Пепел

Майор Савицкий был опером до мозга костей. И, как настоящий опер, он не мог не видеть очевидного — хотя предпочел бы ничего не видеть, ни о чем не догадываться… Под вечер, мучаясь жесточайшим похмельем, Рома притащился в отдел. Дежурный сходу озадачил каким-то делом, больше похожим на сплошной головняк — и Савицкий заглянул к следакам, на самом деле не испытывая никакой потребности вникать в мутное расследование, а больше всего желая послать все к херам и уйти отсыпаться. Дежурного следователя на месте не оказалось. Зато в кабинете обнаружилась Измайлова — в вечернем платье, в распущенными волосами, уже бывшая жена прихорашивалась перед зеркалом, явно настроившись на приятный вечер. Савицкий, скользнув мимолетным взглядом, понял, что глаз отвести не может. А ведь он уже успел забыть, какая у него красивая жена… Была.       — Что, бурный роман в самом разгаре? — непроизвольно слетело с языка. Лена, даже не оглянувшись на него, поправила жемчужную нить на шее.       — Савицкий, тебе чего? Потрепаться не с кем?       — Да я вообще-то по работе.       — Вот и иди работай, — уронила Измайлова равнодушно. От этого ее ровного безразличного тона внутри моментально вскипело неконтролируемое раздражение.       — Надо же, какая ты, оказывается, быстрая… Даже не подозревал, что в тебе столько талантов! Сначала Ткачев, теперь вот наш новый начальник… Лена, убирая помаду, только раздраженно закатила глаза.       — Как ты меня достал со своим Ткачевым! Не было у нас никогда ничего! И вообще, какого хрена я тут перед тобой оправдываюсь, — фыркнула, дернув плечом. Набросила пальто, шагнула к двери. Савицкий, не успев проконтролировать себя, резко ухватил ее за локоть — Лена яростно дернулась.       — Ты че, охренел?! Руку убрал! Савицкий, будто не слыша, наклонился к ее лицу — Измайлова, поморщившись, торопливо отвернулась, ощутив остаточный дух вчерашнего перегара.       — Что, этот твой новый хахаль правда лучше меня? И в постели тоже? — осведомился Рома, сильнее сжимая тиски пальцев на мягкой ткани. Измайлова, тяжело дыша, окатила его яростным взглядом.       — Руку убрал, я сказала! Придурок… — И, резко вырвавшись, выскользнула в коридор, как следует хлопнув дверью. Капитально испортить ей настроение у бывшего все-таки получилось.

***

Ирина спала. Ткачев любовался. Линия точеного бархатного плеча, видневшегося из-под сползающего одеяла. Упавший на шею золотисто-рыжий завиток. Тень изогнутых ресниц на щеках. Изгиб мягких губ, которые так жадно и горячо целовал, готовый только от одного этого взорваться в секунду, утратив всякий контроль… Разве такое бывает?.. Ему нравилось быть с ней в одной постели. Смотреть на нее, утомленную страстью или еще спящую. О чем-то разговаривать или просто молчать, лежа тесно-тесно. И заниматься любовью — неторопливо-нежно или отчаянно-дико… Зимина, почувствовав его взгляд, медленно открыла глаза, вопросительно вздергивая бровь.       — Паш, ты чего?       — Любуюсь, — ответил он, чуть усмехнувшись. Скользнул пальцами по ее плечу, медленно сдвигая вниз ткань, так досадно мешавшую — смотреть, любоваться, прикасаться к ней… — Черт, — пробормотал сквозь зубы, буквально раздираемый вмиг разгоревшейся жаждой, — какая же ты все-таки… По губам полковника мелькнула чуть заметная лукавая усмешка. Ладонь легла поверх горячих мужских пальцев, не то призывая остановиться, не то требуя продолжения этой неспешной игры.       — Какая? Ткачев вместо ответа рывком дернул ее на себя. Стискивая, сжимая в объятиях, настойчиво, почти-грубо впиваясь поцелуем в податливые жаркие губы, будто желая вобрать в себя ее всю — как задыхающийся пытается вобрать в себя глоток кислорода… Он никогда не знал такой жадности. Такой сумасшедшей потребности, чтобы какая-то женщина безраздельно и бесповоротно принадлежала ему — ему одному и никому больше. И подобной нежности, своей разрушительной силой перемалывающей все внутри в пыль, он не знал тоже… Она что-то лихорадочно-жарко, почти беззвучно шептала, прижимаясь к нему всем телом; он, требовательно прижимая ее к себе, не мог говорить — хватало только дышать. Задыхаться. От восторга и боли, от трепета и отчаяния, от судорожного, жизненно важного желания знать, что она тоже принадлежит ему — как он всегда принадлежал ей все эти годы, сам не подозревая об этом… … Он не хотел ее отпускать. Так и лежал, крепко обняв; одна ладонь лежала на ее бедрах, другая бережно касалась спины. Ирина еще вся дрожала, горячо, запаленно дыша; обнаженная грудь тяжело вздымалась, теплое дыхание обдавало шею — и от понимания, что ей тоже было с ним хорошо, у Ткачева все перевернулось внутри. Надрывно и нетерпеливо затрещал дверной звонок.       — Черт, кого там еще принесло, — хрипло пробормотала Ира, не сразу выбираясь из кольца сковавших ее объятий, и поднялась, на ходу накидывая халат. На пороге стоял Глухарев. С огромным растрепанным букетом и пьяный вдрызг.