контракт

Екатерина выходит из комнаты, медленно идёт в столовую, поддерживаемая Настасьей и ещё одной девушкой. Входит в комнату, садится, не без помощи служанок, за длинный, на двадцать персон, обеденный стол, напротив места супруга во главе стола, оглядывается. Перед ней — тарелки с салатами, с жареной курицей, украшенной зеленью, с фрикасе из куриных грудок, глубокая тарелка с картофельным супом-пюре прямо у края стола, подле неё чашка с чаем и сахарница с ложкой. — C'est bon, — одобрительно взглянув на подошедшего к ней главного официанта, старика Ксавье, отмечает графиня, улыбаясь. Мужчина склоняет голову в почтительном поклоне, почти не шевелясь. — Tu peux y aller, — велит, приступая к пище. Ксавье послушно уходит в кухню, ступая почти неслышно по паркету столовой. Женщина берёт ложку в правую руку, накладывает себе аппетитно выглядящего зелёного салата из ближней мисочки, улыбаясь сама не зная чему, когда резкая боль внизу живота перекручивает желудок, и она сгибается, хватаясь руками за талию. — Аааах! — громко вскрикивает она, её лицо искажается судорогой, и она чувствует, как место под ней мокрое. — Наста... Настя! — завидев верную служанку в дверях столовой, зовёт женщина, протягивая руку по её направлению, и тотчас вновь прижимает её к животу. — Аааахм! — она громко стонет, её вновь пронзает острая, неутихающая боль, а платье всё мокрое от чего-то. — Екатерина Алексевна, милая, вы что! — Настасья подбегает к хозяйке и торопливо помогает подняться, поддерживает её, подперев плечом, вместе с другой подбежавшею служанкой. — Лиза, быстро вызови акушерку! И Петру Алексевичу сообщи! — велит она юной девчушке, сбежавшей в столовую вслед за ними. — Авось пожелания будут у его превосходительства, — добавляет с неудовольствием. — Насть, идём, идём в спальню! — моляще просит Екатерина, еле передвигая ногами в мокрых панталонах. — Это оно, оно! — говорит она, и её тут же сгибает пополам, и она громко вскрикивает. — Аааах! — Да, идём, идём, Екатерина Алексевна, идём, обопритесь на нас, — поспешно отвечает Настасья, помогая графине оправиться. С горем пополам они доходят до спальни, Настасья и ещё одна служанка укладывают хозяйку в постель, подкладывают ей под голову как можно больше подушек. Настасья сдёргивает подол тёмного грязно-зелёного платья до колен, обнажая плотные белые икры графини в белых мокрых панталонах, помогает женщине сложить ноги нужным образом, раздвигает их в стороны. Озирается и, увидев вбегающую Лизу, кричит ей: — Быстро, возьми деревянную стойку в шкафу и белое покрывало! Лиза не успевает доложить о поручении, выполняет новое приказание, помогает Настасье установить стойку, на чьи полочки они кладут ноги графини, поверх накрывают их заранее заготовленным большим белым покрывалом. Потом они вместе помогают Екатерине снять мешающееся платье и панталоны, и Лиза относит одежду в прачечную. Настасья помогает надеть лежащей графине белое платье родильницы, купленное ещё за три месяца до этого дня, устраивает как можно удобнее её голову на подушках, убирает тёмно-каштановые волосы по постели и обтирает платком пот на лице женщины. Во всё время этих приготовлений Екатерина не переставала стонать и кричать, ведь острая боль не покидала её. Она тяжело и часто дышит, глядя на Настасью, заботливо гладящую пальцем её мокрый лоб. — Ну что, я здесь, — где-то спереди раздаётся скрипучий, даже визгливый голос акушерки. — Ну-с, проверим, что у вас, мадам, — старуха подходит к кровати, нагибается, уходит под белое покрывало, её голова и часть спины накрываются им. — Ахм… очень больно, — сипло произносит женщина, стиснув зубы. — Терпите, если хотите родить, дорогая, — скрипит из-под покрывала старуха. — Настасья! — прикрикивает на девушку акушерка, и служанка, мигом поняв её, наклоняется к дорогой её сердцу хозяйке и приобнимает руками за голову, прижимая лоб к своей груди. — Успокойтесь, Екатерина