можно скорее переодеться и заварить себе чаю. И он уже было добирается до точки назначения, но замирает в паре метров от подъезда, из открытой двери которого выходит Назар. Сомнений, что это он, не возникает, потому что теплом прошибает мгновенно. Он, судя по всему, тоже чувствует это, вскидывает голову, отвлекаясь от своего телефона, и застывает с растерянным выражением лица. За какие-то пару секунд Назар подлетает ближе, но останавливается на расстоянии метра и рассматривает Марка с ног до головы. Взгляд его исследует все части тела, акцентирует внимание на руках и глазах, и мгновенно из него исчезает паника, когда становится ясно, что все в норме. Марк готов поклясться, что слышит вздох облегчения. — Что ты тут делаешь? — Ты в порядке? — вопросом на вопрос отвечает Назар, — С тобой все нормально? Ты не… Не договорив, он осекается, прикусывает губу. Марк кивает. — Все нормально. А ты то тут что делаешь? — Я… — Назар запинается, нервно усмехается и, качнув головой, говорит, — Я после Ярославля поехал к Феде с Андреем. Мы как раз слушали твой трек, а потом мне позвонила Маша и сказала, что ты в Лондоне. Я дико пересрался и сразу же взял билеты. Пришлось добираться с пересадкой в Турции, потому что не было прямых рейсов. Как приземлился в Хитроу, взял такси и пригнал сразу сюда, Маша… Она сказала, что ты остановился у Порчи, и скинула адрес. Но я пришел, а дома никого, и… Господи, Марк, я себе столько придумать успел. С тобой точно все в порядке? — Точно, — снова кивает Марк, — Я ведь обещал, что ниче такого не буду делать. Так что ты зря сорвался. — Я не мог по-другому, — пожимает плечами Назар, — Как услышал, что ты в Лондоне, подумал, что… Что это пиздец. Что ты сделаешь с собой что-то. Но если это не так, то… Ладно, ты прав. Я просто слишком испугался за тебя. Он тупит взгляд в асфальт, и Марк как-то внезапно понимает, что именно произошло. Назар решил, что он отъехал на фоне прилетевших открытий, и потому пригнал в Лондон первым же рейсом, хотя нужды как таковой в этом не было. Он настолько сильно боялся за Марка, что преодолел расстояние в две тысячи километров, лишь бы убедиться, что все в порядке. Он сорвался в чужую страну, чтобы не оставлять его одного. Охуеть. Он здесь, стоит прямо напротив. От этого осознания в груди мгновенно теплеет, и Марк улыбается. Простит? Уже простил. Потому что вот этот поступок четко дает понять — он действительно нужен Назару. Со всем бэкграундом, заебами и связью. Со всем, что только можно найти. — Пошли домой, — предлагает Марк, — Надо переодеться, а то заболеем. Я дам тебе че-нибудь из своего, у меня были штаны запасные вроде. — Что? — Назар непонимающе хмурится, смотрит с вопросом, — А как же… — Потом. Пошли говорю. Назар хлопает глазами, будто смысл сказанных слов не дошел до его сознания, но в спор все же не ввязывается, потому послушно следует за Марком. Тот заходит в подъезд, поднимается на второй этаж и открывает дверь ключами, случайно спизженными ещё в Питере, и пропускает Назара внутрь. Заходит сам, закрывает за собой и разворачивается было, чтобы включить свет, как падает в поцелуй. Прямо сходу, не успев сказать и слова, но отвечает все равно, игнорируя заходящееся галопом сердце. Сколько они не виделись? Двое суток? Меньше? А соскучиться Марк все равно, блять, успел. Да так, что в голове его возникает мысль, что Назара он нахуй не отпустит никуда. Но тот отстраняется, делает шаг назад и, поджав губы, вздыхает. — Прости, — он жмурится, трёт лицо, словно сам не понимает, зачем вообще сделал это, — Блять, прости, пожалуйста, я просто… У меня уже крыша едет. Я не буду больше лезть. Честное слово. — Да похуй, — усмехается Марк и, стягивая с себя мокрую куртку, подаётся вперёд, — Иди сюда. Он хватает Назара за ворот худака, тянет к себе и, поймав в ладони его лицо, целует сам. Пару секунд проходит в мучительном ожидании ответа, а затем Назар отмирает, оживляется и перехватывает инициативу, проникая языком чужой рот. Марк толкает его спиной вперёд вглубь квартиры, он, разумеется, заинтересован в происходящем, но им обоим нужны горячий душ и сухие шмотки. Потому они бредут, не разрывая контакта, по пути в спешке избавляются от обуви и верхней одежды, заваливаются в ванную, умудрившись поймать локтями и коленями пару острых углов. Марк отодвигается назад, чтобы снять себя толстовку, едва успевает бросить ее на пол, как Назар снова увлекает его ближе к себе, будто не желая отпускать. Они нихуя не говорят, вот совсем, не перебрасываются даже парой фраз, лишь молча стягивают с себя мокрые тряпки, пока не оказываются под струями горячей воды. Но даже там Назар не даёт по тормозам, его будто с резьбы, блять, срывает. Он вжимает Марка спиной в холодную плитку, целует беспорядочно в губы, в щеки, в нос и лоб, ведёт ладонями от груди до тазовых костей и отстраняется всего на мгновение. Взгляд его падает на чужие предплечья, он рассматривает их, подносит правую руку Марка к своим губам и касается ими перебитых татуировками шрамов, после возвращает внимание к чужому лицу. Назар напоминает сейчас ураган, который хуй что остановит, а если и да, то стоить это будет немалых усилий. Он ведь не напирает даже, но заполняет собой все пространство вокруг, выпуская на волю всю свою нежность, которая в нем ещё осталась. Марк захлёбывается вздохом, складывает руки на его плечах и ловит тяжёлый влажный воздух распахнутым ртом, когда Назар переключается на его шею. Когда он присасывается к пульсирующей артерии, когда очерчивает короткими ногтями живот, когда он снова отодвигается, но только лишь для того, чтобы вырвать ещё один поцелуй. А затем ещё один, и ещё, и Марк уже сам перестает понимать, как вообще вылезти из ебаного душа, потому что ему до скулежа нужен этот контакт кожей к коже, нужно продлить этот момент, нужен Назар. Который и не