контракт

На бумаге ставится оттиск печати, красный-красный, как кровь, под словами, чёрно-готическими: «Je certifie par la présente ce contrat. Piotr Alexeïevitch Romanov». Судьбы будущих детей закрепляются какими-то печатями, пишутся на бумаге так, будто план на день, тяжелыми руками их отцов. Пётр поднимает взгляд, смотрит на протянутую ему тонкую руку будущего тестя, а может статься, и свёкра, раздумчиво разглядывает эту худую руку с длинными тонкими пальцами, с отломанными ногтями (по войне), и жмёт её своей, массивной, плотной, боясь, как бы не сломать. Глядит в голубые глаза соратника, те смотрят в ответ, и в обоих глазах читается простое и лаконичное до боли: «D'accord». Пётр торопливо выходит на крыльцо дома monsieur Senoi, нахлобучивает французскую треуголку на чуть мокрые от пота и дождя волосы, морщится слегка, чувствуя прикосновение неродной вещи. Быстро спускается по ступенькам вниз, громко стуча чёрными сапогами, лакей отворяет ему дверь, и, не оборачиваясь, мужчина садится в экипаж. Дверца захлопывается, лакей встаёт на запятки, хватается руками за металлическую балку, чтобы не выпасть, и кучер бьёт кнутом по крупам гнедой тройки, крича: — Est allé! Из окна за ним наблюдают два наглые голубые глаза, на красных устах улыбка противно-нахальная светится, тонкие пальцы приглаживают вьющиеся тёмные усы. — Mon cher, voudrais-tu du thé? Je vais commander pour livrer, — молодая женщина с хорошо виднеющимся даже сквозь сотни перетягиваний турнюром животом подходит к нему и чуть касается его руки. Она смотрит сначала в его лицо, но, когда он не отвечает ей, переводит взгляд в направлении его глаз и фыркает, увидев быстро запрыгавшую по камням карету. — Et qu'as-tu trouvé chez ces russes, Jean?.. Она поворачивается, взяв его под локоть, смотрит в синеву, ей недоступную, и вздыхает слегка, когда мужчина ей так и не отвечает, оставляя её вопрос звенеть риторическим в воздухе. — Je vais mettre du thé, — женщина отстраняется, находя удобный предлог, отходит от него и, прождав пару минут ответа, стирая слезу с щеки, торопливо уходит. Договор лежит на столе, с двумя красными оттисками, с двумя подписями и с двумя именами. «Piotr» и «Jean». Мужчина, проводив взглядом экипаж неожиданного партнёра до поворота, усмехается тихо. Проходит к столу, берёт в руки лист контракта и бегло прочитывает строки. — Voyons qui d'autre est né… hehe, — мужчина усмехается, кое-что подумав. Кладёт бумагу на стол и, отвернувшись, взглянув в серое от туч небо, вопрошает. — Je me demande ce que l'aristocrate russe fera si mes femmes et ses femmes donnent naissance à des garçons?.. И вопрос повисает риторическим. *** Пётр приезжает сильно не в духе, Екатерина читает это по нахмуренным бровям, поджатым губам и глазам, мечущим молнии. Женщина велит служанке сготовить чаю, и Настасья убегает на кухню. Её госпожа хлопочет дальше: приказывает дворецкому встретить графа подобающе его духу, служанкам — быстро вычистить комнаты квартиры, мальчику — сбегать в соседнюю лавку за благовониями и табаком. Екатерина чуть успокаивается, садится в гостиной на диване, сопутствуемая своей вечной подругой, мадам Richard. Женщина, взяв руку русской приятельницы, сжимает её в своей, поглаживает пальцами бледные костяшки и тихо говорит нечто успокаивающее по-французски. Романова не отвечает, глядя вперёд себя, через открытые двери гостиной в переднюю, сидит в томительном ожидании. — Ma chérie, colombe, ne vous inquiétez pas, je vous assure, monsieur Romanov est de bonne humeur, je vous le promets. Vous avez hâte de vous inquiéter maintenant, vous avez un enfant sous votre cœur, ma chère. Calme toi, mon amie, — мадам Ришар всё шепчет и шепчет, а мадам Романова всё не успокаивается, лишь сильнее волнуется. Хотя мадам Ришар живёт в их доме уже давно, она всё равно не узнала мужа подруги. И не узнает уж никогда. За закрытыми дверями спальни хозяев происходят самые разные вещи, о которых лучше никому не иметь понятия. Екатерина помнит, как Пётр впервые коснулся её щеки