Алексевна, успокойтесь, всё пройдёт хорошо, — шепчет Настасья своим приятным девичьим голосом, улыбаясь, — дышите в такт со мной: раз - два, два - три, три - раз, — она показывает пример и считает, и графиня старается следовать этому примеру, дышит ей в такт: раз - глубокий вдох, два - выдох, два - глубокий вдох, три - выдох. — Ааааах! — но Екатерина противу воли выкрикивает, чувствуя раздирающую её изнутри боль. — Пётр Алексеич пожаловали, — появляется в дверях Лиза. — Впускать, Марья Игоревна? — спрашивает у старухи. — Спросите сначала, готов ли он, потом — что, за дохтуром послали? — при этих словах в голосе старухи легко различилась усмешка. Лиза, не отвечая, выходит за дверь, подходит к графу, задумчиво смотрящему на июньскую зелень деревьев за окном, и говорит: — Готовы ли вы и послали за дохтуром, спрашивает бабка? — Дохтур чрез час приедет, а готов ли я?.. Час проходит быстро. Доктор, немолодой, пятидесяти лет, француз по фамилии Бернар, с чемоданчиком в руках, недолго говорит с графом и только после этого проходит к графине. Пётр остаётся за дверью, решает зайти позже, уж слишком неестественно страшны женские крики из спальни. Ходит взад и вперёд по коридору, кусая ногти и пальцы в ожидании. Лоб весь мокрый, и к нему липнут короткие тёмные волосы. По временам, остановившись у окна, мужчина крутит усы, задумчиво глядя. А иногда садится на тахту и смотрит остекленевшими глазами в стену. Он всегда мечтал иметь первенцем мальчика, но… очевидно, его мечте сбыться было не суждено: у Сенуа родился мальчик. Два с чем-то месяца тому назад. Его назвали Пьером в честь будущего тестя. А может, и свёкра. Кто ведь знает. И теперь Пётр молится, чтобы супруга родила дочь. Осрамиться на весь Париж совсем не хочется. За последние девять месяцев он стал вхож во столько богатых домов и желанным гостем в стольких дамских салонах, что потерять всё это из-за сына не представлялось радужным. Скорее наоборот. Да и жену он даже почти перестал видеть. Общался он с ней лишь по утрам, за завтраком, да по вечерам, за ужином. Они и не спали вместе, потому что графине требовалось спать одной из-за большого живота, а Пётр боялся навредить ей во сне. — Пётр Алексевич! Молодой голос окликает его, и мужчина поднимает раздражённый взгляд, натыкаясь глазами на бегущего к нему сына дворника, Яшку. — Ну что тебе, Яша? — тря лоб, прикрыв глаза, отводит взгляд от юноши граф, вытягивая правую ногу. — Вам письмо пришло, — парень останавливается, тяжело дыша, протягивает конверт с французскими почтовыми марками и с французскими же словами. — Спасибо, — Пётр переводит на него взгляд уж слишком резко, выхватывает бумагу уж слишком торопливо, смотрит уж слишком злобно, чтобы не осталось сомнений: у графа появились вместе с не последним положением в свете и секреты. Причём от графини. — Ступай, — велит Пётр, отворачиваясь. Яша, переборов любопытство, уходит, посмеиваясь. Пётр разворачивает письмо и читает, быстро бегая взглядом по строчкам: «Mon cher monsieur Romanov, vous m'avez beaucoup manqué. Vous n'êtes pas venu dans mon salon depuis longtemps. Quelque chose ne va pas? Fais-moi savoir s'il te plaît. Sans vous, la société est ennuyeuse et malheureuse, et les conversations sur la politique ne captivent pas mon cœur. Toujours à toi, Isabelle D». Пётр улыбается довольно, комкает письмо, помечая, что следует написать ответ нынче же вечером, и прячет комок бумаги в карман сюртука, стоит доктору появиться в дверях. — Bien? Comment est-elle? Puis-je entrer? — он сразу подрывается с места и подходит к мужчине с вопросом. — Monsieur, tout va bien. Vous pouvez regarder pendant quelques minutes, oui, mais ne la fatiguez pas plus que ça. La pauvre est déjà très épuisée, tu comprends, — вкрадчиво говорит врач, чуть наклонившись к графу, вытирает руки салфетками, смоченными в спирте. — Je sais, je sais, ne vous inquiétez pas, — нетерпеливо отвечает мужчина, и доктор, видя