Морской ветер

Извилистая береговая линия, простиравшаяся от Цидариса до Горс Велена, пахла морем, а потому все, кто выбирал для путешествия главную дорогу — будь то быстроногие гонцы, месившие жидкую после дождя грязь, торговцы и докучавшие им дерзкие разбойники, надеявшиеся поживиться по пути в Оксенфурт или Аретузу редкими артефактами, и даже ведьмаки, которым хватало ума держаться подальше от опасных, щетинившихся стрелами границ Брокилона, — все они неизбежно пропитывались вонью морской воды и рыбы, даже если их путь пролегал за многие вёрсты от побережья. Но были среди них и те, кто научился игнорировать зловоние или хотя бы наловчился быстро о нём забывать. К примеру, тот, кто лучшую часть своих отроческих лет провёл в кругу таких же исполненных страсти и вдохновения школяров, глядя на море из комнаты университетского общежития, выходившей окнами на скалистые утёсы. Именно в ней на поэтической душе отпечатались самые сильные, самые острые воспоминания: шум бьющего по окнам ливня, пронзительный крик жадных, хищных морских птиц и вкус солёной трески и пикши. Были среди них и те, кто легко мог вычленить из общей мешанины запах сернистых испарений и приглушить его. К примеру, тот, кто немало времени провёл, пробираясь через зловонные болота и вязкие топи, годами кочуя в поисках выгодных заказов из одного портового города в другой, из Понт Ваниса в Повисс и из Цидариса в Цинтру. И кто невольно — за эти же годы — хлебнул в сражениях с амфисбенами столько морской воды, что позеленел бы и самый стойкий бывалый моряк. Суть сводилась к следующему: первый сладкий летний бриз, сбивший с углей догорающего костра пригоршню искр и швырнувший их Геральту на голую спину и зад (они опалили кожу, но были тут же забыты, добавив к жжению царапин, которыми Лютик избороздил Геральту кожу, лишь каплю остроты), принёс с собой запах соли и морских гадов и, заглушив шорох о чём-то яростно сплетничавших листьев, нашептал воспоминание. И для Геральта, и для Лютика это было воспоминание о юности, о днях, которые они коротали в рыбацких деревушках, и ночах, проведённых в кругу охрипших, пьяных моряков. Но ностальгический зов побережья пропал втуне — ни Геральт, ни Лютик не смогли бы повернуть время вспять. В их власти было двигаться лишь вперёд, туда, где с каждым проходившим мгновением они вместе открывали новое будущее. Это было будущее, в котором каждую минуту настоящего они проводили поглощённые друг другом, в пылком, яростном наслаждении, и ни сплетники-листья, ни голоса прошлого, ни огонь, грозивший подпалить Геральту ягодицы, не заставили бы их сдвинуться с места. — А-а, — прерывисто выдохнул Лютик и наконец перестал вдавливать пятки Геральту в спину, — а-ха-ха. Ух ты. Ох, я… выжат до капли… боги, это… серьёзно, ты что, ещё не закончил?.. Геральт, хоть больше и не напоминал своим видом здоровенную муху, которую обвил всеми конечностями исключительно потный паук, всё ещё раскачивался метрономом; он излился, это Лютик верно подметил, но продолжал двигать бёдрами, медленно и глубоко, смакуя ускользающие мгновения, пока они ещё были приятны. Он проскрёб по груди Лютика зубами и вдавил его в грязь, пролив последние капли семени. — О, да, — с придыханием пропел Лютик, не потрудившись скрыть, как, прежде чем закрыться, у него в блаженстве закатились глаза. — Да. М-м-м. Вот так намного лучше. Он похлопал Геральта по спине, и тот, забыв на время о доступных телу двигательных функциях, поднял голову, мазнул губами Лютика по скуле, нашёл его рот и растворился в долгом, глубоком поцелуе. А потом Лютик хихикнул, и рот Геральта наполнился весельем, а голова — первой после близости связной мыслью, невольной, банальной и заключавшейся в том, что у него начала неметь нога. — Ты смеёшься. — Смеюсь, — согласился Лютик и жестом, исполненным любви, но в то же время грубоватым, снова похлопал Геральта по спине. — Огонь погас, я чувствую, как ты пускаешь мне на грудь слюни, тебя только что укусил комар — я его, кстати, прихлопнул, ах, это торжество сладкой мести, и у меня нога немеет, чёрт тебя