своей ладонью не так, как три года назад, улыбаясь по-юношески влюблённо, с блеском счастия в глазах. А с точностью до наоборот. Глядя злобно, ударил по тотчас покрасневшей щеке графини и не извинился даже. А она упала на колени, как была, в своём выходном тускло-зелёном платье и со слезами на глазах смотрела в его лицо. — Pourquoi, mon ami? Pourquoi, es-tu moi… — попыталась она что-то произнести дрожащим от слёз голосом, но сильный голос мужа перебил её раздражённо. — За то, что по-французски говоришь. Гадкая шлюха. Продалась этим иностранцам и даже не скрывает… — мужчина резко взял её за волосы, отчего она вскрикнула от боли, и, глядя ей в глаза полным ненависти взглядом, прошипел. — С кем ты успела, а? С Роальдом? С Робером? С Эдгаром? — выплёвывает мужские имена, не страшась стен. Женщина смотрит на него, стиснув зубы от боли, по её красным щекам бегут слёзные дорожки. — Не удивлюсь, если даже с загадочным Сен-Жерменом. Он отпустил её, наступив на подол её платья, брезгливо поморщился и вышел из спальни, громко хлопнув дверьми. Женщина выдыхает и просит француженку замолчать. Мадам Ришар насупливается, но молчит, и наконец-то ничья уныло-однообразная трескотня не нарушает тишины. Романова прикрывает глаза, опрокидываясь головой на минуту, успокаивается слегка, когда чуткое ухо её улавливает громкий цокот копыт по булыжникам улицы, стук колёс и крики кучера. — Разбирать экипаж! — громкий, сердитый крик графа окончательно подтверждает подозрения графини, и она сглатывает, ожидая. — Разбирать, я сказал! Быстро! — звук удара. — Mon amie, tu devrais y aller, — просит по-французски Екатерина, с мольбой обращая свой взор к подруге. Когда француженка возражает, хозяйка торопливо шепчет, по временам оглядываясь на переднюю и закрытые, пока ещё, входные двери. — S'il vous plait, mon cher Annette. Je dis ça par amour pour toi. Veuillez partir. Ришар качает головой, но всё-таки слушается друга. Поднимается с места, приглаживает платье и говорит что-то поддерживающее, Екатерина кивает и благодарит, прося как можно скорее удалиться. Аннет это обижает, но она понимающе кивает, уходит в свою комнату — одну из отдалённейших в квартире. Женщина выдыхает. Она успела спасти Аннет, но дворецкого уже не спасёт. — Но, госпьодин… — француз Поль, но Петром называемый Пашкой, пожалеет о своём намерении возразить через… — Mon Dieu! — Тебя плетьми наказать, Пашка, а? — злобно рычит Пётр, держа покрасневшего от стыда мужчину за шкирку, будто провинившегося дворового пса. — Оспоривать своих решений никому не позволяю! — громко говорит он, поднимая голову, взглядом окидывая небольшой двор своей французской квартирки и своих людей, на нём стоящих, с понурёнными к груди головами. — Простьить, господьине, такого не повторитьсья, — тихо говорит Поль, боясь поднять глаза на разгневанного хозяина. — Я не слышу тебя, Пашка! Скажи об этом на весь двор, ну! — приказывает Пётр, торжествующим взором оглядывая остальных, ещё более сжавшихся под этим взглядом. — Простьить, господьине, такого не повторитьсья! — громко повторяет Пашка и тотчас оказывается поставленным обратно. — Хорошо, теперь иди работать, — велит Пётр, а потом, взглянув вокруг, громогласно кричит. — Что встали?! Пошли тоже! Дворецкий и остальная прислуга торопливо занялись работой, лишь бы не разгневать мужчину ещё сильнее. Все ведь слышали крики графини по ночам и громкие звуки пощёчин и оплеух, раздающиеся из хозяйской спальни. — Бедная графинюшка! — русская повариха Марья, качая головой, месит белое плотное тесто толстыми руками, тоже белыми от теста и муки. — Слыхали? Хозяин опять кричит! — говорит, на секунду обращая взгляд от теста к другим поварихам, сидящим за столом и начищающим одна — картофель, другая — лук, третья — морковь. — Слыхали, как не слыхать, диву с тобой даёшься, Маша, — хрипит пожилая, та, что счищает морковь, ухмыляется. — Все ведь тут сидим, не только ты. — Графине плохо опять будет сегодня… — испуганно говорит юная Катюша, что пальцами торопливо снимает со