это, улыбается и сторонится. Пётр заходит в комнату, пропахшую спиртом и лекарствами, видит жену, лежащую на постели с открытым животом. Деревянная стойка и белое покрывало убраны. Женщина теперь лежит на подушках полностью усыплённая, счастливо улыбается в своём наркотическом забытье, с открытым свету животом, смазанным спиртом. Пётр подходит к ней, касается бедром доселе им не замеченную металлическую тележку с какими-то страшными инструментами на ней: ножницы, щипцы, какие-то тонкие ножики… С ними рядом бутыльки с какими-то не то лекарствами, не то спиртом, скорее всего, наркотики для усыпления, салфетки. Полотенце и пелёнки для ребёнка лежат на гарнитуре напротив кровати, аккуратно уложенные стопкой. — Петенька… ты ли это?.. Хриплый голос жены привлекает к себе внимание Петра, он с улыбкой на неё смотрит, наклоняется чуть над ней, касается рукой её мокрого лица. Она тоже улыбается, не открывая, однако, глаз, перехватывает его руку у своей щеки, прижимается к ней скулой. — Мне так больно было, знаешь, Петенька? Думала, умру, — шепчет она, целуя костяшки пальцев Петра. — А потом пришёл твой добрый доктор и сделал не больно, — оглаживает его руку своими нежными пальцами. Пётр молчит, не знает, как отвечать, да и не думает, что Кате нужен ответ. Улыбается лишь, чувствуя её ласковые прикосновения и поцелуи. Наклоняется к ней еще ближе, касаясь губами её лба, и шепчет, целуя: — Родишь мне дочь, а, Катенька? Екатерина теперь молчит, выпускает его руку из своей, проваливаясь в забытье, и Пётр раздосадованно шипит, отстраняясь. — Monsieur, je vous demande de partir. Je vais procéder à l'opération, avec votre permission, — сзади раздаётся голос доктора, и Пётр отшатывается от постели жены, пропуская его к ней. — Oui, oui, bien sûr, continuez, je n'interviendrai pas, — бормочет что-то себе под нос, спешно удаляясь за дверь. Запах наркотиков и спирта ещё долго преследует Петра, хотя он и отходит от двери на почтительное расстояние — в другой коридор. Садится на тахту, смотрит с пару минут в стену, а потом поднимает глаза кверху и руки воздевает. — Боже, прошу, помоги! Убереги от беды! Подари мне дочь, прошу тебя, Господи! *** Настасья выходит из спальни сообщить о рождении только в семь часов вечера. Она находит графа уснувшим от усталости и постоянной умственной работы на тахте: мужчина прислонил голову к стене и, слегка наклонив её к левому плечу, спал, храпя на весь коридор. Настасья улыбается, а заметив спящего графа, хихикает по-служански незлобно. Трясёт слегка Петра за плечо, стараясь разбудить, говорит: — Екатерина Алексевна родила! От этих слов хозяин тотчас просыпается. — Где, когда? Уже? — он смотрит на часы на левой руке и с ужасом узнаёт, что уже вечер, и в коридоре зажжены лампы. — Идём же скорей, Настасья! — поднявшись, говорит он, узнав, что жена родила только что, пару минут назад. Он проходит в спальню первым, после него заходит Настасья. Доктор поворачивается и, с улыбкой глядя на него, передаёт ему закутанного в пелёнки младенца, громко плачущего. Пётр с благоговением принимает этот маленький комочек счастья, смотрит, светясь улыбкой, в милое лицо, сейчас искажённое гримасой плача. Странное дело — ребёнок успокаивается, стоит Петру прошептать какие-то ласковые слова. — Qu'est-ce? — спрашивает он, подходя к врачу. — Garçon, monsieur. Adorable garçon, — с улыбкой заглядывая в лицо ребёнка, отвечает Бернар. — Oh quel bébé! — он тыкает пальцем бледную пухловатую щёчку малыша, уже начал с ним во что-то играть. А Пётр чувствует, как в груди поднимается чувство злости, на ходу превращаясь в приступ ярости. Он с ненавистью смотрит в такое милое, невинное лицо собственного сына, оно вызывает у него тошноту. — La comtesse peut-elle remettre l'enfant? — спрашивает он резко холодно, без улыбки обращая свой взор к удивлённому этим доктору. — Oui, bien sûr, tu peux… — отвечает мужчина и молчит во всё время, пока Пётр