думает тормозить, который ловит зубами мочку уха, обжигая ее дыханием, и обхватывает кулаком чужой член. Он плотнее смыкает пальцы, плавно проводит от головки до основания, и Марк готов взвыть от остроты нахлынувших на него ощущений. Он даже не дрожит, блять, он трясется, тычясь носом в чужое плечо, и ищет хоть какую-то опору, чтобы не свалиться. Назар ему эту опору предоставляет, прижимается ближе, впечатывает лопатками в плитку, губами припадает к виску и, не прекращая двигать кулаком, что-то шепчет. Марк не может разобрать его слов, у него в ушах стоит гул собственного сердца, но он тянется к этому голосу, к этим губам и рукам, как уличный кот тянется к солнцу. И все тело послушно отзывается на каждое касание, реагируя дрожью и вздохами, потому что, блять, все это кажется до безумия правильным и естественным. Единственно верным. Вернув себе пару крупиц самообладания, Марк было опускает руку ниже, но Назар перехватывает это движение и не даёт коснуться себя, увлекая в очередной поцелуй. И впечатление такое, будто ему сейчас нужно вот так, потому Марк не предпринимает повторной попытки. Он чувствует сейчас себя неоднозначно — с одной стороны, ощущений много, они все острые и яркие, бьют по рецепторам с неистовой силой, но с другой, он сам себе кажется бесплотным, эфемерным, ненастоящим будто бы. Перед глазами все плывет к чертям, он сам плывет куда-то, дрейфуя по волнам накатывающего удовольствия, и коротко стонет на выдохе. Назар ловит его вздох губами, ускоряется, замедляется, доводит до исступления, до дрожи в коленях, и, в конце концов, до оргазма. Тот подкрадывается незаметно вроде, но настигает резко, как взрыв — Марк чуть не теряет равновесие и, совсем обессилев, роняет голову на чужое плечо, все продолжая трястись в руках Назара. Тот гладит его по бокам и спине, целует в шею, в подбородок, за ухом, обнимает так, будто хочет затолкать себе под ребра, и Марк, кое-как вынырнув из своего сладкого морока, улавливает тихое, почти беззвучное. — Люблю тебя. Что-то в груди екает, что-то сжимается от неконтролируемо сильных эмоций, но Марк ничего не успевает сказать в ответ, ведь Назар снова лезет сосаться. Он, похоже, пытается таким образом поверить, что все происходящее — реально, или просто хочет дать выход своим чувствам, Марк не знает. Он выключает воду, кое-как пересилив себя, вылезает из душа и наспех вытирается полотенцем, бросая второе Назару. Тот ловит его, становится заметно, что он собирается что-то сказать, но в последний момент он решает промолчать и отводит взгляд в сторону. Марк без лишних мыслей хватает его за запястье и уводит в спальню, где падает на так и не заправленную ещё с утра постель, путаясь в ворохе одеяла. Назар ложится рядом, смотрит с ожиданием, даже немного с опаской, будто думает, что вот сейчас все это закончится и начнется тяжёлый разбор полетов, но нет. Марк знает, что им придется поговорить, знает, что им обязательно надо обсудить все, он не отрицает и не избегает этого больше. Но он вполне осознанно берет паузу, потому что на данный момент в нем сидит потребность другого характера. И ее он пытается утолить, потому что она первоочередна. Потому Марк загребает Назара в объятия, оплетая его своими руками, жмется ближе, теснее, не желая оставлять никакой дистанции между их телами. Два дня, сука, два дня, а ощущение, словно прошло пару лет, бесконечное количество часов пролетело вот так — странно, пусто, холодно. И страшно хочется избавиться от этого шлейфа, страшно хочется просто быть рядом без слов и сложных разговоров. Они будут, обязательно будут, Марк обещает не избегать, но перед этим он получит и даст кое-что другое. Подкожное. Внутрисердечное. — Ты в порядке? — тихо спрашивает Назар, заглядывая ему в лицо, снова ловит его в свои ладони, — Все хорошо? — Да, — шепотом отзывается Марк, — Давай просто полежим, окей? Поговорим потом. Пожалуйста. Назар хмурится, закусывает губу, но все же кивает, не торопясь завести разговор. Он нависает сверху, убирает со лба Марка мокрые пряди волос, целует в нос, между бровями, в лоб, и наружу опять лезет его тактильный маньяк, берущий главенство над рассудительной и собранной частью его личности. Марк буквально растекается под ним, ведёт ладонями по плечам, спускается к рёбрам, скользит к пояснице, умирает, блять, несколько тысяч раз, и столько же раз воскрешается, пока Назар полузадушенно мычит что-то ему в шею, опаляя ее своим дыханием. Он сползает чуть ниже, касается губами солнечного сплетения и кладёт свою голову на чужую грудь, будто желая услышать стук сердца, чтобы убедиться — Марк жив. Марк здесь, сейчас, не исчезает из рук и не сбегает прямо из-под носа, как это было в Ярославле. И как это уже не будет никогда. — Я скучал. — Я тоже, — мягко усмехается Назар, вскидывая взгляд, переплетает свои пальцы с чужими, улыбается слабо, — Я думал, что ты че-то сделаешь с собой. Ты столько раз говорил, что не готов вернуться в Лондон, а тут Маша позвонила и сказала, что ты улетел, и меня прямо… Я решил, что ты хочешь попрощаться со своими. Типа увидеться с ними напоследок, меня это пиздец испугало. Я пока ждал пересадки, чуть ебу не дал. В Пулково со мной были Федя с Андреем, а в Стамбуле я остался один, и все. Тупо паника, нихуя не вдуплял, че происходит. Башкой вроде понимал, что ты ничего такого не сделаешь, что у тебя друзья тут. А все равно накручивал себя. Ещё трек твой по мозгам ударил, и… Не договорив, он замолкает, жмурится и прячет лицо в чужой груди. — Прости. Это неважно, я сам во всем виноват. — Хей, — Марк тянет его к себе, обнимает за плечи, — Тебе не за что извиняться. Я понимаю, что испугал тебя своим побегом. Если честно, я сам не знаю, как так вышло, что я вообще сорвался сюда, но я не собирался делать че-то с собой. Прости, что ушел в игнор. Но мне нужно было свалить, чтобы