Пепел

Неспешно, лениво сползла по стеклу одинокая дождевая капля. Следом, также неохотно — другая, потом еще одна, а затем вдруг хлынуло так, что вся поверхность покрылась мутной дрожащей рябью, за который стали неразличимы ни серое небо, ни отсыревшая земля, ни размокшая дорога, ни окончательно облетевшие деревья, ни массивы высоток напротив… Ирина медленно отвернулась от окна, все еще пребывая в каком-то странном оцепенении. С того самого момента, как, вернувшись домой, устроилась за столом, она не нашла в себе ни сил, ни желая шевелиться. Поставить чайник, переодеться, принять душ, смыть косметику, выпить чаю… Вместе с хлопком закрытой двери навалилось странное оцепенение — тупое, удушливое, лишавшее сил.       — Ну вот и все, Ирочка, — произнесла почти беззвучно, невидяще глядя перед собой. — Приехали… … Конечно, она сделала все, чтобы обезопасить себя. Все, чтобы не повторилась та история; чтобы не пришлось отсиживаться в своей норе подобно раненой лисице, отчаянно надеясь лишь на счастливую случайность, которая поможет ей вернуться к своей прежней жизни — или к тому, что и было ее жизнью. И конечно же, это ее не спасло… Уволенный задним числом опер Калинин подался в бега — еще до того, как на стене отдела появился приказ. То ли он не собирался ждать, когда на него найдут улики и придут арестовывать; то ли не надеялся, что кто-то станет разбираться, что на самом деле произошло… Ирине, собственно, было глубоко параллельно, виновен он или нет. Его бегство означало одно: для вышестоящих это и есть самая прямая улика. А если так, то полковнику Зиминой, как начальнице, и отвечать за своих подчиненных… Уверенная трель дверного звонка прозвучала слишком внезапно, показавшись чересчур громкой — Ирина, вздрогнув, бросила непонимающий взгляд в сторону прихожей, меньше всего ожидая гостей. Но все-таки заставила себя соскользнуть со стула, поморщившись, когда звонок настойчиво занялся вновь.       — Ткачев? Заходи… Недоуменно пожав плечами, посторонилась, пропуская незваного гостя. Бездумно наблюдала, как он разувается, стряхивает воду с промокшей куртки, устраивает ее на вешалке… Вдруг бросилось в глаза, как он мрачно бледен, как посуровели черты лица, какие глубокие тени пролегли под глазами, а на щеке краснотой налилась царапина…        — Ты че бледный такой? — слетело с губ устало-охриплое. — Смерть, что ли, встретил? Ткачев как-то странно вздрогнул — как будто, ткнув наугад, полковник угодила в самую точку.       — Можно и так сказать, — отозвался в тон ей таким же глуховато-тяжелым голосом. … Сухо, громко щелкали над головой стрелки настенных часов; дождь лил не переставая, превратившись уже в настоящий гремучий ливень; предзакатная синеватая темнота сгустилась, став почти что непроницаемой. Ткачев отставил на стол почти нетронутый фужер, почему-то избегая взглянуть на полковника.       — … Значит, все? — спросил, не сводя глаз с мерно качающейся на дне темно-коньячной обжигающей жидкости.       — Значит, все, — повторила Ирина, равнодушно передернув плечами — Паша не увидел, скорее почувствовал это движение. — Да ладно, черт с ним… У тебя-то что стряслось? Ткачев, слегка поморщившись, дотронулся до царапины и невольно отзеркалил жест начальницы, пожав плечами:       — Так, бандитская пуля… Мужика брали, который свою бабу и ее любовника грохнул. Крыша у него съехала, заперся в квартире, давай палить… Когда его все-таки выкурили, еще норовил сопротивляться, чуть участкового не пристрелил. Ну Ромыч его и… — Хмуро замолчал и лишь после паузы со вздохом продолжил: — Наповал, в общем. Он еще и с перепоя был, вот и промазал — хотел в руку попасть, а вышло… Не отпишемся теперь, — заключил мрачно и сделал еще глоток коньяка.       — Весело, ничего не скажешь, — пробормотала полковник. — Еще один Фомин в отделе — это, пожалуй, слишком… Хотя мне-то что, — фыркнула раздраженно, — пусть у Белова теперь об этом голова болит… Паша выразительно хмыкнул.       — Ну, у этого вряд ли что-то будет болеть… Плевать он хотел и на отдел, и на нас. Ему-то что, как пришел, так и уйдет, если о каждом печься, с кем когда-то работал, двинуться можно… Ирин Сергевна, — продолжил уже серьезно и тихо, — может, обойдется, а? Не первый раз же… Мы поможем, вы только скажите… Начальница медленно покачала головой.       — Не надо… Спасибо, Паш, но не надо… Калинина и так ищут, найдут и без нас, а если вдруг что… Нам же потом и отдуваться, мол, своих выгораживаем… Не надо. Ее чуть слышный, сбивающийся на тяжелые паузы голос вдруг ударил в самое сердце. Бесконечная, тягучая усталость, чуть слышная хрипотца, а еще какая-то странная горечь… Все это, нахлынув разом, обожгло нестерпимо — и, сам не помня как, сам не понимая зачем, Ткачев судорожно стиснул ее ладонь. Ее рука была неподвижной и ледяной, его — твердой, сильной, горячей. Наверное, если бы он сунул ладонь в самое пламя, его обожгло бы меньше. И внезапно опалила запоздалая мысль: а ведь начальница не спросила даже, за каким чертом он приперся к ней на ночь глядя… Сердце глухо ударило о ребра; в горле вдруг сделалось невыносимо сухо и горячо.       — Ирина… Сергеевна… — сдавленно произнес Паша, судорожно сглотнув и сам не понимая, что хотел ей сказать — в висках гулко и жарко застучала кровь.       — Ткачев, — раздался насмешливый голос, отрезвивший не хуже ледяной воды. И наваждение схлынуло.       — Простите, — пробормотал Ткачев поспешно и сделал жадный глоток коньяка, затирая неловкость. — Простите, Ирин Сергевна… Но ощущение ее ледяных пальцев так и осталось гореть на его руке — будто намертво отпечатавшееся клеймо чего-то смутного, неясного… и пьяняще-запретного.