Ни за что

Шура сидел у буржуйки, протянув руки поближе к огню и прислушиваясь к звуку метронома. Стук был размеренным, значит воздушной тревоги пока не предвиделось, сирены не будут вызывать слепую панику своим резким завыванием, а постоянные боли в теле из-за бомбёжек немного стихнут. Александр опять ничего не съел за сегодня. Постоянно забывал о продовольственных карточках, а когда спустя некоторое время вспоминал о них, то решал: «Людям всё равно нужнее, чем мне», и отдавал им всё до последней корки хлеба. Но теперь желудок свело такой судорогой, что аж на мгновение потемнело в глазах. Невский согнулся пополам в попытке облегчить болезненное ощущение и обхватил себя руками. Ему внезапно захотелось, чтобы его обнял Миша. А ведь Москва сам всегда был как печка — такой же греющий, заботливый. Конечно, когда его паранойя отступала. Но Невский чуть мотнул головой, словно вытряхивая из неё горькие и жуткие воспоминания. Спазмы прекратились спустя пару минут, и Ленинград снова протянул руки к буржуйке и стал представлять, будто напротив него сидит Михаил, который сейчас возьмёт его ладони, холодные, как туманные суровые воды Невы, в свои, пламенные, иногда даже обжигающие, и согреет их, согреет промёрзшую в доме без отопления душу. Шура вдруг чётко увидел перед собой сапфировые глаза, полные жизни и силы, которая медленно вытекала из воплощения блокадного города, золотистые волосы, где запутались солнечные поцелуи, и искреннюю улыбку, а не ту, фальшивую, которую столица часто натягивал во время беседы с коллегами. Александр прижался к печке плечом, но мысленно представлял, как прильнул к Мише. Вдруг Шура очнулся. Наваждение сразу же исчезло. Он ненавидел возвращаться в реальность молниеносным рывком. Хотелось навсегда остаться в грёзах, всё сильнее державших его в своём безмятежном мире, и не видеть пустую квартиру с холодной батареей, почти полным отсутствием мебели и уродливым металлом буржуйки. От её вида Невский всегда морщился даже несмотря на то, что она стояла тут уже больше года. Казалось бы, должен уже свыкнуться с этим, но нет. А очнулся он потому, что фоновый шум поменялся. Обычно он состоял из потрескивания огня, мерного ритма метронома и свиста ветра на улице, задувавшего в щели. Но сейчас метроном смолк. Александр уже начал было вставать, чтобы быстрее укрыться в бомбоубежище, ведь сейчас раздастся оповещение о тревоге, заорут сирены, но тут послышался голос. Голос человека, ставшего уже чуть ли не родным: — Говорит Москва! Невский задержал дыхание. Боялся упустить хоть слово Левитана. Сердце заколотилось. Что грядёт? Радость? Горе? Тем временем диктор продолжал: — В последний час: успешное наступление наших войск в районе южнее Ладожского озера и прорыв блокады Ленинграда! Шура опустился на матрас и прижал ладони ко рту, шумно вдохнув воздух. Голова закружилась и от собственных чувств, и от ликования ленинградцев, нахлынувшего на олицетворение города. Александр ощутил, что к глазам подступают слёзы облегчения. Он даже прослушал дальнейшие слова Левитана — в висках стучало от эмоций горожан, всё вокруг плыло. Невский что есть силы закусил губу, чтобы окончательно вернуться в реальность и хоть как-то справиться с чувствами. Понятно, что блокаду ещё не сняли, будут продолжаться и голод, и обстрелы, но жизнь в городе должна немного улучшиться. Наладится какая-никакая, но связь с остальной страной. К тому же теперь Шура был на шаг ближе к встрече с возлюбленным. Он пообещал себе, что доживёт до этого момента.