See you in the sunlight

Горячая вода обнимала его, приятно расслабляя уставшее тело. Никогда прежде Муромец так не радовался обычной ванне, в которой предварительно утопили розовую бомбочку из целой коллекции в шкафу — этот бурлящий процесс приковал внимание Микулы на несколько минут. В воздухе витал приятный запах клубники и ванили, из портативной колонки лилась тихая музыка. Не хватало только свечей — их в квартире не нашлось. Для атмосферы Ваня поставил режим ламп на самый тусклый желтый свет. Он чувствовал себя графом в шикарном поместьи каждый раз, когда устраивал такой помпезный прием ванны — не мог отказать себе в удовольствии. Рядом на маленьком столике стояли две пустые кружки кофе и коробка из-под пиццы. Ваня откинулся назад, прижимаясь спиной к широкой груди, и запрокинул голову, положил ее на плечо Микулы. Это все напоминало очень странное свидание для извращенцев. Он и сам не ожидал, что мужчина захочет присоединиться — все решила красивая розовая пена и тот факт, что Муромец собирался проваляться здесь не меньше часа. Повезло, что изначально при переезде он купил ванну побольше. Вдвоем здесь было не так удобно, но хотя бы не тесно. Руки Микулы медленно поглаживали его живот и грудь — скорее из приступа нежности, чем из желания соблазнить. Ваня всем телом ощущал, как он спокоен, словно горячая вода вмиг смыла напряжение и нервозность. Было чертовски приятно знать, что здесь их никто не потревожит, и что наконец можно выдохнуть после тяжелого дня. Колонка тихо запела голосом Грега Гонзалеса, идеально совпадая с внутренним ощущением: от этого по рукам пошли мурашки, и Муромец невольно порадовался, что Микула не знает английского. Все было ужасно неправильным, но это нормально. «You're the only good thing in my life», — неразборчиво промычал он в такт песне. — Ваня, — низкий голос обжег ухо. — М? — он чуть повернул голову. Микула явно хотел что-то сказать, однако вместо этого лишь коснулся его шеи в мягком поцелуе. Муромец мелко вздрогнул и улыбнулся, пальцами прошелся по чужому бедру. Он и сам не понимал, почему ему было так хорошо рядом с Микулой. От него пахло домом больше, чем от московской квартиры и Белогорья, пахло мускусом и силой — в этом запахе хотелось раствориться и пропасть, чтобы не знать больше ни боли, ни разочарований, чтобы не висело на нем тяжким грузом то решение, которое он давно принял. Нельзя им быть вместе. — Беда завтра случится, — медленно произнес Микула, инстинктивно прижимая его ближе. — Беда? — переспросил Ваня. От горячей воды и чужого тела рядом голова совсем не хотела соображать. — Твой отец хочет выманить Кощея из проклятых земель, — мужчина говорил очень тихо, будто их могли услышать. — Увидишь, завтра с нами пойдут лучшие из богатырей. — Я приманка? — Муромец усмехнулся, но ему было совсем не весело. Он помотал головой и чуть повернулся, чтобы посмотреть Микуле в глаза. — Не хочу сейчас об этом думать. — А чего хочешь? — мужчина смотрел на него с такой теплотой, что все внутри болезненно сжалось. — Отдохнуть и потрахаться, — ответил Ваня честно. Микула улыбнулся, когда их губы встретились в неспешном поцелуе. Еще совсем недавно закат окрасил небо алым, времени до утра было достаточно, и Муромец не собирался торопить события. Если завтра и правда придется сражаться по-настоящему — пусть так. Но вечер принадлежал им двоим, и все, о чем Ваня мог думать — дурманящий мужской запах, сильные руки на своем теле и тонкие бледные губы. В голове до сих пор мелькали кадры того, как сражался Микула — его хотелось до дрожи в коленях. Ваня не мог перестать думать об этом весь день, и, заказывая доставку продуктов пару часов назад, он купил в том числе новый тюбик лубриканта — взамен закончившемуся. Одна только мысль о совместной ночи вызывала в нем легкую эйфорию. Все дальнейшие события виделись как в тумане — Ваня был слишком возбужден, чтобы осознавать действительность. Он помнил, что они так и не дошли до спальни. Белая плитка в ванной холодом обжигала грудь, а он прогибался в спине и тихо стонал от нетерпения, — Микула вошел в него осторожно, крепко сжимая упругие ягодицы. Ваня чувствовал рваные поцелуи на шее и плечах, чувствовал, как неспешно скользит внутри член, чувствовал бешеное биение сердца — своего или чужого, разобрать было невозможно. Он весь растворился в звуках, вмиг наполнивших небольшую комнату; Микула тяжело дышал, говорил что-то ему на ухо — Ваня не мог разобрать слов, его разум взял в плен нарастающий темп движений. Он выгнулся сильнее, так, чтобы член каждый раз задевал простату, и больше не мог сдержать стонов. То, с какой силой и звериным желанием Микула вбивался в него, напоминало то, как он дрался — оголенные нервы, власть в каждом движении. На пару минут захотелось принадлежать ему безраздельно, ощущать его силу и воспаленную нежность, — Ваня, кажется, сказал это вслух, но не был уверен. Он не заметил, как они переместились в спальню — мягкость кровати обняла его, а мужчина вновь оказался сверху. Новая поза нравилась Муромцу куда больше. Он видел перед собой черные глаза, в