Here With Me

Атмосфера этой главы:

One Republic - Can’t Stop

Mindless Self Indulgence - It Gets Worse

The Neighbourhood - Softcore (Nightcore Remix)

— …Случилось. — по инерции заканчивает Феликс, глядя на рассевшихся по разным сторонам дивана Хёнджина и Лино. О том, чем они занимались секунду назад, свидетельствовали и их сбитое дыхание, и сцелованные в кровь губы, Хёнджин — так вообще за подушкой спрятался – одни горящие уши торчат, а Лино…   Феликс переводит на их главного танцора серьезный, тяжелый взгляд: уж кому-кому, а ему, Феликсу, лучше всего было известно, через что бедняге Хёнджину пришлось пройти из-за него. Начиная от множественных бессонных ночей – о, да, Феликс все это видел – и заканчивая тем срывом, что произошёл с ним буквально вчера…     — Привет, не спишь? – Улыбается он в трубку, когда Джинни наконец-то отвечает на звонок. Обычно не выпускающий телефон из рук Хёнджин, когда он так тянул с ответом, в его картине мира означал только одно: он не хотел разговаривать. А учитывая то, как они отдалились в последнее время — из-за бурно вспыхнувшего романа Феликса – это было ещё и закономерно. И всё-таки Хёнджин все ещё оставался его лучшим другом, человеком, за которого он очень переживал и которого искренне поддерживал – даже в этом его дурацком спектакле, устроенном с одной лишь целью – вызвать ревность у Ли Минхо.    — Привет, - скрипит Хёнджин на том конце провода и Феликс хмурит брови: ясно, опять рыдал.    — Что у тебя произошло?   — Ничего не произошло, - вздыхает Хёнджин. – Не бери в голову.    — Джинни, — понизив голос, мурлычет Феликс: приём, конечно, «в лоб», но на Хёнджине почему-то всегда срабатывало. — Мне ты можешь рассказать.    Но на той стороне трубки слышится только шмыганье  – хотя в любой другой день вижуал бы уже высказал все, что тревожило его огромную, по-настоящему артистичную душу, путаясь в словах и не поспевая за собственными мыслями. И от этой мысли у Феликса тоскливо щемит сердце: он правда волнуется за этого болвана. Хёнджин слишком ранимый для этого жестокого мира, и он бы рад любить его в том самом – не  дружеском смысле. Но сердцу не прикажешь.     — Не хочу вечно надоедать своим нытьем, - вздыхает Хёнджин. – Самому тошно уже.    — Хван Хёнджин.    — Он… У него есть другой, Ликс.    Феликс поджимает губы: если и творился какой-нибудь пиздец в жизни вижуала, то, разумеется, из-за этой ледышки Ли Минхо. И как он сразу не догадался.    — Ты шутишь.    У Минхо – другой? Быть не может. Скрывает он, конечно, классно, но и мы тут в курсе, кто такие цундэре.    — Инсту глянь.    Феликс недоверчиво качает головой и скроллит ленту новостей – ничего. Хотя…   Ох ты ж…   — Может… - с трудом сглатывая, произносит Феликс. – Это его брат или ещё какой родственник…   — Феликс, ты сам-то себя слышишь? – Устало вздыхает Хёнджин. – Не надо меня утешать, здесь все очевидно.    Феликс этого вслух не произносит, но он готов подписаться под каждым сказанным словом: здесь, мать его, действительно все очевидно. Вот она – причина холодности Минхо: красивый темноволосый парень со взглядом оленёнка Бэмби – аж трепещет в его объятиях… Вот вам и цундэре.    Бедняга Хёнджин…   — Джинни, - как можно ласковей зовёт Феликс. – Свет клином на этом Минхо не сошёлся…   — Угу.   — И такой потрясающий человек, как ты, обязательно встретит кого-то ещё…   — Угу.    — Кого-то, кто будет по-настоящему тебя достоин…   — Угу.    Молчание.    — Ты не… не веришь мне?   — Нет.    Феликс прикусывает ноготь на большом пальце, изо всех сил прижимая трубку к уху, боясь пропустить хоть один звук:   — Хёнджин…   — Спокойной ночи, Феликс.    