Пепел

Ткачев спал. Горячая тяжелая рука крепко стискивала ее талию; одеяло сползло, обнажая размеренно вздымавшуюся от ровного дыхания мускулистую грудь, крепкие широкие плечи. Ирина машинально прошлась взглядом по бугрящимся мышцам, по спокойному, даже невозмутимому во сне лицу и неосознанно дернулась, будто ошпаренная кипятком. То, что вчера случилось будто само собой, теперь, когда наступило отрезвление, показалось чем-то нездоровым, чудовищным, аномальным. Аномалия нежности… Отчетливо вспыхнула в памяти минувшая ночь — исступленная, лихорадочная, безумная. Ладно она, была не в себе, с такими событиями у кого угодно поедет крыша, но Ткачев… С ним-то что? Переспать с той, которая… А самое дикое — ей оказалось с ним преступно, непозволительно хорошо…       — Докатилась, Ирочка, — беззвучно пробормотала полковник, мучительно зажмурившись. — Совсем рехнулась на старости лет… Осторожно выбралась с узкой кровати, бесшумно скользнула в ванную. На полную мощность включила душ, поморщившись от едкого запаха хлорки и сырого железа. И, стоя под обжигающими потоками воды, закрыла глаза, заставляя себя спокойно дышать. И не думать. Не думать. Не думать о том, что она натворила.

***

Когда Ткачев проснулся, Ирины рядом уже не было. О ночном сумасшествии напоминали лишь смятые, сбившиеся простыни и почти истаявшая горечь парфюма. В тесном закутке ванной шумела вода — и Паша безотчетно улыбнулся, чувствуя, как сердце забилось чаще. Рыжая искусительница… Странное что-то в нем ощущалось. Будто необъяснимое спокойствие, легкость и тишина разливались внутри, неизвестно откуда взявшись. Казалось бы… Стоило пожалеть, разозлиться на себя, на нее, начать себя грызть… Ничуть не бывало! Как будто все, что случилось, и было единственно правильным. Как будто так и должно было быть… С неохотой поднялся, быстро оделся, спустился из номера по запасной лестнице, чтобы не мозолить глаза противной администраторше. На улице поглубже вдохнул морозно-резкий утренний воздух, поднял голову к небу, рассеянно глядя на синеватые просветы между перистых облаков. Ларек с напитками и булочками находился почти в двух шагах. Ткачев взял бумажный пакет с еще теплой выпечкой, два обжигающих руки стаканчика с ароматным кофе.       — Сдачи нет, — неприветливо буркнул сонный паренек с красными от недосыпа глазами, покосившись на купюру на стойке.       — На чай себе оставь, — легкомысленно отмахнулся Паша, тихо улыбаясь своим мыслям. Под ногами хрустели ледком грязные лужи, порывистый ветер трепал металлические листы забора, а Ткачев, быстро шагая обратно к гостинице, даже не замечал, как пробирается под наспех застегнутую куртку утренний холод. Ему было тепло. Тепло до самого сердца.

***

Ирина неспешно пила горячий, на удивление вкусный кофе, чувствуя на себе редкие, искоса бросаемые взгляды — и что-то сжималось в груди от странной смеси легкой паники и приятной теплоты. Хотя она и сама не понимала, что значат эти его взгляды, от которых внутри будто как-то светлеет… Они говорили что-то о деле — об убийстве префекта, о сбежавшем Калинине, о том, что он мог знать… Но Ткачев, рассуждая больше машинально, усилием заставлял себя не таращиться на полковника во все глаза — на тонкие руки, на выступы ключиц, на чуть влажные завитки шелковистых волос… И лишь когда мобильный полковника разразился трелью, немного очнулся, трезвея от наваждения.       — Да, слушаю, — бросила Ирина, нахмурившись. Ткачев с тревогой наблюдал, как меняется ее лицо, но не мог разобрать ни слова.       — Ирин Сергевна, что случилось? — выпалил, когда полковник бессильно опустила руку с телефоном.       — Сашка… — произнесла она одними губами, вскинув на него потерянный взгляд. Ресницы были совсем мокрые, в глубине зрачков что-то заледенело.       — Что?..       — Сашка пришел в себя… — выдохнула полковник чуть слышно. А потом беспомощно подалась к нему, утыкаясь лицом в грудь. Прислоняясь к нему, как к последней опоре. Позволяя себе эту крошечную минутную слабость. Просто выдохнуть. Просто на кого-то опереться. Хотя бы один-единственный раз.