идёт к супруге, чтобы отдать ей её сына. — Il me semblait que tu nommerais l'enfant. Habituellement, les pères le font, — замечает врач, слегка кашлянув для приличия в кулак. — Ne vous mêlez pas de vos affaires, docteur Bernard, et vous resterez le même excellent médecin, — остановившись рядом с Екатериной, говорит Пётр слегка угрожающе. — Ne gâchez pas votre impression si bêtement. Бернар на это не отвечает, лишь хмыкает и начинает собирать в чемоданчик свои инструменты. Пётр вздыхает тяжело, переводит взгляд с врача на супругу. Натыкается на её большие распахнутые глаза и мокрый от пота лоб с липнущими к нему тёмно-каштановыми прядями. — Петенька… — шепчет женщина сорванным от криков голосом, простирает слабые, дрожащие руки к мужу, к свёртку в его руках. — Петенька, можно?.. — Да, я и собирался передать его, — граф нарочно выделяет местоимение, почти его выплёвывая, протягивает малыша жене, — тебе. Бери, держи крепко, — уложив мальчика на груди Екатерины, разворачивается и идёт к двери, когда усталый голос женщины, хрипящий из-за боли и криков, останавливает его: — Вы же должны наречь его? Пётр пару минут раздумывает, не глядя на врача, с интересом наблюдающего эту супружескую сцену. Кидает через плечо простое и многозначительное: — Сама наречёшь, — и уходит, хлопая дверьми. *** Пётр бегло прочитывает строчки, написанные красивым, почти каллиграфическим, несомненно, женским почерком: «Cher Piotr, cher, j'ai découvert ta haine pour ton fils, merci pour ta confiance. Chérie, comment peux-tu traiter ton propre enfant comme ça? Ce n'est pas sa faute s'il est né garçon! Pas une seule personne au monde n'est capable de changer de sexe ou de le choisir dans le ventre de sa mère. Mais pour une raison quelconque, vous avez décidé que cela était possible et avez privé le garçon de l'affection et de l'amour de son père. Détrompez-vous, Petrusha! Détrompez-vous! Si vous souhaitez continuer à me rencontrer dans mon salon… et en dehors de celui-ci, je vous demande de reconsidérer votre point de vue. Toujours vôtre, Isabelle D». Мужчина сжимает письмо в кулаке, комкает желтоватую бумагу сильными мозолистыми пальцами, смотрит напряжённо в стол. Прошло четыре года с рождения противного мальчика. Пётр совсем перестал посещать дом, постоянно пропадал на каких-то приёмах и в салонах, в особенности, в салонах Изабеллы Д. и Анжелики Ф. Он старался как можно сильнее занять свой день, лишь бы не встречаться ни с женой, ни с сыном. Он бы хотел игнорировать и месье Сенуа, но, к сожалению, с ним ему нужно было общаться, хотя этот человек и был ему неприятен. Он до сих пор помнит встречу с Жаном Сенуа, произошедшую через пару дней после рождения мальчика. Пётр проходит в бальную залу и осматривается в поисках Франсуазы, хозяйки бала, неожиданно натыкается взглядом на Жана, нахально улыбнувшегося ему в лицо. Пётр никак не ожидал увидеть партнёра на этом балу и потому не удосужился предупредить Франсуазу о своём презрении к этому французу. Но раз он здесь, значит, стоит обсудить их дело, пока бал не начался. — Bonjour, monsieur Senoi, — он глухим голосом приветствует, не глядя на мужчину, глазками бегая по сторонам. — Salut, monsieur Romanov, — усмехается Жан, оглядывая осунувшееся лицо собеседника. — Je ne suis pas longtemps à ce bal: je ne les vois pas. Je voulais vous voir, cher monsieur Romanov, — и при этих словах рот его складывается в обезображающую его красивое, впрочем, лицо гримасу, которая, по идее, должна быть слащавой улыбкой. Петра передёргивает при взгляде на эту улыбку, но он не смотрит на неё, переводит настороженный взгляд на глаза, голубые, злые и расчётливые глаза этого противного француза. — Pourquoi es-tu ici? Derrière moi? — спрашивает мужчина, чувствуя, как в нём поднимается злость. Он сжимает кулаки, будто ощеряется, приготовившись напасть, подобно тигру. — Tu es intelligent, — Жан неприятно улыбается, произнося