дери. — Кажется, ты вполне неплохо провёл время. — Вполне, вполне, лучше мне и не придумать. Удостоверившись, что с его плеч смахнули все комариные останки, Геральт высвободился из объятий и поднялся на колени. Когда он выгнул спину и лениво потянулся, по нетронутым светом угасающего костра деревьям у края леса заплясали непристойные тени. Лютик скорчил гримасу от того, как резко стало пусто внутри, но к вновь обретённой свободе, кажется, отнёсся благосклонно; он сел прямо, поёжился на ветру, взметнувшем ещё одну пригоршню искр и заставившем их радостно заплясать в воздухе, и задумчиво нахмурил брови. — Ха. Чувствуешь запах? Не дыма, а… Геральт медленно потянул носом. Органы чувств у него были перегружены информацией, а в голове было слишком пусто, чтобы всю её осмыслить, и он закрыл глаза, чтобы сосредоточиться. Земля, седло, пот, семя… а, вот и оно. Море. — Пахнет побережьем. — Пахнет сладкой свободой, — сказал Лютик, вытянув над головой руки. Геральт мог разобрать, как щёлкнул каждый его сустав, когда он выпрямил спину, а потом плюхнулся на пыльную кучу одежды и свёрнутых одеял, поверх наспех наброшенного на них плаща. Тряпки служили импровизированной постелью и, что было намного важнее, не давали грязи попасть Лютику в задницу. — Знаешь, Геральт, а я рад, что мы возвращаемся. Не думал, что так быстро затоскую по морю после наших-то прошлых злоключений, — упомянутые злоключения включали в себя профессиональное соперничество, драку в таверне, мелкую поножовщину и к настоящему моменту почти никакого отношения не имели. — Но будь я проклят, если не истекаю слюной по морским деликатесам. По чему-нибудь белому, солёному, с насыщенным вкусом… — Звучит… аппетитно. — Не опошляй мою мысль, кретин, — Лютик лениво поднял руку и жестом, больше подходившим доброму дядюшке, беседующему со своим любимым племянником, взъерошил Геральту волосы. — Я понимаю, что ты нередко испытываешь трудности, пытаясь отделить здравые мысли от низменных и развратных, но пожа… Геральт, у которого вдруг тоже разыгрался аппетит к чему-то белому, солёному и с насыщенным вкусом, схватил Лютика за лодыжку и подтянул к себе: слоги спутались, звуки исказились, настрой сбился. Геральт жадно провёл ладонью по его бёдрам, пестревшим, как и всё его тело, яркими следами поцелуев. А на одном ещё и красовалась почти зажившая царапина — свидетельство неудачной попытки Лютика носить на поясе нож. Грубые ласки его, казалось, не смутили; он лишь тихо зашипел, когда Геральт, наклонившись, оставил ещё один укус под коленом, но даже такая реакция была не страшнее свирепого рёва едва раскрывшего глаза котёнка. — Перевернись. — Ты мог бы попросить вежливо. — Пожалуйста, перевернись, — исправился Геральт, хотя нужды в этом не было; Лютик уже осторожно перекатился на живот и, демонстрируя воистину провидческий инстинкт, прежде чем Геральт успел открыть рот и попросить об этом, бесстыже раздвинул ноги. — Спасибо. — Ты не поверишь, но мне это только в радость, — самодовольно ответил Лютик. Он знал, чего хочет Геральт, и своего знания не стеснялся, как и не стеснялся выставить зад на всеобщее обозрение, всем окружившим поляну деревьями на погляд и потеху. Пламя костра ничего не скрывало, но Геральту вообще не нужен был свет, чтобы разглядеть блестящую дырку, ярко-розовую после утех, скользкую от масла и семени. — Упреждая твои вопросы, скажу: да, я чувствую себя племенной кобылой почти каждый раз, когда ты это делаешь, и да, я хочу, чтобы ты избавил меня от всей этой субстанции, прежде чем я завтра утром на седло даже взгляд брошу. — Неужто ты хочешь сказать, что до утра я могу делать всё, что захочу. — Ха, — Лютик слишком хорошо знал, что бросать Геральту подобные вызовы опасно. — Нет, пожалуй, нет. И будь нежен, пожалуйста. Не кусайся, не лакай, как голодная собака. И не жуль. Геральт успокаивающе провёл рукой по его спине, терпеливо дождался, когда Лютик наконец решит, что ему на одежде и плаще удобно, и устроился между его бёдер. По крайней мере, две озвученных просьбы он удовлетворить мог; они оба утолили