обмозговать все. — Хорошо, — кивает Назар, — То есть… Да, я понял тебя. Он ничего больше не добавляет, лежит рядом, считая пальцами родинки на чужом лице, и Марк только сейчас замечает, в каком он состоянии. Рожа бледная, под глазами мешки, на одном глазу лопнул капилляр, да и в целом вид заебанный, разбитый даже. Интересно, он спал вообще? Маловероятно. И вряд ли ел хоть что-нибудь за последние сутки, если только Федя с Андреем не заставили. Наверное, им обоим нужно немного отдохнуть. Марк чувствует, что тоже устал, но его утомление другого характера. А ещё чувствует, что молчать и откладывать весь этот разговор жестоко, но понимает, что заводить его, когда у них у обоих почти нет сил — это слишком. Выбирает другой вариант. — Нам надо поспать, — тихо сообщает он, хотя больше надо не ему, а Назару, но проще прикинуться, что эта потребность общая, — Давай часок покемарим. Я заведу будильник. — Я не хочу спать, — отрицательно качает головой Назар, хотя видно же, что пиздит, но, наверное, тревога никак не отпускает его, — Если ты хочешь, ложись. Я не буду мешать. — Без тебя не лягу, — гнет свою линию Марк, укладывая свою ладонь на его щеке, оглаживает большим пальцем острую скулу, — Я устал, но я отвык спать без тебя. И без тебя я хуй усну. Это ведь даже не ложь — Марк действительно хуево спал в последние два дня, и дело было не в холоде, сковавшем тело. Прошлой ночью он, конечно, вырубился, но это из-за алкоголя, а вот пока преодолевал путь от Ярославля до Лондона, в общей сложности отхватил часа четыре сна. Все потому что было беспокойно, тревожно и паршиво, было пусто и, блять, одиноко, и без Назара под боком не хотелось даже ложиться. Не хотелось ничего, но приходилось делать хоть что-то, чтобы не сойти с ума. А сейчас хорошо. Сейчас намного легче, потому что есть понимание, как быть дальше. Есть Назар, рядом с которым целительно спокойно. И в этом весь смысл. — Ладно, — все же сдается он, — Давай поспим. Марк улыбается, не сдержавшись, целует в губы, прикрыв глаза. Хули он вообще метался то, если все очевидно? Чего он ждал, что он искал? Какой ему ещё ответ нужен был? Назар, блять, сорвался в Лондон первым рейсом, разорвал всю его мобилу звонками, выцыганил у Маши адрес Порчи, примчался сюда и явно ведь собирался продолжить поиски, с одной лишь целью убедиться, что все в порядке. С одной лишь целью не дать ничего натворить, не дать отъехать, успеть предотвратить непоправимое. И разве это не говорит лучше всего остального о том, что для него все это значит? Вместе с прозвучавшими в ду́ше словами, от которых под веками все разлетается на сотню ярких осколков, и в этом разноцветье понятно одно — Марк тоже. До зубного скрежета, до сердечной лихорадки, до сорванной, блять, глотки, от Питера до Лондона и, конечно же, обратно. Отдавая себя целиком без страха, сомнений и раздумий. Потому что Марк снова дома, хоть и за окном все ещё не его привычный российский двор. Но рядом с ним человек, подле которого ему плевать, где он находится, пока они вместе. Ведь теперь дом там, где он. И это тоже правильно. Назар шумно вздыхает прямо ему в рот, запускает руку в его влажные волосы и слегка сжимает их у корней. От него больше не прет тем напором, что был в ванной, он неуловимо нежный, расслабленный, податливый. Дышит часто, будто ему не хватает воздуха, и Марк отстраняется, напоследок мазнув губами по его щеке. Такими темпами нихуя они не отдохнут, а надо бы. Хотя бы час, чтобы не быть такими заебанными, а уже потом — все остальное. Это самое потом у них обязательно будет. Потому Марк стекает с постели, не удосужившись надеть на себя хоть что-то, идёт в ванную. Там он находит в горе шмоток свой телефон, заводит будильник и возвращается в спальню, где бросает мобилу на пол, а сам падает обратно на кровать, загребая Назара в объятия. Совместными усилиями у них получается укрыться одеялом, Марк ещё какое-то время ёрзает, укладываясь поудобнее, опускает голову на чужую грудь и прикрывает глаза. Ладно, он спиздел самому себе, ему тоже нужен сон, хотя бы недолгий, ведь последние дни прошли в каком-то бешеном режиме, и силы уже на исходе. Потому он зевает широко, слушает дыхание Назара, что постепенно выравнивается, чувствует, как его рука перестает гладить по спине, и, поддавшись очередному порыву, шепчет. — Я тебя тоже.

***

Они просыпаются только после четвертого, а то и пятого звонка будильника, Марк, кряхтя, вырубает его и выбрасывает мобилу на пол, после чего снова заползает под руку очнувшегося Назара и ёрзает на своем месте. Ему стало немного лучше после непродолжительного сна, и это определенно хорошо, потому что вроде как надо заботиться о своем состоянии, ведь в противном случае Маша прибьет его за беспечность. Хотя не, вряд ли она вообще что-то скажет, если Марк вернётся живым, здоровым и не таким потерянным, как уезжал, так что можно не переживать по этому поводу. А вот за Назара стоит, потому что этот часовой отдых явно не прибавил ему сил, ведь выглядит он по-прежнему не очень. Это тревожит Марка. — Ты как? — спрашивает он, подслеповато щурясь. За окном начало темнеть, но пока ещё не настолько, чтобы ничего нельзя было увидеть. — Нормально, — Назар широко зевает, трёт глаза и, повернувшись лицом, криво ухмыляется, — Джетлаг. Ты то как? — Явно лучше твоего. Назар со вздохом кивает в знак согласия, явно не собираясь спорить, молчит. Марк понимает, что откладывать уже нельзя, потому прокручивает в голове все события последних двух дней и принимается говорить. — Я съебался, не потому что собирался че-то делать с собой, — осторожно начинает он, укладывая подбородок на чужой груди, — У меня таких мыслей не было, вот ни разу. Просто… Вся эта хуйня с вашим пиздежом ударила по мозгам, и я не придумал ничего лучше, чем сбежать. Для меня это привычная схема типа. Когда че-то