это. Видит, как русский аристократ зол, и играет на нервах, медленно переходя, как истинный француз, к предмету своего беспокойства. — Oui, j'ai lu votre lettre. Vous avez un garçon. Charmant? Пётр убеждается в том, что он попросту хочет поиздеваться. Знает ведь уже про всё, новости в свете распространяются со скоростью молнии, но ему будто нужно лишнее подтверждение слухов. Пётр переводит дыхание, опуская взгляд в пол и прикрывая при этом глаза. — Et quoi? Voulez-vous rire de moi? Vous plaisantez j'espère? Vous voulez humilier? — Пётр решает перейти в нападение, задаёт каверзные вопросы, на которые ни один нормальный человек не ответит правдиво. Сжимает зубы, подняв взгляд на Жана. — Oh, non, non, mon chérie, pas question. N'oubliez pas que nous sommes partenaires. Je n'oserai pas te faire honte de la même manière que toi, car alors tu te feras honte à toi-même. Tu plaisantes, Piotr? — тянет, не говорит о цели заведённого разговора, в чём-то ненужном и лживом пытается убедить с этой противной, до тошноты противной слащавой улыбкой на сухих губах. — Je t'ai compris, — Пётр решает не обращать внимания на эти попытки и со своей стороны делает всё, чтобы француз скорее перешёл к сути их разговора. — Alors de quoi voulez-vous discuter, monsieur Senoi? — Je tiens à vous féliciter pour la naissance de votre fils, dont vous n'êtes apparemment pas vraiment heureux, — Жан при этих словах вновь цепляет на губы свою чёртову слащавую улыбочку. Издевается, гад. — Et dire que… les termes du contrat ne peuvent pas être modifiés. A la majorité, mon Pierre et ton fils seront mariés, point final, — добавляет, глядя теперь без улыбки на поникшего головой Петра, высокомерно смотрит, утверждая неизбежное. — C'est tout? — спрашивает глухо граф, подняв голову, смотрит такими безжизненными глазами на Жана, что француз чуть пугается, но сохраняет непроницаемо-надменное выражение лица. — Oui, j'ai fini, — отвечает мужчина брезгливо. — Alors veuillez m'excuser. Au revoir. И, не слушая ответное о рэвуар, Пётр поворачивается на каблуках и поспешно уходит из залы, сбегает по лестнице вниз и, столкнувшись с Франсуазой, в паре слов объясняет ей свой торопливый отъезд, плетёт что-то про нездоровье. Сердобольная женщина, сама уже немолодая, кивает, понимая русского графа, и отпускает, лишь только Пётр целует её руку в белой перчатке. Мужчина встряхивает головой и с удивлением обнаруживает себя стоящим неподалёку от двери в детскую. Он слышит, как из ближней комнаты раздаются тихий голос Настасьи, назначенной няней юного графа, и по временам громкие крики ребёнка, еле выговаривающего букву р. — Ну, граф, ну, как вы так, милый? — расстроенно говорит что-то Настасья, когда слышится грохот, и какие-то предметы, стукаясь друг о друга, падают и грохочут об пол. — Теперь давайте собирать это. Поможете мне, дорогой? — Дья, помогу, помогу, Настья! — радостно вскрикивает малыш, и Пётр почему-то готов поклясться, что он сейчас поднимает руки в весёлом возбуждении и улыбается, широко-широко, до ушей. Мужчина тихо, почти бесшумно подходит к двери, заглядывает в щель — дверь не была затворена до конца. У него перехватывает дыхание, когда он видит маленького прелестного мальчонку в детском синем сюртучке, с белым накрахмаленным воротничком, в белых же брючках, надетых на панталоны, в маленьких туфлях. Его тёмно-каштановые, как у матери, волосы вьются, кудрявые, смерть просто, большие серые глаза пугают поначалу своим неестественным светом, но потом замечаешь, как из них льётся приятный, мягкий свет, и страх исчезает, уступая место умилению. Его маленькие ручки перекладывают на стол упавшие предметы, которыми оказались какие-то деревянные всадники и лошади, он улыбается розовыми припухлыми губами, красивый… — Вот так, молодцы, Александр Петрович, — женщина разгибается, убирая на стол последнюю игрушку. — Идите ко мне, милый, — простирает к нему руки, желая обнять, и