Ни за что

В ушах у Шуры до сих пор звучали слова Левитана о прорыве блокады, вспоминалась бурная радость ленинградцев. С того дня надежда загорелась в сердце Александра ещё ярче, но чем ближе (а ближе ли?) был момент полного снятия блокады, тем сильнее в душе поднималось нетерпение. Казалось, что раз советские войска совершают такие успехи, то и Ленинград скоро освободят. Столицу же удалось отбить, а недавно успешно завершилась и кровопролитная Сталинградская битва. Однако город всё так же был в окружении врагов. Но всё-таки подачу электричества и паёк немного увеличили. Всё равно, конечно, есть хотелось ужасно, но жить стало чуть полегче. Несмотря на расстроенную память, в голове у Невского остались ясные воспоминания о народе, столпившемся у полуразрушенного Финляндского вокзала в ожидании поезда с припасами, который прибыл спустя несколько недель после прорыва блокады. Никогда ещё он не видел таких разбитых, вымученных, но в то же время воодушевлённых лиц. Впавшие глаза ленинградцев светились, когда состав победоносно остановился. Это был глоток свежего воздуха. Первый за всё это время поезд с Большой земли. Тогда глухое отчаяние, постепенно накрывавшее Шуру гробовой тяжестью, ослабло, он хотя бы ненадолго перестал горбиться и смог расправить плечи, на которые постоянно давили страдания жителей и разрушенные дома. Теперь же постепенно восстанавливали телефонную связь. Как только Александр услышал об этой новости, сердце затрепетало так, что ему аж пришлось присесть, чтобы совладать с чувствами. Если его так взбудоражило это известие, то что с ним будет, когда впервые за почти два года услышит голос, знакомый до каждого оттенка интонаций? Несколько дней назад узнал. Когда в трубке раздался Мишин голос, Шура громко всхлипнул и откинулся на спинку стула, крепко сжимая трубку, держась за неё как за спасительную соломинку. Невероятным облегчением для него стала возможность поговорить с кем-то кроме истощённых ленинградцев и собственных фантазий. Впервые за долгое время на его лице появилась широкая улыбка, а на впалых щеках загорелся румянец. Невский ожил, преобразился. Многое они успели тогда друг другу рассказать. Шура уже и отвык от ощущения, когда его кто-то настолько внимательно слушает, ведь в эти пару лет и обсудить хоть что-нибудь было не с кем, поэтому не мог удержаться от того, чтобы не высказать Мише торопливо и сбивчиво всё, что накопилось у него в душе. Единственное, Шуру сбил с толку его вопрос: — Как у вас там с питанием? Когда ты в последний раз ел? Тот уже открыл было рот, чтобы ответить, но запнулся и попытался напрячь память. Однако в голове всё спуталось, а затем воспоминания будто исчезли вовсе. Ленинград упавшим голосом произнёс: — Я… Я не помню. Вчера, вроде. Или я сегодня за пайком ходил… Забыл. Тревожное молчание на том конце провода стало почти осязаемым. Хотелось куда-нибудь от него деться. Тишину нарушил Михаил: — После нашего разговора поешь обязательно, если есть возможность. Нельзя же абсолютно всё оставлять горожанам, при этом не питаясь совсем. Александр лишь вздохнул в трубку и сказал: — Обещаю. После звонка он летел словно на крыльях. Не чувствовалась боль в суставах, перестало стучать в висках. Шура знал, что будет вспоминать каждую Мишину фразу и лелеять её в своей памяти. Жалко, что созваниваться редко удастся, но несколько минут разговора по телефону влили силы в ослабший организм. Невский теперь уже не верил, а знал, что скоро всё закончится. Совсем скоро.