Ни за что

Письмо М.Ю.Московского А.П.Невскому от 20 января 1944 года Шура! Наверняка ты уже слышал об этом, но всё равно напишу: войска Волховского фронта освободили Великий Новгород, а соединения Ленинградского находятся на подступах к твоему городу и громят врага. Снятие блокады стало как никогда возможным. Думаю, что уже через несколько дней город будет окончательно освобождён, наши совершают невероятные успехи. Как ты там? Я не могу дождаться встречи с тобой. Не представляю какого ужаса ты натерпелся. Но война скоро кончится. Мы обязательно победим, слышишь? Ещё хочу сказать: ты герой. Самый что ни на есть настоящий. Я искренне восхищаюсь твоей храбростью и стойкостью, а также мужеством твоих жителей. Вы сумели отстоять Ленинград и не сдать его врагу. Уму непостижимо! Держись, Шура. Ещё несколько дней, последний рывок — и это закончится. Всё наладится, город восстановим. Пожалуйста, потерпи немного. Когда блокаду снимут, я обязательно приеду. Люблю тебя. Крепись.

Миша Московский

27 января 1944 года

Вечер. За окном стемнело. Шура сидел на матрасе, укрытый тонким потрёпанным покрывалом, и перечитывал последнее Мишино письмо. Перед глазами всё плыло, он уже давно перестал различать слова и строки, но всё равно из последних сил сжимал маленький листок бумаги так, словно это было величайшее сокровище на земле. Ленинграду так хотелось проникнуться настроем Михаила, который свято верил в освобождение города, но у него не получалось. Грудь сжимало когтистое отчаяние, душившее его своими лапами. Ему казалось, что этот кошмар будет всегда, что когда-нибудь он просто не выдержит, упадёт прямо на улице и больше не встанет. Однако внутри стало подниматься какое-то смутное волнение. Всю последнюю ночь Александр не спал, да и не хотелось — состояние отчего-то было взбудораженное. Он будто что-то предчувствовал. Вот и сейчас его мысли устремились куда-то далеко, сердце заколотилось, а и так всё время трясущиеся руки задрожали ещё сильнее. Виски заныли от постоянного напряжения. Глаза заслезились от боли, и Невский снял очки, чтобы вытереть выступившие слёзы, да так и замер. Внезапно по радио раздался щемяще знакомый голос Левитана: — Говорит Ленинград! Внимание, товарищи! Войска Ленинградского фронта в итоге двенадцатидневных напряжённых боёв прорвали и преодолели на всём фронте под Ленинградом оборону немцев. Город Ленинград полностью освобождён от вражеской блокады и от варварских артиллерийских обстрелов противника! У Шуры сильно закружилась голова. Ему показалось, что ещё чуть-чуть и он упадёт в обморок. Он отложил письмо и спрятал лицо в ладони. «Неужели правда? — обомлел Александр. — Не могу поверить!» Он уже настолько отвык от нормальной жизни со всеми удобствами — питательной пищей, водопроводом и отсутствием бомбёжек, что сначала даже не поверил этой новости, подумал, что это очередной обман больного разума, поэтому радость оглушила его. Из-за бурных эмоций Невский пропустил часть речи диктора и очнулся лишь, когда тот триумфально произнёс: — …сегодня, 27 января, в двадцать часов, город Ленина салютует доблестным войскам Ленинградского фронта двадцатью четырьмя артиллерийскими залпами из трёхсот двадцати четырёх орудий. И начался грохот. Александру сперва показалось, что город снова стали обстреливать, он было испугался и хотел укрыться в бомбоубежище, но потом понял, что это праздничный салют. Ленинградцы вышли на улицы. Люди кричали, смеялись и плакали; их захлестнула буря эмоций. Кошмар, который продолжался два с лишним года, закончился. Наконец прекратятся голодные смерти и бомбёжки. Город освобождён. Шура спешно накинул своё тёмно-серое пальто и тоже выбежал наружу. Его тут же увлекли за собой восторженно кричавшие горожане. Александр ощущал их чувства, которые примешивались к его собственным, и это сбивало его с ног. Он уже давно был обессилен, погружён в глухую безысходность, но ликование людей вдохнуло в него жизнь. На Невского нахлынула такая любовь к жителям Ленинграда, что он, пусть и спотыкаясь, но ринулся в эту толпу и тонкими ослабевшими от голода руками обнял всех, кто встретился ему на пути. Александр не запомнил ни что сказали ему восхищённо улыбавшиеся лица, ни что он сказал сам. Он улавливал только шум десятков голосов и торжественные залпы орудий. Когда народ схлынул, Ленинград услышал голос, который заставил его пошатнуться и глубоко вдохнуть воздух: — Шура! Александр обернулся и подслеповато прищурился, но сомнений быть не могло: Миша. Приехал. Михаил бросился навстречу своему возлюбленному. Через несколько мгновений Невский почувствовал, как оказался в крепких тёплых объятиях. — Миша… — только и смог произнести Ленинград. Он прижался к Московскому, уткнулся лицом ему в плечо и зарыдал. Шура не плакал уже очень давно. С ним часто случались ситуации, когда хотелось разреветься, но никак не получалось, да и нельзя было — на каждое хоть малейшее проявление эмоций затрачивалось много сил, которые нужно было беречь, чтобы выжить. Но сейчас его прорвало. Казалось, они стояли вот так вечность пока Александр обливался слезами на плече Москвы, а тот успокаивающе поглаживал его по спине. И роднее него у Невского никого не было. Наконец слёзный поток иссяк. Михаил чуть отодвинулся от Шуры, положил руки ему на плечи, посмотрел на него и прошептал: — Я так скучал по тебе, солнце моё… Ленинград тоже в свою очередь поглядел на Мишу. Тот вообще практически не изменился со времени их последней встречи, которая была ещё до войны, только осунулся, немного похудел, и под его глазами виднелись тёмные круги, появившиеся из-за постоянной напряжённости и недосыпа. — Я по тебе тоже, — тихо и будто механически ответил Невский. На Александра накатила усталость. Только сейчас он осознал, что не спал почти сутки, а не ел и того дольше. В глазах потемнело, ноги подкосились, и он упал бы, ударившись головой о мёрзлую землю, если бы его не подхватил Михаил. Он осторожно взял Шуру на руки и понёс к его дому. Тот обхватил руками Мишину шею и отключился.