которых горела потусторонняя страсть, видел взлохмаченные волосы и легкий, несвойственный бледной коже румянец. Микула принялся целовать его терпко и жадно, то проникая в рот языком, то кусая нижнюю губу. Темп движений не замедлялся ни на секунду; голова закружилась, когда широкая ладонь обхватила член. Ваня притянул мужчину ближе, руки скользнули по его спине, оставляя светлые полосы от ногтей. Все внутри замерло и сжалось, когда Микула хрипло застонал — Муромец готов был кончить от одних только звуков его голоса. «Я хочу тебя слышать», — неразборчиво пробормотал он тогда и мягко прикусил мочку уха, заставляя мужчину вздрогнуть. Оргазм накрыл их кипящей волной почти одновременно, и на секунду Ваня забыл, что нужно дышать. Он отчаянно цеплялся за чужие плечи, сжимаясь от наслаждения, и снова втянул Микулу в поцелуй. Ощущение сумасшествия наравне с пульсацией члена в заднице пьянило, продолжения хотелось дико, будто эта ночь была последней ночью на земле. Он не смог выждать и десяти минут передышки — сполз ниже, устроился между ног мужчины и взял его член в рот. Микула тяжело втянул носом воздух, закрыл лицо руками, выгибаясь навстречу ласкам. Ваня прекрасно помнил его вкус — но хотел ощутить это еще раз, хотел, чтобы их единение никогда не заканчивалось. Член вновь стал твердым довольно быстро, и он заскользил губами по стволу, опускаясь так глубоко, как только мог. Рука Микулы зарылась в короткие волосы. Он заставил Муромца чуть сменить темп и угол, сам стал медленно двигать бедрами навстречу, трахая его в рот. С бледных губ слетала всякая ерунда, из которой Ваня понял только, что он хороший мальчик и все делает правильно. Он впервые видел мужчину таким, и это его только раззадорило, однако следующей фразы он никак не мог ожидать. — Войди в меня, — попросил Микула хрипло, и Муромец опешил на пару секунд. Связь с реальностью была утеряна окончательно, но он понимал, насколько необычной сделалась ситуация. Мужчина заметил это замешательство, в глазах блеснули искры стыда. Ваня выпустил член изо рта и заулыбался: «я тебя обожаю». Мысли путались, вместо них пришлось опираться на ощущения и внутренние порывы — не торопиться, не причинить боль. Он целовал Микулу везде, куда мог дотянуться, осторожно растягивая его пальцами. Чужое тело отзывалось на каждое прикосновение, и Ване едва удавалось сдерживаться, чтобы в один миг не наброситься на Микулу и не подмять его под себя. Секунды тянулись слишком медленно, тяжесть внизу живота становилась почти невыносимой, кожа горела, будто в лихорадке. Наконец он притянул мужчину ближе и сменил пальцы на член. Из груди вырвался низкий стон — слишком тесно, жарко и влажно. Микула тяжело дышал и закусил губу; от его лица перехватило дыхание, и Муромец сам не заметил, как начал двигаться. Желание разливалось по телу от каждого нового толчка — никогда прежде он не хотел кого-то так яростно, со всей жадностью, на какую был способен. Темп стремительно нарастал. Ваня наклонился вперед, беспорядочно целуя шею, плечи и ключицы, целуя шрамы — но скорее просто оставлял влажные следы от укусов, не мог контролировать себя. Свободной рукой он настойчиво ласкал чужой член, и Микула стонал под ним все громче. Его руки гуляли по спине Муромца, очерчивая выпирающие позвонки шершавыми пальцами — от этих прикосновений волной шли мурашки. Ваня что-то говорил, и сам не помнил, что именно; хриплые слова получались сами собой и были такими пошлыми, что лучше о них и не вспоминать. Мужчина вдруг весь выгнулся и сжался, а секундой позже с гортанным стоном кончил Ване в руку. Белесая сперма растеклась по ладони. Муромец и сам был почти на пике, но чуть замедлился, поднес ладонь к губам и неспешно, демонстративно облизал пальцы. Микула смотрел на него со смущением и вожделением, не в силах оторвать взгляд. Спустя несколько глубоких и быстрых движений Ваня кончил сам, вышел и просто лег сверху, прижимаясь к мужчине всем телом. Прочертил дорожку мягких поцелуев от мочки уха до искусанных губ, впился в них требовательным поцелуем. Огонь внутри по-прежнему горел, отдаваясь жаром на кончиках пальцев. Муромец сам не понимал, откуда в нем взялось столько силы — еще днем он едва дополз до терема после тренировки. Верно, на него так влиял Микула наравне с внезапным ощущением чего-то запретного. — Будет третий раунд? — поинтересовался Ваня, оторвавшись от чужих губ. — Позже, — мужчина выдохнул, медленно погладил его по спине. — Не молод я уже, так быстро не могу. Это прозвучало настолько забавно, что Муромец невольно рассмеялся. — Я забыл, что ты дед, прости, — весело пробормотал он. — Дед, — повторил Микула. Шутка была совсем дурацкой, но он вдруг засмеялся — тихо и осторожно, будто не умел вовсе, и сейчас впервые пробовал смех на вкус. Ваня и сам заулыбался. — Почему ты такой, — произнес он скорее как факт, уткнулся в шею мужчины и закрыл глаза, обнимая его. — Какой? — Такой, — повторил Ваня. — Такой, что я, боюсь, не смогу тебя отпустить, — он резко замолчал, чтобы не выдать лишнего. Микула шумно втянул носом воздух, но ничего не сказал.