случается, первое, что я делаю — бегу. Не знаю, почему, но, наверное, мне так проще. Появляется возможность самому во всем разобраться и не сорваться на своих. Замолкнув, Марк ненадолго задумывается, о чем говорить дальше. Обо всех случайно сделанных открытиях? Обо всем, о чем он узнал за этот день? О своих эмоциях и чувствах? К какому-то конкретному ответу не приходит. Решает выложить все. — Меня задела эта херня, — честно признается Марк, — Я не понимал, нахуя вы так поступили, но больше меня парило, что все это было пиздежом в более глобальном плане. Что тебе все это нахуй не было нужно, что Мирон мною тупо играл. Я в моменте решил, что все это было… Бля. Не знаю даже, как объяснить. Что все это было из-за жалости что ли. По Назару видно, что он хочет возразить, но он сохраняет молчание, и Марк ему за это сейчас искренне благодарен. Потому что ему надо вывалить все, что лезет наружу, как надо было уехать, как надо было пройтись по тем местам, с которыми у него связаны не лучшие воспоминания. Потому он делает глубокий вдох и продолжает. — Ну я и свалил поэтому, — усмехается он, заглядывая Назару в глаза, — Было тупое ощущение дикой уязвимости, я не хотел сорваться на ком-то. Когда из отеля вышел, набрал Мирона, но нормально мы не поговорили, мне только хуже стало, и я решил, что надо срочно уехать. Ну я ещё до звонка купил билеты, но после сказал себе, что точно съебусь. Я чувствовал, что мне надо че-то сделать, но я не понимал, что именно. Из Ярославля дёрнул в Питер, оттуда в Москву и через Турцию в Лондон. Как прилетел, поехал к пацанам, мы там накидались люто, но легче мне не стало, и поэтому сегодня я пошел домой. — Домой? — переспрашивает Назар, не сумев скрыть удивления в голосе, — В смысле к маме? — Да, — Марк кивает, размышляя, стоит ли говорить о деталях разговора с Питом, но решает немного отложить, — По пути встретил чувака, с которым раньше вместе долбили. Мы с ним попиздели немного, он тоже в завязке уже, и разошлись. Я домой пошел, Дани дома не было, поэтому мы с мамой поговорили обо всем. Ну про всю вот эту ситуацию, почему она не поддержала меня, чё вообще к чему. Мама… Она извинилась. Расплакалась даже, сказала, что ей очень жаль, что так вышло, что она поступила неправильно и признает свою ошибку. Мы вроде как даже вырулили к тому, что я особо-то и не виноват, но я считаю немного по-другому. В итоге пришли к выводу, что надо че-то менять. Я… Я сказал, что прощаю ее. Мне показалось, что так будет правильно, потому что она реально себя корит за это. — Это… Хорошо, — вздыхает Назар, явно не зная, что говорить в такой ситуации, — Ну что вы смогли поговорить. Она объяснила, почему поступила так? — Вроде того, — подтверждает Марк, — Призналась, что пыталась таким образом скинуть всю вину на меня. Типа понимала, что тоже ошиблась, и поэтому хотела переложить на кого-то эту ответственность. Ну и боялась сильно. Я посидел, подумал и решил, что надо простить ее. Для нас обоих. Я понимаю, что звучит не очень, но я устал тащить за собой этот груз. И она устала. Поэтому мы поревели, как пиздюки, и пообещали друг другу хотя бы попытаться. А ещё я рассказал ей про всю вот эту ситуацию. Без подробностей, но теперь она знает, что ты мой истинный и вы с Мироном мутили свои схемы у меня за спиной. Назар ощутимо напрягается, это трудно не почувствовать, как трудно не понять, почему. В нормальных семьях родители защищают своих детей и относятся хуево к тем, кто делает им больно, но здесь не тот случай. Потому что, во-первых, Марк преподнёс маме все максимально нейтрально, а во-вторых, он не испытывал и не испытывает боли. — Она не зла на тебя, — зачем-то говорит он, — Ну или не показала этого, не знаю. Мама просто заметила, что я загруженный, и поэтому я рассказал ей, че случилось. Опять же, вкинул без подробностей, поэтому никаких комментариев она почти не дала. Но сказала не рубить с плеча и подумать дважды, прежде чем слать вас нахуй. А потом пришел Даня, и я час ебался с его новым Нинтендо и играл роль боксёрской груши. Даня отрабатывал на меня приемы. Он очень вырос, мне по грудь уже почти. — Не знал, что он такой драчливый, — как-то растерянно отзывается Назар, — Обрадовался? Ну что ты приехал. — Пиздец как, — Марк улыбается, вновь вспомнив о реакции брата, — Рассказал, что местные пацаны слушают мой уебищный микстейп и кидают мне респекты. Ещё Даня какого-то хуя в свои одиннадцать знает про барыг на блоке, но как я понял, для него эта информация особо не имеет значения. Хотя меня это дико напрягает. Я думаю поговорить с ним на эту тему, все же страхово как-то. Не дай Бог начнет водиться с такими, я себе это не прощу. Раз уж сам торчал, надо объяснить ему, насколько хуево это может закончиться. — Эффективнее всего будет переехать, — внезапно заявляет Назар, поймав на себе вопросительный взгляд, тушуется и все же объясняет, — Ну сменить среду обитания. Если его не будут окружать торчки и барыги, риск ввязаться в эту тему значительно снизится. Мне так кажется. На пару секунд Марк подвисает, не понимая, а как вообще сам до этого не догадался то, блять. Ну конечно, надо просто сделать так, чтобы Даня рос подальше от Восточного Лондона, и тогда уровень напряжения будет не таким высоким. Конечно, и в других районах есть наркоманы и дилеры, но там хотя бы не гетто, где на каждом углу творится лютая дичь. Блять, надо обязательно поговорить с мамой и как-то постараться решить этот вопрос. Если все упрется в бабки, Марк что-нибудь придумает. Ему не западло откатать ещё один тур и выпустить новый альбом. Конечно, делать он это будет, потому что искренне любит музыку, но кэш — это всегда хорошо. Особенно, если спустить его на что-то стоящее. — В этом есть смысл, — вздыхает он, продолжает, — Я поговорю с мамой. После нее я, кстати, поехал в Паддингтон. Не знаю, нахуя, мне