голод, насытили острую жадность, потребность, нужду, но ещё испытывали лёгкую жажду — тепла, доверия, защиты и долгих, нежащих прикосновений. — Насколько нежно, по-твоему, нежно? — спросил Геральт и, собрав несколько вытекших капель на подушечку большого пальца, легко протолкнул их назад в упругое тепло. Лютик, вздохнув, обмяк и безвольно растёкся под ним. — М-м… Я уверен, что ты и сам разберёшься. Всего несколько минут спустя после близости Лютик легко впускал в себя два пальца, наверняка мог бы и больше — если бы попросил, если бы пожелал чего-то грубого, острого, насыщающего быстрее и щедрее. Но Геральт, верный своему слову, обращался с ним нежно, скользя пальцами в неспешном ритме. Лютик был расслаблен, податлив и явно хотел ласки осторожной и бережной, и Геральт не только старался не переусердствовать в скорости и не растягивать его слишком широко, но и помнил об осторожности, когда прихватывал пальцами ягодицу, чтобы оттянуть её в сторону. Он знал, сколько неудобств могут доставить долгие часы в седле, и знал, сколько неудобств могут доставить на следующий день несколько минут с хером внутри, какими бы приятными они ни казались накануне. И не то чтобы он был как-то особенно нежен с четверть часа назад, нет, но сейчас было не время ни для чрезмерной стимуляции, ни для проверки границ дозволенного или возможного. Лютик не хотел грубого и быстрого соития — он хотел, чтобы его нежили, пестовали и баловали. — Да, — прошептал Лютик себе под нос, когда Геральт коснулся губами его спины, — вот в таком духе и побольше. Каким желанием он томился, было очевидно: влажные поцелуи, жаркие прикосновения приоткрытых губ к коже, которые, Лютик уже знал по опыту, непременно приведут и губы Геральта, и его язык в те места, где Лютик хотел их почувствовать. Он довольно замычал, вздохнул и приподнял бёдра, а Геральт, улыбаясь сам себе, коснулся губами каждого его позвонка, собрал семя, которое вытекло под давлением пальцев, и вдавил его обратно. Лютик замычал, вздохнул и приподнял бёдра ещё чуть выше, сжался на пальцах со знакомой Геральту мелкой дрожью удовольствия и застонал, мягко и тихо, но чем он приглушил свой стон, Геральт не видел — всё его внимание было сосредоточено на привкусе пота и горячей, скользкой коже между ягодиц. Лютик задрожал, а когда Геральт медленно скользнул языком вдоль своих пальцев, невольно сжался на них и шире развёл ноги. — Ох, — выдохнул он. Геральт, догадываясь, что именно скрыто и за хриплым тенором, и за едва уловимой дрожью в голосе Лютика, убрал палец и собрал масло, соль и горечь языком. — Да, — настойчиво протянул Лютик, но голос его был приглушён то ли сгибом локтя, то ли ладонью, то ли тканью плаща. — Да… о боги. — Не нужно сдерживать себя, чтобы поберечь мои чувства. Мне нравится слушать. — Это, конечно, было ценное замечание, — выдавил Лютик напряжённо, — и, чтоб ты знал, я обожаю твои замечания и наши беседы, но верни, блядь, язык обратно, будь любезен. Геральт рассмеялся, но послушался. Чуть приоткрыв вход пальцем, он скользнул мягким языком внутрь. Он был нежен и мил, как его и просили, а языком владел так же виртуозно, как и хером, так же неумолимо и так же умело. Лютик дрожал, стонал и извивался. Он тоже был нежен и мил — по-своему. Он нашёптывал ветру слова, которые Геральт рождал в его мыслях, и Геральт смаковал их, чувствуя, как они отдаются в нём самом: он выводил имя Лютика губами на его коже и языком глубоко внутри, а Лютик со стоном шептал в ночь имя Геральта; он толкнулся языком глубже, выбрав ритм, который был медленнее сбивчивой дрожи мышц Лютика и грохочущей барабанной дроби его сердца. Геральт целовал его мягко, глубоко и влажно. Он упивался его удовольствием. Почувствовав, как Лютик задрожал под его руками, Геральт погладил его, успокаивая, прислушался к трепету дыхания, поймал отчаянное подёргивание мускулов и ответил в такт. С меньшей нежностью. Тело Лютика с лёгкостью впустило в себя два пальца и язык, Лютик тяжело задышал, отвёл руку назад и схватил Геральта за волосы. Без капли нежности. — Жульничаешь, — прошипел