Никогда ещё ему не желали спокойной ночи таким голосом. Голосом, полным принятия неизбежного: босиком по разбитым стёклам и разорванной в клочья грудью, из которой ввысь, в ночное небо поднимаются тлеющие угольки сгоревших надежд.   Чертов Ли Минхо.          — Вау, - поняв, что пауза затянулась, произносит, наконец, Минхо. — У тебя и ключи от квартиры есть.    — Ну, есть, - с вызовом отвечает, вскинув голову, Феликс. – Дальше что?   Минхо даже опешивает от подобного ответа: это ещё что за непонятная агрессия – только же сегодня утром виделись на тренировке, все было нормально?    — Феликс… — хрипло произносит со своего места Хёнджин. – Не надо…   — Что – «не надо», Джинни? – Раздраженно дергает плечом Феликс, глядя при этом точно в глаза Минхо. – Я ещё ничего и не сделал.    — Ух ты, звучит многообещающе, - сощуривается, поднимаясь и подходя ближе, Минхо. – У тебя со мной какие-то проблемы?    — О, ровным счетом никаких, — делает этот свой дурацкий голосок Феликс, принимаясь загибать пальцы. — Разве что то, что ты морозил его хуеву тучу времени…   — Феликс! – Испуганно одёргивает его Хёнджин.   — …никогда не был рядом, когда ему было действительно плохо – из-за тебя, скотина ты такая, — рычит, продолжая загибать пальцы, Феликс. Он перехватывает запястье блондина, когда тот хочет зажать ему рот, и добивает. — И, вдобавок, вчерашний видос с тем красавчиком говорит сам за себя. Одно никак не возьму в толк: и после этого тебе хватило наглости заявиться сюда?   — Феликс, Минхо, послушайте!.. – Срывается на крик Хёнджин, безуспешно пытаясь влезть между ними.    — Да – хватило, — набычившись, произносит Минхо, выглядывая из-за его плеча и глядя точно в глаза Феликсу. – Тебя забыл спросить. И вообще, я даже не знал, что мои чувства могут быть взаимны.    — А-а, — с вызовом вскидывает брови Феликс. – Ты не знал. Что ж ты раньше-то не сказал.    — Все ещё не пойму, — рычит, сжимая кулаки, Минхо: контролировать себя становится все сложнее. — Почему ты считаешь, что можешь так со мной разговаривать? Мы с Хёнджином сами разберёмся в наших отношениях.    — Ага, видел я, - хмыкает Феликс, — как ты разбираешься. Раз, раз – и на матрац.    Этого Минхо уже вынести не может и несильно, но зло толкает Феликса в грудь. А тот – как будто только этого и ждал – хватается за ворот его рубашки и сжимает в кулаках ткань, натягивая материал так, что вдохнуть невозможно. Минхо перехватывает его предплечье одной рукой, но Феликс держит крепко – что ж, придётся по-плохому…   Подсечка ногой – и вот уже оба под горестное «Что вы творите?!» Хёнджина летят на пол: Феликс и не думает отпускать его воротник, всерьёз, кажется, вознамерившись забрать его с собой – на тот свет. Минхо даже приходится пару раз зарядить ему кулаком в челюсть – но и Феликс не остается в долгу, боднув лбом прямо в переносицу – так, что кровь незамедлительно хлыщет на пресловутый воротник, будь он неладен. Минхо вскрикивает от боли и злости – сбрасывая с себя, наконец, засранца – и придавливая его своим весом, чтобы больше не вздумал рыпаться, как…   На них льётся ледяная вода. Минхо вскрикивает повторно, подскальзываясь и падая прямо поперёк живота Феликса – так, что тот аж пополам сгибается – а вот нехер было лезть, придурок – и смотрит вверх – в багровое, перекошенное от злости лицо Хёнджина:   — Убирайтесь отсюда: оба!! Устроили тут петушиные бои, два самца, ебаный в рот! Видеть вас не хочу!!   