в башку пришла идея сгонять к больничке, где я лечился. Внутрь заходить не собирался, но рядом прошёлся. Подумал там о всяком, че-то повспоминал и случайно встретил Гвен. — Гвен? В голосе Назара проскальзывает нотка ревности, Марк кожей ее чувствует и очень старается не улыбаться, потому прячет лицо в чужой груди, оставляет короткий поцелуй на солнечном сплетении и кивает. — Да, она была моим тьютором в рехабе, работала там медсестрой, — он поднимает взгляд, неторопливо поясняет, — У нас было довольно теплое общение. Гвен относилась ко мне, как к нормальному человеку, и помогала прийти в норму. Понятно, что это было ее обязанностью, но она делала немного больше, чем любой другой работник. Это много для меня значило. В нашу первую встречу она поставила мне капельницу и рассказала о том, что потеряла своего истинного. У нас как-то сразу заладилось, хоть после моей выписки мы ни разу и не пересекались. Сейчас она замужем и ждёт сына. Хочет назвать его Марком. — Серьезно? — Назар вопросительно изгибает бровь, от прежнего напряжения не осталось и следа, выглядит он всего лишь немного удивлённым, но не возмущенным, — В твою честь? — Вроде того, — соглашается Марк, — Она объяснила, что позитивный опыт со мной в качестве пациента заставил ее продолжить свое дело. Гвен даже отучилась на врача-нарколога, чтобы повысить квалификацию. Она сказала, что постоянно вспоминала обо мне и из-за этого продолжала верить в людей и медицину. Хотя там было и про книги Твена тоже. Усмехнувшись, Назар качает головой, но взгляд его смягчается, становится теплым. Он запускает руку в волосы Марка, зачесывая их назад, второй ладонью гладит по лицу и непрочно улыбается. — Я могу ее понять, — заявляет он вдруг, — Ты действительно умеешь влиять на людей, хоть и сам не улавливаешь это. Надеюсь, у этой твоей Гвен все будет хорошо. — У таких, как она, все должно быть хорошо, — пожимает плечами Марк, решая никак не комментировать слова про силу своего влияния. Нет, блять, никакого влияния, он просто старается не быть мудаком, вот и все, — Потому что она правда пытается сделать жизнь людей лучше. Мы посидели с ней в сквере, мама передала мне контейнер с едой, Гвен учуяла и захотела есть. Ну я накормил ее, мы поговорили, а потом я проводил ее до дома и поехал на кладбище. Вздрогнув всем телом, Назар кидает на него испуганный взгляд, будто эти слова поселили в нем панику. Он пытливо рассматривает лицо Марка, хмурится, открывает рот, но так ничего и не говорит. Лишь спустя минутную паузу все же спрашивает. — Ты поехал один? — Да, — на ещё один взволнованный взгляд Марк лишь пожимает плечами, — Я не захотел кого-то звать с собой. Просто когда мы говорили с Гвен, она сказала, что у нее так и не отболело, и я как-то… Ну я подумал, что раз уж я прилетел, то надо сходить. Хотя бы попробовать, а то заебало уже как-то избегать всего этого. Перед этим забежал за вином, потом погнал в Бромптон. Дошел до могилы, и… Переебало немного. Вспомнил все, что у нас с ней было, поплакал даже чутка. Ее родители сделали надгробие на русском, и там… В общем они использовали фотку, которую я сделал на Ла-Манше, а в качестве подписи мою фразу. Не знаю, зачем, но, наверное, они посчитали это уместным. Либо так решила сестра Марты, я не спросил. В глазах Назара снова вспыхивает беспокойство вперемешку с шоком, он удивленно вскидывает брови и, поняв, наверное, что не смог скрыть свою реакцию, объясняет. — Ты назвал ее по имени, — подмечает он, — Просто ты говорил, что… Ну что избегаешь любых напоминаний, а тут… — А тут я решил съездить к ней на кладбище и перестать бегать от этого, — помогает ему Марк, когда пауза совсем уж затягивается, — Да, понимаю, что звучит странно. Но говорю же, меня перемкнуло в моменте, и поэтому я поехал. Я хотел… Не знаю, проститься с ней что ли. Пять лет, блять, не мог дойти, а тут че-то в голову ударило и я пришел на ее могилу. Правда я недолго был один, мы случайно столкнулись с ее сестрой. Майя тоже пришла, но мы об этом не договаривались. По факту мы увиделись с ней впервые за последние лет пять и… Неплохо поговорили. Она рассказала о деталях той аварии. Ну почему вообще так вышло. — Расскажешь? Марк все же берет передышку, сглатывает, пряча глаза. Да, у него было немного времени обмозговать все это, но его, похоже, не хватило, чтобы окончательно принять все произошедшее. Виноватых все ещё нет, кроме истинного Марты, правых как-то не наблюдается тоже, и все же… Марк чувствует, что ему тяжело говорить об этом, но ещё он чувствует, что ему нужно вывалить все. Он не хочет держать в себе. Он устал, в конце концов. А сейчас есть тот, кто выслушает, и надо вытащить из себя весь этот мрак, чтобы отпустило полностью. Прочистив горло, Марк вновь подает голос. — Помнишь, я рассказывал, что мы столкнулись с Мартой у бара незадолго до аварии? — вскинув взгляд, уточняет он, получив молчаливый кивок, продолжает, — Мирон тоже был тогда в Лондоне, и я ныл ему обо всей это ситуации. И он, оказывается, потом встретился с Мартой, чтобы поговорить с ней. Пытался объяснить, что вся эта муть с ее истинным закончится плохо, предлагал свою помощь, психолога там найти, все такое. Он аргументировал тем, что она не должна разрывать все со мной из-за чувака, решившего, что он имеет право давить на нее. В итоге у него получилось убедить ее, и в день аварии мы должны были встретиться с ней. Ну Мирон пообещал привести меня, Марта собиралась поговорить со мной и попытаться вернуть наши отношения. Я об этом не знал, наверное, они переживали, что я соскочу. Но до места встречи Марта не добралась. Она перед этим поехала к своему истинному, хотела объясниться перед ним, но никого об этом не предупредила, а он… Он сделал кое-что. В глазах Назара вспыхивает страх, кажется, он думает о том же, о чем в первую очередь подумал Марк. — Я