Пепел

Глухарева ломало. Ломало всерьез. Еще с той самой ночи в гостинице, когда прошлое накрыло с головой — так, что не выплыть. Как будто не было никакого Питера, не было всех этих лет и расстояний… Он был все тот же беззаботный капитан, она была все та же солнечно-рыжая беззаветно влюбленная Ирка… Вновь пришлось признать неизбежное: ни одна женщина ни до, ни после нее не могла заставить его чувствовать хоть что-то отдаленно похожее — в том числе и в постели. В первую очередь в постели… А она? Что чувствовала она? Об этом Глухарев не задумывался. Ему было с ней хорошо. Нет, не так — охренительно. И этого было более чем достаточно… Но потом, явившись к ней без предупреждения, он застал у ее дверей того смазливого оперка — и вдруг такая злость накатила при мысли, что этот Ткачев кувыркался с его Иркой в то самое время, пока он не мог найти себе места, задавленный безысходностью, одиночеством… и воспоминаниями — обжигающе-жаркими и терпко-горькими воспоминаниями обо всем, что с ними когда-то было. Тогда он ушел. Но понял, что хочет вернуться. Хочет ее вернуть. И пусть она уже не та нежная, всепрощающая майорша, а дикая неукротимая хищница… Она ему нужна. Даже теперь, спустя столько лет — необъяснимо нужна. А ведь она никогда не принадлежала ему — четко, определенно и до конца. Гораздо больше она принадлежала этой проклятой службе. Работа-работа-работа… Какие-то проблемы, разборки, интриги, терки с Карповым и черт знает что еще — только не он. Всегда исчезала, уходила, золотой рыбкой ускользала из рук… Но это раньше. У нее были звездочки, должность, власть; был сын, которому она, возможно, не хотела другого отца; были какие-то свои темы, в которые она даже не считала нужным его посвящать… А что теперь у нее осталось? Да ничего, пшик, пустота! Сашка уже взрослый мужик, который вот-вот заведет свою семью, погоны пылятся где-то на полке, от службы осталось одно только воспоминание… Обратно ее не вернут, это ясно как день — и что ей останется? Тихо спиваться, как заканчивали все вышвырнутые с высоких должностей начальники? Ну, может быть, с учетом тех бабок, которые она успела наворовать — какие-нибудь поездки на экзотические острова и утехи с молодыми альфонсами… Кому еще она теперь будет нужна?.. И решение пришло очень просто. Приняв немного для храбрости, Глухарев завернул в ближайшую ювелирку, купил по дороге букет цветов и поднялся на лифте на нужный этаж…       — …Ирин, кто там? Даже из глубины квартиры, приглушенный стенами, голос ее хахаля был более чем узнаваем. И вид самой Ирки в кое-как накинутом халатике тоже оказался более чем красноречив — как у любой бабы, которая только что вылезла из-под мужика…       — Так, квартирой ошиблись, — отозвалась Зимина и вышла на лестничную площадку, плотно прикрыв дверь. Глухарев ухмыльнулся. А не больно-то она церемонится со своим трахарем… — Глухарев, ты че приперся? Сергей, рассматривая ее грудь, едва прикрытую цветастой шелковой тканью, ядовито хмыкнул.       — А че такая негостеприимная? Боишься, помешаю тебе с молодым любовником трахаться? Если бы он смотрел ей в глаза, непременно бы увидел, какая буря вспыхнула в недобро сузившихся зрачках — но он не увидел. Алкоголь, догнавший лишь сейчас, делал свое дело — Глухарева несло.       — Зимина, ты че, правда такая дура или прикидываешься? Ты хоть помнишь, сколько тебе лет? Ты че, реально думаешь, что нужна ему? Думаешь, он себе молоденькую не найдет, чтобы перепихнуться? А может, ты ему приплачиваешь, а? А че! Товарно-денежные отношения нынче в моде!.. Резкая хлесткая боль, обжегшая щеку, заставила поперхнуться. Глухарев какое-то время в изумлении смотрел на Ирину — а затем рывком толкнул ее к стене, притиснув вплотную.       — Дура! — выплюнул, дыша перегаром. — Идиотка чертова! Ты че себе возомнила? Думаешь, он на тебе женится? Да сдалась ты ему! Так и сдохнешь одна, никому ненужная!       — Пошел вон! — отчеканила Ирина, и от ее ледяного взгляда Сергей даже слегка протрезвел. А в следующее мгновение какая-то сила рванула его, безжалостно оттолкнув, — и, не удержавшись на ногах, Глухарев плюхнулся на холодные ступеньки, пропахав носом бетон. Хищно прищуренные темные глаза очутились совсем рядом с его перекошенным от злости и боли лицом.       — Еще раз к ней подойдешь — урою нахрен! — коротко и по существу проинформировал Ткачев, напоследок брезгливо подтолкнув его вниз по лестнице. Хлопнула тяжелая дверь, загрохотали замки — и все стихло. Глухарев не знал, сколько он так просидел, размазывая кровавые потеки по лицу, то придушенно матерясь, то всхлипывая, то нервически-нездорово смеясь. Наконец, пошатываясь, держась за стену, кое-как поднялся — получилось только с третьего раза. Зло отшвырнул окончательно утративший всякий вид букет — и потащился вниз по лестнице, не замечая, как кровь капает на пальто. Вновь и вновь вспоминая ледяной, брезгливый, полный презрения взгляд Зиминой…       — Идиотка…

***

Ирину трясло. Не сразу открутив пробку, она плеснула себе коньяку, выпила несколько глотков залпом. Прислонилась спиной к кухонному шкафчику, прикрыв глаза и заставляя себя дышать. Ткачев, наблюдая за полковником, остановился в дверях.       — Может, и правда надо было пристрелить его к чертям собачьим… — протянул задумчиво, глядя в ее побледневшее, застывшее в странной муке лицо. Ира резко распахнула глаза.       — С ума сошел?       — А что? Жалеешь? Полковник дернула плечом, скривившись.       — Не хватало еще садиться из-за такого дерьма!       — И не поспоришь, — хмыкнул Паша, приблизившись к ней. Обнял за плечи, внимательно глядя в глаза. — Этот недоумок не стоит твоих переживаний, запомни.       — Да я и не переживаю… — Поймала скептическую усмешку, опустила глаза. — Просто как-то это все… Неожиданно, что ли. Никто его не ждал, не звал… Явился, гадостей наговорил… Настроение только испортил. Ткачев лукаво улыбнулся, целуя ее в уголок губ.       — Я знаю один очень действенный способ поднять настроение… Ирина не выдержала и рассмеялась, легонько ткнув его в плечо.       — Ткачев, да ты уймешься или нет?       — Не-а, — весело признался тот, расплывшись в хитрой улыбке. — Рядом с тобой это вообще невозможно…