Пепел

Когда они добрались до небольшого городишки далеко в области, был уже поздний вечер. Обратно среди ночи решили не ехать, тем более что Ткачев и так был за рулем всю дорогу и совсем вымотался — не тащиться же в таком состоянии в обратный путь. Пашу не отпускало ощущение дежавю. Снова какое-то захолустье, пустая обшарпанная гостиница и они вдвоем… Разве что администраторша была другая — пожилая хамоватая тетка с пережженными «химией» волосами.       — Уехал и уехал, хорошо, что заплатил и не спер ничего, я за постояльцами не слежу! — неприветливо рявкнула она на вопрос Ткачева. Швырнула на стойку ключ. — Вы или заселяйтесь, или идите и не морочьте мне голову! И так менты все нервы вытрепали! Уехал он, и шмотки свои все забрал! Ткачев, несмотря на усталость, попытался выдать дружелюбную улыбку.       — Ну хоть раскладушка у вас какая-нибудь найдется?       — У нас тут не магазин мебели! — раздраженно буркнула портье. — Хотите отдельное спальное место, заселяйтесь на первый этаж, только там сегодня трубу прорвало, сырость кругом. Уж извиняйте, тут вам не Москва! — добавила едко. Выяснять отношения со склочной бабой Ткачев не стал — взял со стойки ключ и первым направился к лестнице. Ругаться после долгой дороги сил уже не было.

***

Ирина дымила в настежь распахнутую форточку. Паша смотрел. На тонкие озябшие плечи, напряженную спину, пламя растрепавшихся волос… И у самого внутри разжигалось что-то невыносимое.       — Зря скатались, получается, — сказал тихо, когда молчание совсем уж невыносимым, вязким, тягучим.       — Зря, — эхом отозвалась полковник, стряхивая пепел. В смысл слов она, кажется, даже не вникала. Сделала последнюю судорожную затяжку, повернулась, захлопнула окно. — Ткачев, а тебя невеста не потеряет? — спросила насмешливо. — Нормальные женихи со своими будущими женами дома спят, а не мотаются черт знает куда по левым делам… У тебя, между прочим, свадьба не за горами. На лице Ткачева снова мелькнуло это странное хмурое выражение.       — Не будет никакой свадьбы, — бросил он скупо. Зимина выгнула бровь.       — А что так? Не сошлись характерами?       — Можно и так сказать, — криво усмехнулся Паша. — Ладно, Ирин Сергевна, неважно уже… — Поднялся, нашаривая в кармане ключи от машины. — Поздно уже, вы отдыхайте. А я в машине перекантуюсь… Полковник покачала головой.       — Не надо… Я все равно не засну. Которую ночь сна ни в одном глазу… И чушь всякая в голову лезет… Не могу спать… — и снова потянулась за сигаретами. Ткачев в растерянности стоял посреди номера. Что-то отчаянно билось, трепыхалось внутри — даже не мысль, не понимание, что-то неосознанно-инстинктивное: что он не должен, не может оставить ее сейчас одну в таком состоянии… Не знал, не мог себе объяснить — почему, знал одно: просто не может…

***

Ирину не отпускало ощущение дежавю. Снова они вдвоем в тесном убогом гостиничном номере, снова бутылка вина на шатком столике и явственное напряжение, искрящее в воздухе. Она ощущала это электричество также отчетливо, как если бы коснулась оголенного провода…       — А ты чего вернулся-то? — спросила хрипло, обжигая горло очередным глотком пряно-жгучего вина. Ткачев ничего не ответил, изучая взглядом выцветшие обои в дурацких цветочках. Что он мог ответить, если и сам не знал? Не знал, когда брел по простуженно-неприветливой холодной улице, когда покупал вино в круглосуточной забегаловке, когда стучал в номер… Он знал только, что должен быть рядом. И что по-другому… по-другому он уже не умеет. Какой бы она ни была, что бы она ни совершила, ему нет другого места кроме того, что рядом с ней. Верный оруженосец, рыцарь на полставки, преданный цепной пес… Холодно усмехнулся — и это не укрылось от полковника тоже.       — Не понимаю я тебя, Ткачев, — бросила Ирина, криво улыбнувшись чему-то. Паша хмыкнул, не поднимая взгляда.       — Я сам себя не понимаю, — и только потом, резко вскинув голову, прямо посмотрел ей в глаза. Раскаленные волны подступающего безумия сомкнулись над головой.

***

Он никогда не встречал никого прекраснее. Эта была даже не мысль. Ощущение. Чувство. Когда он смотрел на нее, беззащитно разметавшуюся под ним на холодных смятых простынях, мыслей не было никаких. Лишь это жадное, сумасшедшее, параноидальное желание смотреть, изучать, любоваться — рассыпавшиеся по подушке рыжие пряди, острия ключиц, судорожно закушенные губы, обожженные огнем щеки и контрастом — такая нежная, такая бледная кожа… И этот запах, сводивший с ума горчащий парфюм, забивающий все — холод продрогшего прокуренного номера, привкус вина на ее губах, какие-то мысли… И память — память о том, кто они… Эта въедливая, дурманная, вязкая горечь с пронзительными нотками обжигающей льдистости — он сам весь пропитался ею, насквозь, до самого сердца. Эта горечь… Яд? Или, может, лекарство?.. Она и сама была такая — способная уничтожить и способная исцелить… Он лишь заметил, как неловко взметнулась тонкая рука, лишь уловил щелчок выключателя — и мутно-тусклый свет поглотила бархатная густая тьма. А больше он не помнил почти ничего. Кроме одного ослепительного, стремительного и бесконечного, беззвучного и оглушительного ощущения. Ощущения того, насколько ему нестерпимо-больно, мучительно-нежно и восхитительно-хорошо.