мальчик послушно льнёт. Она гладит ребёнка по голове, прижимая его к своей груди. — Не расстраивайтесь вы так, граф. Вы ведь исправили ошибку, не оставили тут беспорядка, а? — улыбаясь, спрашивает служанка, глядя полузакрытыми глазами на воспитанника. — Да, мы собляли иглюшки, — отвечает ребёнок, бессмысленно смотря вперёд себя. — Вот и всё! Не кручиньте себя, дорогой, не надо, — Настасья ласково целует малыша в темя, когда слышит тяжелые подозрительно быстро удаляющиеся шаги. Она поднимает голову и смотрит настороженно на дверь, за которой уже никого нет. — Что такое, Насть? — испуганно спрашивает мальчик, поднимая на её лицо взгляд. — Нет, ничего, мой милый… уже ничего, — отвечает женщина, вновь опуская голову, прикасается щекой к макушке малыша, целует попеременно то висок, то темечко. Екатерина Алексевна велела пристально следить за всеми входящими и не входящими в детскую. Настасья знала, что с ней делал муж во всё время её беременности, да и задолго до этого. Графиня не могла скрыть своего страха, выражавшегося в сжатых зубах, поджатых губах и испуганной бледности на лице, при виде супруга. Да и… служанка слышала душу её раздирающие крики женщины, доносящиеся из господской спальни. Когда Екатерина узнала о том, что её верной прислужнице уж всё известно, она поначалу отвесила ей звонкую пощёчину, испугавшись её слов, но потом заплакала, упала с ней рядом и извинилась, целуя служанку в лицо и в руки. После этого графиня даже была счастлива, что у неё есть хоть кто-то, кто знает её тайну и может помочь ей скрывать её дальше. И теперь Настасья знает наверняка, что Пётр Алексевич был у детской, кому, как не ему, быть. Но что ему здесь понадобилось, другой вопрос. — Сашенька, Настенька, bonjour, mes chers, — улыбаясь, говорит Екатерина, проходя в комнату, шелестит тёмно-розовым платьем, выдёргивая няню из её мыслей. — Ну как вы? Играете? — женщина спрашивает, останавливаясь напротив столика с игрушками и сидящих подле служанки и сына. — Да, Екатерина Алексевна, поиграли маленько, вот, учу Сашу, что на ошибках учиться надо, вот, — отпустив ребёнка, поспешно поднимается Настасья и отходит от дивана, уступая место хозяйке. — C'est bon, c'est bon, дорогая, — одобрительно улыбается графиня, устроиваясь рядом с мальчиком. — Viens à moi, mon chérie, — женщина раскрывает объятия малышу, и тот сразу обнимает её обеими маленькими ручками за талию, прижимается к материнской груди. — Ох… tu es mon charme, — Екатерина бережно обнимает сына в ответ, гладит рукой по спине, обтянутой синей тканью, целует волосы. — Ты что, грустишь, а, милый? — спрашивает удивлённо. — Глющу, — насупившись, отвечает ребёнок, сопя куда-то в область шеи матери. — Это почему же? — графиня переглядывается со служанкой, та пожимает плечами. — Потому что я слутяйно сблёсил иглюшки и заставил Настю их мне помогать собилять, — чуть не плача, тихо говорит мальчик, зарываясь носом в платье матери. — Милый… — хозяйка многозначительно смотрит на Настасью, отчего та виновато разводит руками, чуть улыбаясь. — Не стоит так переживать. Зато ты понял, что любую ошибку можно исправить, не так ли? — ребёнок кивает головой, и женщина, ласково улыбаясь, целует его в маленький лобик. — Поэтому не волнуйся, mon âme. Они сидят так ещё несколько минут, тихо, обнимая друг друга руками, и Настасья умилённо улыбается, стирая рукавом старого заштопанного платья слёзы с глаз. Екатерина обращает на это внимание и спрашивает, усмехаясь: — А ты, Настасья, а? — Что, ваше превосходительство? — девушка испуганно смотрит, не понимая, в чём успела провиниться. — Да не бойся ты так, а, ну что за! — смеясь, говорит графиня, прикрывая глаза. Служанка старается улыбнуться в ответ, но получается натянуто, старается смеяться, но получается нервно. — Я вот что думаю. Тебе уж двадцать три года, скоро старой девой будешь считаться, — Настасья безошибочно считывает намёки и густо краснеет, заламывает