Ни за что

Наступила весна. Казалось бы, хорошо, скоро растает снег, станет хоть немного получше, но пока что смена времени года не принесла облегчения обессиленным людям. Они выползали на улицы, где было так же холодно, как и этой лютой зимой, словно восставшие из мёртвых. Шура тоже вышел наружу в прохудившихся валенках и потрёпанном пальто. Он плотно замотал шею толстым шарфом, а под верхнюю одежду натянул всё самое тёплое, что нашёл дома, но это не помогало. Тело было обтянуто лишь тонким слоем кожи. Сквозь него проступали кости, угрожая продрать его, поэтому организм совсем не удерживал тепла. У Ленинграда отсутствовали силы даже на то, чтобы поправить сползавший шарф, который так и норовил подставить горло неистовому северному ветру. Да и пальцы мёрзли даже в перчатках, поэтому Невский сунул руки в карманы, думая, что таким образом мороз до них не доберётся. Напрасно надеялся. У него имелась какая-то цель, он вышел из квартиры далеко не просто так. «Но вот зачем? — никак не мог вспомнить Александр. Заторможенные мысли беспорядочно мешались в его голове и сталкивались друг с другом. — Почту, что ли, проверить»… Он повернул к зданию почты. На самом деле Шура всегда шёл туда одновременно и с трепетом, и с опаской. С трепетом, потому что ожидал получить хоть какую-то весточку от возлюбленного, который сейчас упорно защищал Москву от врага в битве. А с тревогой оттого, что боялся узнать плохие новости или не получить совсем ничего, а тогда пришлось бы волноваться и гадать, всё ли у Миши в порядке. «Что же ждёт меня на этот раз?» — с щемящим чувством в груди размышлял Невский. Назвав свои данные пожилой сотруднице почты, он в изнеможении присел на стул и стал ждать, отыщет ли она что-нибудь для него. — Нет, вам ничего не пришло, — наконец произнесла работница. Александр погрустнел, вежливо попрощался с ней и снова оказался на улице. Но он чувствовал, что так и не выполнил своей цели даже после проверки почты. Какая-то мысль назойливо крутилась в его голове, но поймать её за хвост никак не удавалось. Он бесцельно заковылял по набережной реки Мойки. Перед глазами маячила мутная пелена. Шура ощущал, что ещё немного и он упадёт, а допустить этого было никак нельзя, поэтому заставлял себя делать шаг за шагом и стараться не сбить дыхание. Вскоре Ленинград, сам того не ожидая, опять вышел к зданию почты. «Наверняка Миша что-нибудь написал мне», — вдруг подумал он и решил проверить. — Молодой человек, вы же только что тут были, — сухо сказала ему работница, однако её голос подрагивал от усталости. — Или что-то забыли? Невский ошеломлённо посмотрел на неё и запинаясь пробормотал: — Я… В самом деле… Извините. Он сконфуженно прикрыл дверь за собой и остановился, медленно втянув носом воздух. Александр совершенно не помнил, что уже заходил на почту. Эта деталь стёрлась из его больной памяти. Он ещё немного постоял так, пошатываясь и пытаясь собраться с силами, а потом двинулся в сторону дома. Шуру пугало то, что он путался в своих мыслях. У него порой напрочь вылетало из головы даже что-то важное, например, иногда он забывал найти топливо для буржуйки и дрожал от холода зимними ночами, а теперь вот не мог вспомнить для чего же он вышел на улицу. Когда он вернулся домой, то с тоской поглядел на полки книжного шкафа, который заметно опустел с начала зимы. Книгам приходилось становиться топливом для ненасытной печки. У Ленинграда сердце обливалось кровью, когда он разжёг огонь, а затем взял в руки томик со стихами Лермонтова. Он не мог так просто с ним расстаться, поэтому в последний раз пробежал глазами запавшие в душу строки и вдохнул не сравнимый ни с чем запах страниц. После этого он на миг зажмурился и швырнул книгу в печку. Казалось бы, должен уже привыкнуть к таким вещам за последние несколько месяцев, но всё равно сжигать классику Невскому было невыносимо. Каждый раз он мысленно просил прощения у авторов и про себя оправдывался: «Мне это нужно, чтобы выжить». Александр устало опустился на матрас и придвинулся как можно ближе к буржуйке, почти прислонившись к ней. Глаза безучастно смотрели в одну точку, а в голове воцарилась пустота. Но за самым главным он так и не сходил — за едой.