правильно понял, что он… — Нет, — Марк прерывает его на полуслове, не желая даже слышать о таких теориях, — Нет, речь не об этом. Я уже рассказывал, он умело манипулировал ею, и в тот раз поступил точно так же. Когда Марта сказала ему, что не может быть с ним, он достал нож и изрезал себе вены. Службу спасения вызвать не дал, наверное, понимал, что его упекут в дурку. Марта пыталась остановить кровь, а он специально, блять, начал говорить, что это все из-за нее. Что она его не любит и причиняет ему боль этим. Думаю, ты понимаешь, в каком состоянии она уехала оттуда. Она в истерике звонила Майе, та просила ее остановить машину, но Марта ее не послушала и сказала, что ей нужно поговорить с Мироном и попросить его о помощи. Последний звонок с ее телефона был на его номер, а потом она не справилась с управлением и въехала в столб. Наверное, поэтому Мирон узнал обо всем первый. Я раньше как-то не задумывался, почему он оказался рядом с местом аварии, а ща понял, что Марта просто немного не доехала до него. Я, кстати, тоже должен был быть там, вроде даже собирался уже уходить от Димы, но позвонил Мирон, и… Ну ты знаешь, че было дальше. Как-то так. Нижняя губа предательски вздрагивает, Марк закусывает ее почти до крови, осознавая вдруг, что сейчас реагирует на все это не так, как на кладбище. Но почему? История не изменилась за пару часов, не стала лучше, не прекратила причинять боль, пусть и не такую, как много лет назад. Но там, у ее могилы Марк не отъехал ведь, а теперь вот почему-то чувствует, что ему хуево. Может, так повлияло присутствие Майи? Ей ведь было безумно тяжело рассказывать все это, наверное, поэтому он и не рискнул добивать ее ещё и своими эмоциями. Ну неправильно это было бы, она же сестру потеряла, в конце да концов, а он… А что он? Он свое отгоревал достаточно. Да так, блять, что чуть не умер несколько раз, и если бы не близкие, лежал бы там, рядом с Мартой. Конечно, он имеет право скорбеть, но не имеет права забывать, что он не единственный пострадавший во всей этой истории. Есть те, кому было так же плохо, а то и хуже. И кому от погромов этих не исцелиться никогда. От размышлений его отвлекает Назар, он тянет его за плечи к себе, укладывает рядом и обнимает, ловя в кольцо из своих рук. Целует в губы — осторожно, лёгким касанием, затем в скулу, проводит ладонью по спине, а второй зарывается в волосы на затылке. Марк сглатывает, ему как-то разом становится легче, и он позволяет себе выдохнуть. Отпускает резко, будто едва начавшийся дождь прекращается, и тучи разгоняются ветром. Никакой панацеи не существует, но вот это, наверное, почти тянет на гордое звание лекарства от многих бед. До сих пор, блять, поражает. — Мне жаль, что так вышло, — шепчет Назар, немного отстранившись, заглядывает в глаза, — Это… Тяжело. Но, наверное, тебе нужно было узнать всю правду через столько лет. — Я тоже так считаю, — соглашается Марк, — Меня после слов Майи как-то… Попустило что ли. Я в очередной раз убедился, что Марта реально любила меня, просто все сложилось вот так. А ещё я понял, почему Мирон поступил так со мной. Ну в сентябре. Он… Я думаю, он испытывал вину за произошедшее. Типа из-за него же Марта поехала к истинному. Он ее не просил и, мне кажется, не пустил бы одну, но… Это на каком-то бессознательном уровне. Мирон хотел помирить нас, а в итоге она разбилась, и это не могло не ебнуть по мозгам. Поэтому он и замутил все эти схемы, боялся, что опять не сможет помочь, и выкинул хуйню. Я считаю, что он поступил неправильно, но теперь я понимаю, почему он сделал именно так. Им руководил страх, а когда человек напуган, он способен на что угодно. — Я как-то не подумал об этом, — вздыхает Назар, — Ну что Мирон мог чего-то бояться. Возможно, ты прав. Если бы такое случилось со мной, я бы тоже зассал. Спальня погружается в тишину, и Марк внезапно понимается, что они дошли до той части, с которой по сути надо было начинать. У если ещё утром у него не было ни одной мысли, а как быть дальше, то сейчас у него есть ответ. Четкий. Однозначный. Правильный. — Я не просто так все это рассказал тебе, — осторожно начинает он, — За этот день произошло как-то дохуя открытий. По факту я съебался сюда, чтобы полегче было, а вышло так, что я наоборот ещё больше грузанулся. Ну в хорошем смысле. Я много чё понял для себя и решил, что… Я прощаю тебя. Мирона тоже, но с ним я поговорю потом, а ты… Ну ты сам приехал, поэтому вот. Мир, дружба, жвачка, все дела. — Слушай, — Назар прикрывает глаза, будто не может смотреть на Марка после прозвучавших слов, хмурится, — Если это из-за того, что я прилетел, то… Бля. Как объяснить то. Я пригнал, не потому что собирался уговаривать тебя простить меня, я просто испугался за тебя. Твой трек, и вся ситуация в целом… Я боялся, что ты не вывезешь. Я, блять, думал, что из-за моего проеба ты че-то сделаешь с собой, но ты реально очень правильно поступил, что уехал. А я поступил хуево. И то, что ты меня прощаешь… Он не договаривает, открывает глаза, садится на кровати и трёт лицо. Марк не вдупляет, чё происходит, у него в башке сбой. Назар… Не хочет, чтобы его простили? Или че вообще все это значит? И зачем тогда все это было, если ему это не нужно? Марк не в курсе. Он чувствует только, как его едва восстановленное равновесие медленно исчезает, и в груди снова скапливается тяжесть. Но Назар, к счастью, опять принимается говорить. — Я хочу быть с тобой, — уверенно заявляет он, повернувшись лицом к севшему рядом Марку, — Правда хочу, и все это было не из-за жалости и прочей хуйни. Но я не хочу, чтобы ты прощал меня, просто потому что я прилетел и этим типа искупил свои грехи. Я не делал это с целью вернуть твое расположение, я собирался не дать тебе навредить себе. Если бы ты послал меня нахуй, я бы понял и как-нибудь с этим справился, но если бы ты сделал