пальцы, нервничая. — Замуж, поди, хочешь? — Знаете, Екатерина Алексевна, — переведя дух, помолчав, отвечает няня. — Не хочу вот. Не хочу замуж. Я уж сильно вашего поповича люблю, чтоб оставлять его под опеку какой-нибудь незнакомой няньки. Уж позвольте мне остаться с вами, уж сколько мы уже вместе прошли, а? Не сосчитать, с какого я с вами лета, — говорит Настасья просящим тоном, смотрит с мольбой в карих глазах в глаза хозяйки, внимательно её слушающей. — Точно замуж не хочешь? — уточняет графиня, глядя как-то не по-серьёзному совсем, улыбается весело, будто не вопрос замужества решает, а какой-то глупый спор. — Точно, уверяю вас, Екатерина Алексевна, — повторяет с готовностью девушка, кивает для пущей убедительности. — Хорошо, не пойдёшь замуж, коли не хочешь, останешься этого сероглазого красавца няней, — при этих словах женщина пальцами потянула щёчки ребёнка в стороны, играясь, но маленький Саша лишь обиженно что-то прокричал. — Ну не ругайтесь, мой маленький, не надо. Я же любя, — смеясь, отнимает руки от лица сына графиня. — Больно было, — прячась на груди матери, сопит мальчик, прикрывая глаза. — И спать. хочется. — почти проваливаясь в сон, шепчет устало. — Спать? — Екатерина переводит взгляд на служанку. — Хорошо, милый, идём спать, а вы, Настасья, помогите перетащить, — просит женщина, пытаясь приподнять ребёнка. — Да, конечно, — мигом откликается девушка, оказываясь рядом с графиней и графским сыном, поднимает резво малыша на руки и, шепча не то ласковые слова, не то колыбельную, уносит ребёнка в спальню, скрываясь за дверью. Екатерина за этим наблюдает расслабленно и, стоит двери захлопнуться за служанкой, как она слышит громкий шорох и стук шагов. Она сразу переводит испуганный взгляд на дверь комнаты и замечает лишь французскую треуголку, блеснувшую каким-то золотым значком в свете керосиновой лампы. — Подлец… — шипит про себя женщина, поднимаясь с места. Подобрав руками подол, она быстро выходит из детской и видит мужа, со скукой смотрящего в пол. Он стоит, прислонившись плечом к стене, и думает о чём-то. Графиня подходит к нему степенно, не спеша, руки сложив на талии правильным образом, и спрашивает тихо: — Добрый вечер, граф. Что вы хотели? Но получается всё равно громко в пустом коридоре, насквозь пропахшем керосином. Мужчина вздрагивает от этого, от звука её голоса, поднимает будто удивлённый взгляд на неё, в пальцах держит так и не сожжённое письмо Изабеллы Д. — Простите, графиня, я… я очень плохо обращался с вами и с нашим мальчиком, простите мне это, прошу вас, — говорит мужчина глухо, почти моляще, опустив голову. — Почему вы извиняетесь, Пётр Алексеевич? Вам угодно что-то? — женщина смотрит с ненавистью, не верит ни одному его слову, не после того, как он её избивал. — Екатерина, простите, пожалуйста, я хочу, действительно хочу участвовать в воспитании сына, позвольте мне это, прошу! — мужчина смотрит ей в лицо и, кажется, говорит правду. — Я рада, что у вас пробудился интерес к нашему ребёнку, но не думаете ли вы, что вы как-то припозднились, м? — графиня режет без ножа, усмехается, чувствуя наконец-то своё превосходство. — Ладно, не стану вас долее мучить. Можете общаться с мальчиком. Но при двух условиях. — Каких? Скажите, я клянусь, что буду соблюдать ваши правила! — Не прикасайтесь ко мне даже кончиком пальца. И посмейте только сделать что-нибудь моему сыну. Нанесёте ему хоть какой вред — побьёте ли его, оскорбите словом, взглядом, мыслью, — лишитесь права видеться с ним, — женщина говорит холодно, смотрит жестоко, почти не шевелится. — Хоть что-нибудь из этих двух условий нарушите — я разведусь с вами, — и, взглядом мазнув по письму в руке супруга, графиня, усмехаясь, добавляет. — Ваша возлюбленная Изабелла возрадуется и выскочит за вас замуж, как ей этого хочется. Сказав это, Екатерина быстро ушла, шелестя платьем, оставив графа раздумывать, каким образом она всё узнала.