Минхо моментально остывает и подрывается в сторону двери – предварительно сцапав замешкавшегося Феликса за шиворот. Оказавшись за дверью, он отпускает веснушчатого и закрывает обеими ладонями текущий, подобно Титанику, нос. Феликс зло оправляет на себе одежду, ещё раз смеряет Минхо самым свирепым в своём арсенале взглядом – и сбегает вниз по лестнице.    Минхо качает головой и прислоняется к двери спиной, стекая по ней прямо на коврик. Теперь он, а не Хёнджин, торчит под чужой дверью –  только не пьяный, а с побитой мордой – и не может удержаться от сардонического смешка. Вот тебе, Минхо: хотел разговор – получай. Только потом не жалуйся, что вместо того, чтобы разобраться с ситуацией, ты только усугубил ее, умудрившись разругаться в пух и прах с лучшим другом любимого человека. А ты думал, в сказку попал? Поговорили – и все будет в ажуре?   Как же.    Минхо ещё какое-то время сидит на коврике у двери, прислушиваясь к звукам из квартиры Хёнджина, но, так ничего и не дождавшись, поднимается, пошатываясь, на ноги и прислоняется к двери лбом.   — Если бы у меня было одно желание, я бы хотел изменить прошлое. Я был бы рядом, когда тебе было плохо, и ещё ближе, когда – хорошо. Я бы сказал себе не быть таким самоуверенным засранцем, думающим, что читает всех, как открытую книгу - в то время, как этой самой книгой являлся сам. И нет, мне уже не смешно, как раньше*. Потому что только я здесь смешон. Прости меня, Хёнджин.    И Минхо уходит, оставив после себя капли крови на коврике у двери и слёзы – на лице любимого человека.      ***    — То есть, – пятится Минхо, переводя растерянный взгляд с таза, полного клубники – обратно на непреклонно сложившую руки на своей груди женщину, — как это – «мало»?   — Ты все правильно услышал, Минхо, — строго хмурит брови она. – Этого не хватит на варенье.    — А тебе точно нужно это варенье? Я там, кажется, уже все собрал. – Хнычет, скорчив страдальческую рожицу, Минхо. – И потом, разве клубника не вкуснее, когда она – свежая?    — Тебе – вкуснее. А кто-то любит варенье. Еще кто-то воспринимает клубнику только как топинг в мороженом. А ты, как всегда, видишь только то, что хочешь видеть, что под носом. Уверяю, ты много ещё пропустил. Поэтому бери второй таз – и шуруй на грядку, пока половником по лбу не получил.     — Ну, мам!   — Не мамкай! – Строго одёргивает его госпожа Ли. – Совсем обленился, Минхо: мало того, что в гости тебя не дождёшься, так ещё и от работы отлыниваешь.    Скорчив лежащим на диване их трехцветной и рыжей кошкам рожицу – только чтобы мама, не приведи ктулху, не увидела – Минхо подхватывает таз и выходит на улицу.    Решение поехать к родителям на дачу возникло у него спонтанно – пока зализывал дома полученные в стычке с Феликсом раны. Тем более, завтра суббота – а значит, что эта во всех смыслах ужасающая обилием событий неделя, наконец, подошла к концу, и можно наконец-то расслабиться и попробовать отвлечься. Но главное…   Ему трудно было признаться в этом даже самому себе – но сейчас, как никогда, ему нужен был совет человека, прошедшего афганскую войну, и желающего всем мужчинам – пройти ее. И родители подходят на роль таких людей лучше всего. О, нет, их брак отнюдь не был неудачным –  наоборот, они уже прожили довольно долгую совместную жизнь, но Минхо каждый раз диву давался: как, будучи такими разными, они умудрялись вполне мирно сосуществовать на одной территории – и даже пронести сквозь года любовь и уважение друг к другу. Ага, в то время, как он только успел признаться – и тут же оказался на пороге за дверью.    