что-то с собой… Я бы себя не простил. Просто не смог бы, потому что ты мне реально дорог. — Я не понимаю, к чему ты ведёшь, — говорит Марк, — Типа ты не рад, что я тебя прощаю? — Я хочу быть уверен, что тебе это правда нужно, — отвечает Назар, вгоняя в ступор своими словами, — Ну объективно я поступил хуево. Пиздел тебе, хотя мог нормально поговорить, скрывал связь, потом опять пиздел, хотя не один раз мог во всем признаться. И в конечном итоге ты узнал обо всём не от меня или Мирона, а из переписки, и такое… Ну согласись, криво же вышло. Ясен хуй, я собирался рассказать позже, но я же понимал, что это не сильно улучшит ситуацию. Если думать логически, то у меня нет какого-то оправдания всему этому. У Мирона, может, с учётом того, что произошло с Мартой, были причины так поступать, а у меня — нет. И из-за этого мне кажется, что ты не сможешь доверять мне, как раньше. Я слишком сильно проебался и не отрицаю этого. Поэтому у меня есть некоторые сомнения, а точно ли будет правильно для тебя… Ну замять все это. Марка озаряет — Назар сам себя наебывает. Верит, блять, что у него не было причин врать, хотя были же, дебилу понятно. Все эти неудачи в отношениях с девчонками, отрицание связи, ещё и повышенная тревожность из-за смерти подруги. Назар не мог сказать правду, потому что тоже банально боялся, что не выгорит. А ещё ему наверняка было непросто наблюдать за тем, как Марк загибался от синдрома, а когда дело касалось откатов, он, наверное, вообще места себе не находил. И вот сейчас, сейчас он тоже пытается проигрывать привычный для него сценарий, ждёт, что его бортанут, потому что так у него всегда и выходило. Ровно как и у Марка, блять, он же тоже думал, что его пошлют, но не послали же. Назар вообще-то принял его со всем бэкграундом, избавился от своих установок, поддерживал на протяжении всего времени, хоть порой они и натыкались на острые углы. Он сидит и говорит, что не ждёт прощения из-за того, что прилетел, но как раз тот факт, что он сорвался в чужую страну, даёт понять, что ему все это действительно нужно. Марк же тоже не святой, поселили в нем парочку новых страхов и кучу сомнений, пока морозился, но даже признавая это, он не хочет разрыва, потому что считает, что ошибки надо прощать. Ему все ещё не кажется правильной вся эта ложь, это был поступок сомнительный по нормам морали, но он знает, что она была не ради причинения боли. А ещё он знает, что ему все это нужно, потому что он к Назару всем, что есть. Как говорил Витя, как говорила мама — потерять проще простого, Марк, блять, убедился в этом уже, а вот приобрести всегда сложно. Тем более когда дело касается вот такого. Подкожного. Внутрисердечного. Марк прощает, не потому что считает, что Назар не виноват. Он прощает, потому что… Почему? Да все просто. — Я люблю тебя, — говорит он, — Мне достаточно этого, чтобы простить тебя. Достаточно, чтобы понять, что мне все это нужно. Окей, ты поступил хуево. Но ты признал свою ошибку, извинился, выцыганил у Маши адрес Порчи, купил билеты до Лондона и пригнал, чтобы убедиться, что я в порядке. И это говорит о твоих мотивах лучше, чем то, что ты говоришь сам. Ну мне так кажется. Ты разве когда летел сюда, делал это из чувства вины? — Нет. — Ну вот и думай головой, — усмехается Марк, а у самого, блять, в башке раздрай — вдруг просчитался? Но отгоняет от себя эти мысли, продолжает, — Ты сам говорил, можно либо принять, либо не принять. Я принимаю тебя с этим твоим пиздежом. А ты уже сам решай, надо оно тебе или нет. Он было собирается встать с кровати, потому что внезапно снова хочет сбежать, но Назар не даёт ему этого сделать. Хватает за запястье, валит на постель и, нависнув сверху, целует в губы. Лихорадочно, поспешно, будто боясь, что Марк снова исчезнет из его рук и куда-то свинтит. Но тот не собирается больше никуда уходить, обнимает за плечи и выдыхает с облегчением. Ну вот чё Назар так тупит, а? Надо, не надо, виноват, не виноват. Какая нахуй разница теперь уже, если вместе хорошо? Хотя Марк сам не лучше, ходил же че-то два дня, грузился дико. Но это от шока, наверное. Да и мама была права — потребность. Закрыть все гештальты и двигаться дальше. Желательно не одному. — Я когда про Лондон услышал, думал, в окно выйду, — отстранившись, признается Назар, — Пиздец меня перемкнуло, если бы не Федя с Андреем, я бы реально ебу дал. — Верю, — вздыхает Марк и реально верит — у Назара такое лицо было, когда они у подъезда столкнулись, что сомнений и быть не могло, — Прости. Но мне надо было свалить, чтобы понять все это. Назар качает головой, будто не желая принимать извинения, зарывается носом в чужую шею и придавливает всем телом к кровати. Впечатление такое, что он вырубается по тихой от переутомления и переизбытка эмоций, но он оживляется и, отодвинувшись, спрашивает. — А «Атлантида»? Почему такой текст? — Это старая демка, — объясняет Марк, понимая прекрасно, что смысловая часть трека реально могла натолкнуть на всякие мысли, — Я ее написал, когда в Питер переехал, но до ума не довел. Потом чё-то забыл, а в Красе Серёга напомнил, вот я и решил ее доделать. До этого не мог, но когда с тобой все это началось, меня как-то попустило. Я решил, что хочу дропнуть, поэтому по-быстрому все замутил. Перло меня короче. — Господи, — Назар опускает голову ему на плечо, трёт глаза, — Я столько себе напридумывал, блять, а это старая демка. И Федя же, блять, ни слова мне не сказал, пидор такой. — Я его попросил не трепать. — Зачем? — Не знаю. Думал, типа сюрприз будет. Тебе не понравилось? Назар награждает его пронзительным взглядом, как бы намекая, что обстоятельств для радости было не очень много, Марк же едва сдерживает улыбку. Нет, он сам нихуя веселого во всей этой ситуации не видит, но из-за накатившего облегчения на фоне разрешения всех вопросов его откатывает в другую