светло-зелёной луковицы коричнево-бежевую кожуру. — Опять. — Да что говорить! — вздыхает толстая Дарья, укладывая в одну миску жёлтую картошку и беря в грязные пальцы такую же грязную другую. — Всё равно ведь не сможем помочь ей. — Разве видано, Даша, чтоб светский мужик так издевался над своей женой, а?! — вскрикивает резко всегда тихая и спокойная Катюша, сбрасывая в миску чистый лук, приподнявшись со стула. — Разве так в свете сейчас модно? Бить жён? — Катька, сядь, — велит скрипуче хриплая старуха, не отвлекаясь от дела. Дарья лишь удивлённо смотрит на юную служанку, Марья на мгновение переводит на неё взгляд, будто говорящий «ну-ну». — Нет, не сяду, бабушка! Не сяду! Нам нужно спасти её превосходительство! Ведь так не может продолжаться! Барыня не заслужила, ей-Богу, не заслуживает, чтоб с ней, как с крестьянкой… — Замолчи, я сказала! — пожилая затыкает ей рот грязной, засаленной ладонью, поднявшись с места. — Замолчи, дура, — устало, переводя дыхание от слишком резкого вставания, говорит старуха. — Нельзя так говорить. Хозяин услышит, и всё, не видать нам ни денег, ни крова, как своих очей, понимаешь ты хоть это, а? Девушка перестаёт трепетать в руках бабушки, успокаивается, кивает равнодушно. — Хорошо. Садись и работай дальше, — женщина садится обратно, кряхтя, берёт в руки нож и морковку. — Но, бабушка, я же правду говорю! — Катюша недоумевающе смотрит на старуху, тоже садясь на место. — Мы должны… — Нет, ничего мы не должны, и успокойся уже, — отрезает, как ножом, пожилая, убирая готовую морковь в миску. Катюша обиженно морщит лоб и супит брови, продолжая чистить лук. Ни Дарья, ни Марья не вмешиваются во всё время разговора, разделяя мнение старухи. А графиня, о которой столь волнуются её слуги, терпеливо ожидает своего супруга. Разложив руки по подлокотникам, смотрит впереди себя, округлившийся живот уже очерчивается сквозь платье. Страшно. Очень страшно. — Катя? Слышится грохот, дверь ударяется о стену. Шуршание снимаемого пальто и галстуха. Перчатки летят в урну. — Я в гостиной, дорогой, не могу встать, — отзывается Романова, прикусывая губу. Она смотрит вперёд, на него, он поворачивается, смотрит на неё пару мгновений, а потом быстро идёт к ней шагом. Закрывает за собой двери гостиной, садится рядом, пугая дрожащую от страха графиню, берёт её холодную из-за волнения руку в свою и сжимает её. — Петенька? — обращается к нему впервые за столько времени, с того удара, так ласково. Смотрит удивлённо и испуганно, но руку не спешит отнимать. Страшно представить, что с ней сделают, если отдёрнет. — Катя, — Пётр собирается с мыслями, кусает себя за щёку, чуть краснея шеей. — Я встречался с господином Сенуа. Екатерина настораживается. Муж сообщал ей, что они должны были встретиться и обговорить что-то, касающееся её, мадам Романовой, непосредственно. — И что же? Вы договорились? — спрашивает она чуть дрогнувшим голосом. — Да, — говорит Пётр и вздыхает тяжело. — Да, мы заключили договор. — И что же? — Екатерина пытливо всматривается в его лицо и замечает, как он краснеет в шее и щеках и как отводит от её глаз свои. Мужчина молчит, лишь гладит её ладонь. — Петенька, не молчите. Я уверена, мне надо знать это. Вы упоминали, что это — связано с моей ношей, — она указывает глазами на живот, уловив рассеянный, бегающий взгляд супруга. — Хорошо… — Пётр выдыхает сквозь стиснутые зубы, почти рычит. — Хорошо, ты права. Тебе натурально должно знать, — он вытаскивает другой рукой бумагу из кармана сюртука, свёрнутую вчетверо, и передаёт её ей. — Прочти это. Женщина смотрит ещё испуганней, чем прежде, отнимает руку от руки Петра и принимает документ. Её взгляд с первых секунд прочитывает заглавие: «Документ, подтверждающий истинность заключения сего настоящего Договора о детях и судьбах, заключённого господами Романовым и Сенуа шестнадцатого числа месяца октября 1878 (тысяча восемьсот семьдесят восьмого) года. Настоящий Договор своей целью полагает следующее: загодя определить выгоднейшую партию будущим детям заключивших Договор