Пепел

Они не встречались несколько недель после того утра в гостинице, когда Ткачев отвез Ирину из захолустья обратно в Москву, в больницу к сыну. И закружилось… Ирина практически не отходила от Сашки, тормошила врачей, развила бурную деятельность, разыскивая самых лучших докторов, добывая какие-то лекарства и занимаясь кучей других важных и срочных вещей — так что порой и присесть не было времени… Ткачеву тоже скучать было некогда. Работы меньше не стало, скорее совсем наоборот, да еще теперь, когда приходилось справляться одному, без напарника, все оказалось совсем непросто. Белов, уже успевший освоиться на новом месте и узнавший вкус власти, пусть и в должности и. о., судя по всему, в чужом кресле чувствовал себя превосходно и в начальниках намеревался обосноваться надолго… Несколько раз, вынырнув из нудной рабочей рутины со всеми отчетами, рапортами, перестрелками, задержаниями, Паша порывался позвонить начальнице, но… Но что-то его останавливало в самый последний момент. О чем им разговаривать? Нет, есть, конечно, о чем, но уж никак не по телефону… Что-то перевернулось в нем с той ночи. Бесповоротно, пугающе… невыразимо-прекрасно. Когда смотрел на мирно задремавшую в его руках начальницу, вдруг понял: жить без нее он уже не умеет. И учиться поздно. Слишком тугие, крепкие, неразрывные узы их связывают… А самое главное, самое страшное, непонятное и вместе с тем совершенно естественное — разрубать эти узлы у него нет никакого желания…

***

Ирина уже не помнила, каково это — когда о тебе заботятся. Когда Ткачев поздно вечером заявился в больницу и едва ли не силой потащил ее в ближайшую кафешку: «Ирин Сергевна, да на вас вон лица нет, вы вообще когда ели в последний раз?», она даже не успела сориентироваться и отбиться от этой внезапной опеки, тем более что Паша был во всем прав: Сашка под присмотром врачей, она ничем не могла ему помочь, а сама после суматохи нескольких дней едва на ногах держалась…       — Я провожу, — вскинулся Ткачев, когда Ирина уже вышла из машины, захлопнув дверь. Полковник неподражаемо вскинула бровь.       — Боишься, что на меня хулиганы нападут? Ткачев смущенно потер подбородок, отведя взгляд.       — Да не, ну, я просто…       — Да ладно, расслабься, — усмехнулась Ирина, плотнее запахивая пальто. — Пойдем выпьем чего-нибудь, холодина… — и первой шагнула к подъезду. Когда поднимался по ступенькам вслед за полковником, сердце так грохотало в груди, будто пробежал марафон, а губы сами собой расплывались в дурацкой улыбке. И что это на него нашло, не в кровать же она его пригласила… Хотя… От следующей мысли в сознании даже коротнуло что-то: впервые в жизни он подумал, что хочет остаться с женщиной… просто остаться. Просто вот так рядом — посидеть в умиротворяющей тишине кухни, ни о чем не говоря; обнять, когда устроится на соседней подушке; проснуться утром в одной постели, глядя на нее сонную… Да что это с ним? Уже на лестничной клетке, когда полковник звенела ключами, откуда-то этажом выше раздались шаги — кто-то спускался по ступенькам, остановившись в тени. Лампочка в пролете не горела, так что различить человека было нельзя.       — А я смотрю, Ирка, ты нового трахаря себе приобрела, — раздался глумливый смешок. — И каждый моложе предыдущего… Этак ты скоро на студентов перейдешь. Ирина рывком развернулась — и Паша даже не понял, чего в ее лице было больше, изумления или бешенства. В тени подъезда, криво ухмыляясь, стоял Глухарев.