Минхо тяжело вздыхает и с осуждением во взгляде смотрит на клубничные заросли – он точно сегодня все с них собрал, к тому же на улице – поздний вечер, и все, что ему сейчас хочется – это принять горячую ванну, затем попариться в сауне и выпить столько пива, чтобы лицо наутро стало похоже на китайскую лягушку с монеткой во рту. Если оно - не уже.    — Вот, держи, - слышит он папин голос и поднимает голову: тот протягивает ему две особенно крупные, спелые ягоды. – Они в самом низу растут, поэтому их сложнее увидеть, но за столько лет жизни с твоей мамой у меня выработался буквально радар на них – теперь не пропускаю.    — Спасибо, — улыбается отцу Минхо, принимая ягоды.    — Что с носом? – Хмыкает тот в ответ.    — Споткнулся и упал.    — Ты только при маме эту дичь не говори, — советует господин Ли. – А я сделаю вид, что не слышал.    — Договорились, — кивает Минхо, выуживая с куста ещё пару крупных ягод. Отец какое-то время смотрит на него – и присаживается рядом на корточки:   — У тебя ведь что-то случилось.    И это даже не вопрос: папа уже приготовился слушать.    — Я поссорился с друзьями, — вздыхает Минхо, отрывая с клубники листочки. – И теперь понятия не имею, как наладить эти отношения.    — И насколько все плохо по десятибалльной шкале?   — Ну, - задумывается, прикидывая свои шансы, Минхо. – На девять?   — Что, ты убил какого-то родственника своего друга?   — На восемь.    — Влез в долги, и тебе нечем отдавать?   — Ладно, семь.    — Семь – это серьезная ссора, — кивает отец, бросая в таз ещё несколько собранных ягод. – Однако и из такого конфликта можно выйти с минимальным количеством потерь: достаточно придерживаться нескольких правил.    — И каких же? – Спрашивает Минхо.    — Давать оппоненту в конфликте полностью высказаться, — начинает перечислять отец. — Показывать уважение к тому, что он говорит.    «Проебался», - думает Минхо.    — …Показать оппоненту заинтересованность в решении конфликта…   «Снова проебался».    — И, наконец, не искать виноватых и нести ответственность за свои поступки.     — Что я могу сказать, - угрюмо произносит Минхо. – Ни одного из этих правил я не придерживался.    — Да, знаю, — отмахивается отец. – Кому ты рассказываешь? В этом смысле ты как твоя мама — уверен только в своей правоте и никого не слушаешь. А ссоры с твоей мамой, к слову так – это даже не твои семь – это всегда все десять. Все – или ничего.    — Что, даже хуже, чем влезть в долги или убить родственника друга? – Поднимает брови Минхо. Отец хмыкает и тепло ему улыбается:   — Конечно, хуже – если ты решил спорить с Овном.   — Кто там решил спорить с Овном? – Выглядывает на крылечко госпожа Ли, отряхивая пальцы от муки: все это время она готовила пирог. — Минхо, ты так и не сказал, что у тебя с носом?   Отец делает Минхо большие глаза, высыпая внушительную горстку клубники в его таз – и поднимается на ноги – пока госпожа Ли не увидела, что он помогал.      ***    Чуть позже, когда они, съев восхитительный клубничный пирог и перемыв всю посуду под бдительным надзором госпожи Ли, собираются ложиться спать, отец поворачивается к нему и протягивает руку:   — Я рад, что ты приехал, Минхо. Так давно тебя не видел.    — Я тоже, пап.    — Когда уезжаешь?   — Завтра –  днём.    — Так мало побыл, — грустно замечает господин Ли. – Мама расстроится.    — Знаю. Я бы и остался ещё, но у меня возникла идея, как все исправить в моем конфликте.    — И насколько по десятибалльной шкале ты уверен в своих силах? – Озорно толкает его в плечо господин Ли.    — Ну… — улыбается Минхо. – А насколько ты в моменты конфликтов уверен в том, что выиграешь спор с мамой?   — Выиграть спор с твоей мамой? – Ухмыляется господин Ли. – Нет, сынок: это фантастика.