Ни за что

Настал день, будораживший всех жителей блокадного города: сегодня в Ленинградской филармонии должна была состояться премьера нового произведения Дмитрия Шостаковича — Седьмой симфонии, которую композитор посвятил родному городу. Александр откопал среди своих вещей поношенный костюм и белую рубашку. Одежда была ему велика; брюки топорщились, а рукава рубашки болтались, словно паруса, но Невскому было всё равно. Он знал, что подготовка к премьере шла уже много месяцев и не мог пропустить такого события. До филармонии Александр доковылял с трудом. Суставы ныли, постоянно приходилось останавливаться и переводить дух. Но он всё равно дошёл. Ленинград давно не слушал музыку и не находился среди большого скопления народа, поэтому поход в филармонию он воспринимал как глоток свежего воздуха, способ отвлечься от вечной тревоги, стука метронома и воя сирен. Когда Невский вошёл в Большой зал, то обомлел: его освещали множество огней хрустальных люстр, а сам он был переполнен людьми. Несмотря на то, что все выглядели бледными и истощёнными, лица мужчин и женщин сияли воодушевлением. Каждый по мере возможности принарядился — кто-то, как и Шура, надел сюртук и брюки, а некоторые девушки постарались соорудить причёски. Ленинград отыскал свободное место ближе к сцене, сел на него и замер в ожидании. Наконец вышли музыканты и дирижёр. Все они больше походили на скелеты, чем на реальных людей. Их держала на ногах одна сила духа. «Как же они будут играть? — испугался Александр. По его телу побежали мурашки. — Такое ощущение, что они сейчас попадают»… Раздались аплодисменты. Все приветствовали музыкантов, которые рассаживались по своим местам. Дирижёр взмахнул рукой, и оркестр заиграл. Время словно остановилось. Мир сосредоточился в одном зале. Когда зазвучала музыка, у Невского внутри что-то перевернулось и замерло. Он отключился от всего, он слышал только её, и она проникала глубоко в его душу. Мелодия постепенно становилась всё стремительнее, добавлялось звучание всё новых и новых инструментов. Это было что-то грандиозное, захватывающее дух. Ленинград заметил, что его щёки стали влажными. Он сначала удивился, не понял, что с ним происходит, но потом ему стало ясно — он плачет. Александр оглянулся и увидел, что в слезах сидел не только он. Глаза многих слушателей покраснели, кто-то прижимал ладони к лицу, доносились тихие всхлипывания. Шура тоже перестал сдерживать свои чувства, ощутив в этот момент такое единство с народом, какого никогда не ощущал прежде. Корка льда, которая сковывала душу Невского, надломилась, начала таять, и в итоге разлилась чистая широкая река. Шура не плакал уже много месяцев. Сейчас он осознавал, что это, оказывается, ему необходимо, нужно было выплеснуть накопившиеся чувства — боль, тревогу, тоску, страх. И в этом ему помогала музыка. Застывший голодный город, который потерял множество своих жителей, ожил. Александр воспрял духом, расправил плечи, выпрямил сгорбленную спину и сказал себе: «Я не сдамся. Мы всё преодолеем». Он прекрасно ощущал и настрой окружавших его людей, чьи измученные лица просветлели. Шура даже уже не отделял себя от них. Он будто стал единым целым со слушателями. Ленинград видел, что музыканты утомлены, но они продолжали играть даже несмотря на то, что некоторые из них падали в обморок от истощения, роняя инструменты. Александру в такие моменты становилось жутко, но он всё равно восхищался ими. Они, отдавая свои силы, зажигали в нём жизнь вновь. Когда симфония была исполнена вся, до последней ноты, зал разразился аплодисментами. А Шура почувствовал себя совершенно обновлённым.