Ни за что

Шура ел суп очень медленно. Организм всё ещё никак не мог привыкнуть к тому, что еды сейчас в достатке, поэтому вливать в себя ложку за ложкой приходилось с осторожностью, чтобы не затошнило. Александр взял себе кусочек хлеба и принялся уплетать его, смакуя. Наконец-то настоящий хлеб, а не тот, что выдавали во время блокады. Его так и назвать нельзя было — мука в нём отсутствовала почти полностью, а сам он состоял из сплошных опилок и прочих несъедобных вещей, которые при нормальной жизни люди не едят. На самом деле, Невский предпочёл бы не знать состав этого «хлеба». Суп он съел, не оставив ни капли бульона в тарелке. Затем он бережно собрал крошки со стола. Несмотря на то, что блокада закончилась уже больше года назад, Ленинград никак не мог избавиться от этой привычки. Он всё боялся, что ужас повторится, поэтому старался съедать всё до последнего и запасать продукты впрок. Михаил с тревогой наблюдал за его повадками, приобретёнными за последние несколько лет, но ничего не говорил, поскольку понимал, что поначалу Шуре будет трудно справиться с ними и окончательно реабилитироваться. А восстановление шло тяжело. По ночам Невскому снились кошмары. Из-за них он просыпался в холодном поту и дрожа всем телом прижимался к Мише. После такого он порой не мог сомкнуть глаз всю ночь, а из-за него не высыпался и Михаил, который старался успокоить его, вернуть в реальность и внушить, что сейчас он в безопасности. Александру было стыдно. Москва и так страдал от постоянного недосыпа, а тут ещё и Ленинград со своими проблемами. Он попытался однажды попросить прощения за всё неудобства, которые он доставляет столице, но Миша эти попытки пресёк: — Перестань. Ты не должен извиняться за своё состояние, здесь нет твоей вины. Я буду рядом и помогу чем смогу. Но Шура всё равно чувствовал сильную неловкость. День в Москве сегодня выдался ветреным. Небо заволокли тучи. «Погодка под стать моему настроению, — хмыкнул Невский. — Того и гляди дождь пойдёт. Главное, чтобы Миша не промок, когда будет возвращаться с собрания». Вдруг из-за сильного сквозняка дверь на кухню резко хлопнула. Этот звук показался Александру оглушительным. Его руки затряслись, а грудь сдавило болью. У него даже не получалось вдохнуть. Сердце начало стучать с такой скоростью, что аж потемнело в глазах. «Я умираю», — пронеслось в голове у Шуры. Московский нашёл его сидящим на полу. Невский всхлипывал и пытался ухватить ртом хоть немного воздуха, что явно ему не удавалось. Хлопанье двери напомнило ему об обстрелах и авианалётах, которые регулярно происходили в Ленинграде. — Шура! Слышишь меня, зорюшка? Миша опустился перед ним на колени и приобнял за плечи. — Взгляни на меня. Видишь, я рядом, всё закончилось. Тебе ничто не угрожает. Александр плохо различал слова, но он услышал родной спокойный голос, действовавший лучше любого лекарства. Спустя несколько минут ему наконец удалось вдохнуть. Нервная дрожь ещё не прошла, но ему уже становилось лучше. Шура прильнул к Михаилу, словно пытаясь спрятаться от пугающей реальности. Он ощутил тепло, которое исходило от Мишиного тела. Страх, накрывший было его с головой, проходил. Но Ленинград совершенно обессилел. Он положил голову на плечо Москвы и постепенно забылся крепким сном. Он не проснулся даже тогда, когда Московский бережно взял его на руки, отнёс в спальню и накрыл одеялом.