сторону. В сторону ебанутой радости, что все теперь будет в порядке. — Трек классный, — наконец, говорит Назар, — Очень… Личный что ли. Бит тоже крутой. — Это мой, кстати. — Серьезно? — Ну да, — пожимает плечами Марк, — Так бывает. Я редко сам занимаюсь саундом, но иногда прёт. В этот раз так и вышло. Прод бай Маркул. — Ты был бы востребован, как битмарь. — Если не прогорит с сольным творчеством, уйду на рынок саунд-дизайна. Составлю конкуренцию Порчи. Они обсуждают какую-то хуйню, но это от лишних нервов, разумеется. Назар начинает прикидывать вслух, как дорого ему обойдутся биты от Марка, если он решит их купить, сам подсчитывает стоимость, сам же приходит к выводу, что платить опять будет натурой. Они ржут, Марк принимается возмущаться отсутствию цветов и угрожает выставить за порог, Назар напоминает, что тоже не наблюдает своего айфона за все предыдущие разы, и они сходятся во мнении, что, пожалуй, обойдутся без подарков. — Надо Димону написать, — прекратив смеяться с очередной тупой шутки про фанатку, вспоминает Марк, — А то он до сих пор не знает, когда меня ждать. Поседел там уже, наверное. — А ты когда планируешь обратно? — любопытствует Назар, — После нового года? — Не, у меня билеты на двадцать пятое. Назар смотрит на него, как на психа, будто не веря услышанному. — Ты взял билеты обратно? — Конечно, — кивает Марк, — Ну пока ждал рейс в Турции, купил. Я изначально не собирался сидеть в Лондоне до января. Так, со своими пересечься, мозги проветрить, и обратно. А чё? — Пиздец, — усмехается Назар, — А я вот об этом не подумал. В одну сторону только взял. Шестерёнки в голове Марка крутятся с дикой скоростью, он прикидывает, что с этим делать, и приходит к выводу, что, в принципе, можно улететь вместе. Ну а че, раз уж Назар в Лондоне, то надо потратить время с пользой. Посмотрят город, свозят Даню в Торп-Парк, к пацанам заскочат, а потом вернутся в Питер. Идеальный же план, в самом-то деле. Марк довольно улыбается. — Останешься со мной? — спрашивает он, — Ну до двадцать пятого. Я тебя с корешами познакомлю. И с мамой, если хочешь. Просто я уже пообещал Дане, что отвезу его на аттракционы завтра, ты можешь поехать с нами. Ну и Лондон посмотреть заодно, все дела. Чё думаешь? — В принципе, можно, — несколько неуверенно тянет Назар, — Ну если никто не будет против. Только давай Диме отзвоним, блять. Они там в лютом напряге все, не хотелось бы, чтобы переживали. — Я позвоню. И не только Диме, думается Марку, но и Маше с Иданом, а ещё Ване с Лией, потому что те тоже разрывали его мобилу в последние двое суток, и Мирону тоже. Со всеми, конечно, надо будет встретиться в Питере и поговорить вживую, но пока достаточно будет и телефонного звонка. Дальше уже все остальное, сейчас ему хочется просто побыть с Назаром. Без сомнений — надо, не надо. Без раздумий — прощать, не прощать. Просто побыть с ним. Потому что, оказывается, неважно, кто там прав, кто там виноват, кто там действовал во благо, кому это благо вообще нужно было. Сейчас хорошо. И в этом самом «сейчас» Марк и будет жить. Где он любит. Где любят его. — Марк, — зовёт его Назар, опустив голову ему на грудь, — Прости, что так вышло. Я не хотел сделать тебе больно, просто… Я пересрался и натворил хуйни. Хотя по факту мог поступить иначе. — Мог, — соглашается Марк, — Но мне теперь уже нет никакой разницы, веришь нет? Я, блять, в Лондон вернулся, хотя сам себя убеждал, что ни ногой. И это мне о многом говорит. — Например? Марк задумывается, зарывается пальцами в чужие волосы. У них рокировка, теперь Назар лежит на нем, но все так же продолжает ждать ответа. И он есть, просто это сложно сформулировать лаконично и кратко. Чтобы одной фразой, и все стало понятно. Можно, конечно, опять распиздеться, но Марк устал. Потому вздыхает и решает объяснить через аналогию. — Представь, что человек остался без ноги, — говорит он абсолютно серьезно, — Не знаю, гангрена у него была, или на мине подорвался. Военный какой-нибудь. Ну вот ноги нет, а ощущение, что болит, все равно есть. И нихуя не отпускает, хотя по факту ниче там не может болеть уже. И человек страдает тупо от фантомной боли и из-за этого не может нормально жить. А потом ему надевают протез, чтобы он ходить начал, и болит уже по-настоящему. Я где-то читал, что некоторые культю до крови натирают, типа в первые месяцы это нормальная практика. И вот человек носит протез, испытывает первое время дискомфорт, но самый прикол, что ходить то ходит. И живет нормально. А потом оп — пропадает и фантомная боль, и настоящая тоже. Нога у него новая не появилась, он по-прежнему инвалид. Но ему и без ноги вполне ничего. Потому что отрастить ее он не может, но может принять, что ее нет, и учиться ходить с протезом. Только через боль. Которая потом тоже проходит. Понимаешь? — Понимаю, — Назар кивает спустя продолжительную паузу, спрашивает, — Но по твоей аналогии человек может отказаться ходить с протезом. Больно же, нахуй надо? — Да, может, — соглашается Марк, — Но что лучше: потерпеть и улучшить свою жизнь или забить хер и остаться маломобильным? При условии что, опять же, ногу не вернуть, придется в любом случае без нее. Раньше я считал, что второе. Но теперь четко вижу, что первое. А без тебя бы хуй увидел. Назар снова кивает и улыбается, лицо его разглаживается, выглядит уже не таким заебанным. Он весь расслабленный, спокойный, заметно, что его отпустило после всей этой нервотрёпки и выдумывания худшего исхода событий. Марк залипает невольно, опрокидывает его на постель и целует. Им бы по-хорошему вылезти из кровати, одеться и пойти пожрать, но похуй, успеется. Полежат ещё немного, позвонят своим и сходят куда-нибудь. Торопиться некуда. Марку больше не так уж и страшно находиться в городе, где он похоронил свою юность. Потому что в этом же городе он, похоже, спас свою молодость.