господ. Настоящий Договор предполагает нижеизложенные положения: i. будущие дети заключивших Договор господ, в независимости от их пола, возраста, вероисповедания, расы и национальности, обязуются с рождения быть помолвлены и пожениться по достижении совершеннолетнего возраста. ii. господа, заключившие Договор, обязуются быть партнёрами по заключении Договора не только в семейной жизни своих будущих чад, но и по жизни в целом, а именно: в деловой, социальной и политической сферах. iii. высокоуважаемые супруги господ, заключивших Договор, обязуются стать друзьями по заключении Договора и устроивать взаимные вечера, обеды и ужины, приёмы и балы, именины и прочие праздники и вести себя, подобно будущим родственницам. Помолвка будущих детей господ, заключивших Договор, не может быть разорвана никем из заключивших Договор, никем из их высокоуважаемых супруг и никем из будущих детей господ, заключивших Договор. Брачный союз будущих детей господ, заключивших Договор, не может быть расторгнут никем из заключивших Договор, никем из их высокоуважаемых супруг и никем из будущих детей господ, заключивших Договор. Противное возможно только: в случае смерти одного из будущих супругов в утробе/в течение жизни до достижения упомянутым совершеннолетнего возраста; в случае смерти одного из господ, заключивших Договор; в случае измены одного из будущих супругов в течение супружеской жизни будущих детей господ, заключивших Договор». Внизу бумаги красные оттиски французской и русской печати и надписи под ними готически-чёрные: «Сим удостоверяю настоящий Договор. Жан Сенуа». «Сим удостоверяю настоящий Договор. Пётр Романов». Екатерина переводит шокированный взгляд на мужа, сжимая пальцами бумагу в своей дрожащей руке. — Что вы сделали, Пётр? — спрашивает дрожащим от ужаса голосом, и сейчас ей так всё равно на то, изобьют ли её за её слова или нет. — Отдай, помнёшь, — Романов забирает документ из побелевших пальцев супруги, раздражённо плюёт на палец и прикладывает к листу, стараясь разгладить то, что Екатерина уже успела помять, игнорирует и её взгляд, и её вопрос. — Тьфу ты пропасть, уже успела помять, — ругается, убирает бумагу на стол. — Что вы наделали, Пётр? Как вы могли?.. Без моего ведома? — тихо спрашивает Екатерина, глядя уже в пол под собой, устланный светлым ковром. — Какую жизнь вы обеспечили нашему ребёнку… — Я сделал ему жизнь приятную и полную излишеств, как ты и любишь, — говорит будто небрежно Пётр, смотря почти равнодушно на жену, хотя внутри чувствует себя донельзя смущённо и даже неловко. — Нет! Ты сделал ему ужасную жизнь, cauchemar, вот какую жизнь ты ему сделал! Жизнь, полную боли и печали! — громко кричит женщина, резво вскакивая на ноги. — Ты тварь, Пётр! Ты подлая тварь! Ты думаешь только о себе! Ты и заключил этот договор только затем, чтобы войти во французский свет и сделать о себе лживое понятие! А не из чувства любви ко мне или к нашему ребёнку! — она чуть помолчала, переводит дыхание и продолжает уже тише. — Ежели бы ты любил хоть сколько-нибудь меня или его, — она оглаживает ладонью живот, — ты бы не сделал этого. Не сделал бы жизнь нашего ребёнка ужасной, тошнотворной, а меня — подавленной этим сознанием, что я ничего для него не сделала. Даже не уберегла от эгоизма отца… Она медленно садится на край дивана, сложив руки на коленях, смотрит грустно куда-то вперёд, не смотрит на мужа, думает и топит себя в своих думах. Пётр позволяет ей этот крик и эти оскорбления, списывает всё на шок и беременность. Пододвигается ближе и обнимает её непривычно нежно, рукой гладит живот. — Катенька, прости меня, но так нужно, понимаешь? Подумай лучше о том, что наш ребёнок будет обеспечен блестящей партией и огромным состоянием Сенуа! — он целует её в висок, схватывая своими ладонями её руки и сжимая их, прижимает к её груди. — Я люблю вас, и тебя, и нашего ребёнка, посмей сомневаться только, — он шепчет ей на ухо, касаясь тёмно-каштановыми волосами её головы. И она не смеет сомневаться — синяки попросту не заживут.