Пепел

Ткачев каждый раз чувствовал себя школьником. Смешным, нелепым, до одури влюбленным школьником — но самое странное, что состояние рядом с Ириной ему нравилось. Все нравилось: сидеть на кухне с вином или чем-то покрепче, заниматься любовью, просто лежать в одной постели без лишних слов… Парадокс… Медленно отвел глаза от тонких плеч, едва прикрытых плавно стекающим переливчатым шелком. Скользнул взглядом по изгибу мраморной шеи, по растрепанным рыжим завиткам… В груди стало щемяще-сладко и предвкушающе-страшно — совсем как перед прыжком в непроницаемо-темную льдистую глубину. Ирина неспешно закурила, облокотившись о подоконник. Выпустила в отсыревшую ночь извилистую струйку дыма, выдохнула, глядя на бессонный, сверкающий огнями город внизу.       — Ко мне сегодня твоя приходила, — бросила, не оборачиваясь. Паша в первое мгновение даже не понял, о ком идет речь. Замер, так и не запалив сигарету.       — Кто?       — Твоя. Марина, — невозмутимо пояснила полковник, делая очередную затяжку. Ткачев швырнул в пепельницу незажженную сигарету. Весь недавний настрой начал стремительно таять.       — И что хотела? — спросил хмуро, не отрываясь от силуэта в окне. Ирина передернула плечами — не то от озноба, не то от этого настойчивого взгляда. Наконец развернулась.       — Предсказуемо, — хмыкнула сухо. — Требовала, чтобы я оставила тебя в покое. Ткачев молчал. Ситуация вырисовывалась максимально нелепая. Сначала Маринка на пару с Ромычем решили, что между ним и Измайловой было то, чего на самом деле не было, потом оказалось, что они переспали, а теперь его бывшая чего-то требует от его нынешней… От женщины, которую… которую ему вдруг стало так страшно потерять…       — Заявила, что я не могу ничего тебе дать и не имею права калечить тебе жизнь, — криво усмехнулась Зимина и уселась напротив. Раздавила в пепельнице недокуренную сигарету, прислонилась спиной к холодной стене. — Самое противное, что она абсолютно права…       — Да в чем права-то?! — взвился Паша, резко вскинувшись. Полковник, усмехнувшись этой горячности, чуть заметно качнула головой.       — Во всем. Ты же сам понимаешь, что это все ненадолго. Никаких нормальных отношений у нас быть не может. Семьи и детей тем более… И это она еще не знает самого главного, — добавила с кривой улыбкой, не понимая, откуда вдруг в горле возник противный ком. Паша долго пристально смотрел ей в глаза — расплавленный мягкий янтарь застыл мертвенной арктической чернотой. Сейчас невозможно было поверить, что какие-то полчаса назад эта женщина, смеясь, вырывалась из его рук в безнадежно смятой постели — а он не мог заставить себя ее отпустить…       — Я знаю самое главное, — произнес медленно, и полковник недоверчиво-вопросительно вскинула бровь. — Я знаю, что не хочу без тебя. И никакую другую я не хочу. Во всех смыслах. И по-другому уже не будет…