Пепел

Измайлова лениво потянулась, поудобнее устраиваясь на постели и вовсе не спеша выбираться из-под мягкого одеяла. На кухне что-то звенело и гремело, пахло кофе, тянуло сигаретным дымом. Лена вздохнула, покосилась на табло электронных часов, с неохотой поднялась, нашарила на полу разбросанную одежду. Романтического пробуждения не получилось, впрочем, пришлось обойтись и без завтрака в постель. Белов по утрам никогда не завтракал, предпочитая сигарету и чашку крепчайшего кофе, а готовить для своей гостьи ему, похоже, и в голову не приходило. Вот Савицкий… Лена сердито тряхнула головой, торопливо застегивая последние пуговицы на форменной рубашке. Мысли об уже бывшем супруге подпортили настроение еще больше, хотя думать в эту сторону вроде бы было совсем ни к чему. На развод Савицкий даже не соизволил явиться, то ли по-прежнему бухал, то ли кувыркался с бывшей Ткачева, то ли в комплексе. И хрен бы с ним! У нее теперь новая жизнь, любовник вон новый… И очень даже неплохой, стоит заметить. Отличный, если уж совсем откровенно… … С Беловым все завертелось как-то само собой. Обсуждали какие-то служебные вопросы, здоровались в коридорах, порой оказывались за одним столиком в кафе на обеденном перерыве, пару раз подполковник подвез ее домой после работы, когда был совсем поздний час, а ее машина оказалась в ремонте… В общем, все закончилось вполне логично — постелью. Или правильнее сказать — только началось. После привычного застоявшегося болота семейной жизни новые впечатления оказались свежим глотком — тем более что с Ромой в последнее время не ладилось не только в плане разговоров, невнимания, недопониманий. «Устал, работы много, Лен, ну не на в кабинете же!..» Порой это выглядело откровенными отмазками: ну совсем не так должен себя вести мужик, который хочет свою жену! А потом случилась та история с нападением, когда Савицкий таскался черт знает где, пока ее чуть не грохнули, следом смерть напавшего на нее парня, а потом еще, что называется вишенкой на торте, поцелуй с Ткачевым… Наверное, тогда у нее впервые закралась мысль, что на одном Ромке свет клином не сошелся, есть и другие мужики, способные разжечь то, что безнадежно угасло. Савицкому, впрочем, и в голову не приходило, что у них что-то не так и нужно с этим что-то делать. Конечно, привык, обустроился, зачем суетиться… Белов стал лишним подтверждением случайно мелькнувшей мысли. И хотя в своей холодной отстраненной манере не проявлял каких-то особых знаков внимания, тем более на службе, им всегда было о чем поговорить, а еще, что немаловажно, оказалась идеальная совместимость в постели. Пожалуй, таких фейерверков Измайлова не переживала и в юные годы… Отношения с Беловым, если это можно так назвать, как раз стали той самой искоркой. Как-то легче вдруг стало дышать, да и перезагрузка эмоций случилась по полной программе. Лена даже зачастила в салон красоты и пробежалась по магазинам, чтобы обновить гардероб — а ведь уже забыла, что значат заинтересованные мужские взгляды… С разводом жизнь не закончилась. Просто сделала очередной поворот на крутом вираже, который мог вынести неизвестно куда…

***

Впервые за долгое время после отстранения Ирины они с Измайловой собрались вечером выпить вина, расслабиться, посплетничать от души. Все было как-то не до того — Лену затянула служебная текучка и перипетии в личной жизни, Иру захватили заботы о здоровье Сашки и неожиданный бурный роман… Когда разговор зашел о переменах на личном фронте, Измайлова запоздало прикусила язык — неизвестно, как полковник восприняла бы новость, что подруга крутит шашни с человеком, занявшим ее законное место. Возможно, надолго, возможно — насовсем… Но Ирина, рассеянно вертя в пальцах виноградину, лишь неопределенно хмыкнула в ответ на подобные откровения.       — Смотри, Лен, служебные романы обычно ничем хорошим не заканчиваются, — заметила, невесело усмехнувшись.       — И это ты мне говоришь? — прищурилась Измайлова, отпивая вина. — Сама-то…       — Вот поэтому и говорю, — пробормотала Ира, нахмурившись и переводя взгляд на почти нетронутый бокал. Да уж, как показывал опыт, последствия таких отношений всегда невеселые, стоило только вспомнить их с Глухаревым итог. А Пашка… Нет, ну смешно, в самом деле, рассчитывать на что-то всерьез! Накувыркаются вдоволь, потом придет отрезвление… Ничего хорошего из этого не получится. Самое главное препятствие никуда не исчезнет, такое не забывается — и когда Ткачев вспомнит… Но он не вспоминал. Вел себя так, будто ничего не было. Неужели и в самом деле не думал? А если думал… Страшно представить, какой ад творится у него внутри. И снова — из-за нее… Впрочем, если Ткачев и думал о чем-то таком, он ни разу ни словом, ни делом не выдал себя. Просто был с ней. Умудрялся оказываться рядом не только ради романтических посиделок, но и тогда, когда ей нужна была помощь. Отвозил ее в санаторий к сыну, добывал на другом конце города нужные лекарства, готовил ужин, таскал тяжеленные сумки с покупками, вешал упавший карниз, чинил расшатавшиеся дверцы кухонных шкафчиков. Звал пить кофе в уютные кафешки, находил какие-то классные фильмы для просмотра на вечер, покупал ее любимые конфеты, бережно целовал плечи — и, глядя на нее, улыбался так, что на сердце теплело. И, вспоминая недавний эпизод неприятной встречи, Ирина невольно проводила параллель с Глухаревым. Где он был, когда был нужен больше всего? Решал проблемы Антошина, Маринки, каких-то знакомых и вообще посторонних людей… Бухал с тем же Антошиным, развлекался с проститутками, мутил какие-то левые дела… Где он был? Где угодно, только не с ней… И вот тогда стало страшно. Она привыкала. Прикипала. И это пугало. Помнила, чем все оборачивалось прежде. Когда Игорь бросил ее одну, беременную, без всякой поддержки. Когда Сергей оставил ее в одиночку восстанавливать все, что они разрушили с Карповым… И это не считая каких-то эпизодических мужиков, которые не задерживались надолго… После Михайлина Ирина уже была уверена: тема чувств для нее навсегда закрыта. Ну какие чувства могут быть у морального чудовища, лишенного всего человеческого… Вместо сердца — зияющая пустота, вместо души — выжженная пустыня… С Ткачевым будто произошла перезагрузка. Когда он бережно прижимал ее к себе там, в тесном гостиничном номере, внутри будто что-то зажглось — неуверенно, боязливо, робко… Зажглось — и разгорелось неукротимо. Она не говорила ему ни о чем, ни о чем не просила, ничего не спрашивала, ничего не обещала — но в мгновения самой острой близости отдавалась без остатка. Во всех смыслах слова, без малейшего сожаления растрачивая до последней капли все, что переполняло изнутри — эту болезненно-жгучую страсть, эту щемящую благодарность, эту надломленную нежность… И с каждым разом все сильнее не хотела, чтобы это заканчивалось… Но все рано или поздно заканчивается. Она знала это — пожалуй, в чем-то больше других. Она не знала иного: как снова сможет дышать, когда все закончится.