он. Ещё бы. И кто его остановит. Листва на поляне дрожала на умеренном морском ветру. Ей и дела не было до рыдающего воя, который Лютик не сумел заглушить ни сгибом локтя, ни ладонью, ни даже тканью своего плаща. Его накрыло волной удовольствия, и когда, захлебнувшись, он начал медленно выталкивать себя на поверхность сознания, Геральт подтянулся выше и обратился в очень достоверное подобие одеяла. Накрыл осторожно — чтобы не выбить из лёгких Лютика воздух. Он лежал неподвижно и молча, только палец медленно поглаживал Лютика по руке, только губы легонько касались его плеча. Геральт обратился в терпеливое ожидание, в терпимую тяжесть, он не двигался, а ветер шумел в кустах и листве, сгонял с кожи Лютика влагу, снова неся с собой солёное, сернистое воспоминание о море, иссушая солёный, липкий пот и превращая его в отпечаток памяти на коже. Геральт замер в терпеливом ожидании, когда Лютик вновь обретёт дар речи, овладеет её тонким изысканным искусством. — Не вздумай, — предупредил Лютик хрипло, с трудом, — встать. Геральт, хорошо разбиравшийся и в двусмысленностях, и в языке расслабленного тела, которое заставили сжаться тугой пружиной, а потом дали распрямиться, даря освобождение, и в семантической ёмкости, которую Лютик умел вкладывать в паузы, нежно поцеловал его в макушку и сделал именно то, что ему было велено. Послушав какое-то время далёкую музыку звёзд и барабанную дробь, с которой билось у Лютика сердце, Геральт сказал: — Когда будешь в состоянии, не стесняйся и оцени, как тебе моё выступление. Лютик сделал глубокий вдох, и Геральт сдвинулся на полвершка — ровно настолько, чтобы дать его грудной клетке свободно подняться, но так и нависал над ним, служа щитом от ветра. — Блестяще, курвина мать, — пробормотал Лютик. — Всё ещё чувствуешь себя племенной кобылой? — Чувствую ли? Знаешь, я чувствую… я чувствую себя так, — сказал Лютик, видимо, ощутив внезапный момент просветления, — как будто меня выебали и конь, и рыба-ведьма. Чувствуя себя одновременно польщённым и позабавленным, Геральт из вежливости сдержал смех. С большим трудом он вытянул из-под плаща одеяло, встряхнул, расправляя, пока не убедился, что они оба тщательно укрыты, и насекомые не будут досаждать Лютику ночью, обнял его за талию и, устроившись на боку, увидел, как Лютик скосил в его сторону один затуманенный глаз. По большей части всё это уже стало обычным делом, но Геральт был уверен, что никогда не привыкнет к румянцу на щеках Лютика и теплу его взгляда. — Зато завтра ты сможешь ехать верхом без известных нам неудобств. Лютик вслепую погладил Геральта по уху, запустил пальцы ему в волосы и, забубнив что-то мелодичное и радостное, заскрёб ногтями по коже, словно чесал ленивого кота. — И я этому рад. Мы доберёмся до побережья в мгновение ока. Я буду так торопиться вылезти из седла. Ах… я так ярко могу себе это представить. Здесь воздух пахнет морем. Ты ведь помнишь? Оглушительный грохот волн, разбивающихся о берег, запах рыбы, шипящей на углях и исходящей в чугунках пеной и паром, торговцы, предлагающие экзотические товары… Конечно, он всё романтизировал. Он парил после экстаза, был лёгким, как пёрышко, и морской бриз подхватил его, унёс прочь, сквозь время и память. Его голос звучал мечтательно и сонно. Сердце успокоилось, дыхание замедлилось. Он стремительно засыпал, но продолжал улыбаться. — Помню, — ответил Геральт тихо, с улыбкой. — Вонь чаячьего дерьма, озона и академического сообщества. Конечно, он тоже всё романтизировал — ничего не мог с собой поделать. Он плыл вместе с дымом, вместе с запахами костра, удовольствия и солёной рыбы, и прошлое смешивалось с настоящим, а будущее манило, как далёкий свет в тумане. Он сжал Лютику руку, почувствовал, как его пальцы сжались в ответ. Суть сводилась к следующему: зов побережья никогда не смолкал. В конце концов, он сложился в мелодию, которая не перебивала их любви, а поддерживала её. И они слышали эту мелодию. В темноте, где искры догорающего костра дрожали над ними, как звёзды. — И свободы, — прошептал Лютик. — И свободы, — кивнул Геральт.