***

Муромец едва не забыл поставить будильник — вернее, сразу три, с интервалом в десять минут, чтобы наверняка. Спать оставалось чуть больше пяти часов, он отложил телефон и устало потер глаза. В квартире было совершенно спокойно и тихо, но неясная тревога уже занималась где-то на фоне. Теперь, когда флер желания растворился, он хотел трезво обдумать слова Микулы. Мысли казались тяжелыми мешками, его клонило в сон, и Ваня изо всех сил сопротивлялся. Он всматривался в темный потолок так, будто мог найти там ответы на свои вопросы. Неужели отец и правда решил сделать его приманкой?.. Мужчина лежал на животе, обнимал подушку и смотрел на Ваню — вид у него тоже был уставший, но он не смыкал глаз. — Скажи, что завтра все будет хорошо, — попросил Муромец почти шепотом. — Конечно, месяц мой серебряный, — произнес Микула сонно. Обращение заставило Ваню улыбнуться. — И за что только ты меня так любишь? — задал он риторический вопрос, поворачиваясь на бок, лицом к мужчине. — Однажды сам поймешь, — Микула смотрел ему в глаза сквозь темноту. Но Муромец уже знал ответ: некогда он единственный проявил к юноше доброту. Тяжело было понять, любишь ты, или тебе просто слишком больно, если боль — это все, что ты знаешь. В молодости Ваня и сам готов был влюбиться мгновенно, лишь бы не чувствовать себя одиноким. На его месте мог оказаться любой другой житель Белогорья, история бы сложилась иначе, и Микула был бы куда счастливее, даже с разбитым сердцем. Он должен был повзрослеть, узнать, что влюбляться и расставаться — нормально, что весь мир не смыкается на одном единственном человеке, а обычная жизнь, какой бы короткой она ни была, гораздо дороже бессмертия. Однако любить мечту о человеке, похоже, можно было хоть тысячу лет, — такое плохо укладывалось в голове, и все же Ваня полагал, что это правда. И тем больнее будет разочарование, когда мечта эта разобьется о реальность. Он ничуть не удивлялся, что Кощей хочет его смерти — ненавидит, скорее всего, до скрежета зубов за ту жизнь, которую Ваня забрал. — Прости меня, — вдруг вырвалось вместе с тяжелым вздохом. Грудь будто наполнилась свинцом от осознания вины. — За что? — нахмурился Микула. — Однажды сам поймешь, — тихо повторил Ваня его слова. Подвинулся ближе, коснулся лбом чужого лба и закрыл глаза. — Нужно отдохнуть… через пять часов вставать. Мужчина притянул Муромца к себе, пальцы мягко очертили щеку и подбородок. — Тебе не за что просить прощения, — произнес Микула. — Со мной не случалось ничего, лучше тебя. Ваня неловко улыбнулся, когда ощутил прикосновение губ мужчины к своим, и ответил на спокойный поцелуй. Чувство было такое, словно они целовались впервые в жизни: все внутри замерло, нервы обострились, стало ужасно жарко, и пространство вокруг исчезло. Если бы время вдруг решило остановить свой ход — этот момент был бы самым подходящим, Ваня с радостью остался бы здесь навсегда, и не думал бы больше ни о прошлом, ни о будущем. Но чувство, не отступающее ни на шаг, отчего-то твердило: завтра все изменится.

***

Его пытались нарядить в доспехи, и он решительно отказался: все эти тяжеленные железки страшно его раздражали, он предпочел остаться в родной курточке. Взял только меч — скорее для собственного спокойствия. Тело болело то ли после тренировки, то ли после секс-марафона, и Ваня мысленно материл всех богов на свете, перебирая ногами в сторону леса. Он заранее понимал, что толку от него не будет, и надеялся на спокойные пару часов в дозоре. В прошлой жизни худшим, что с ними вообще могло случиться, был какой-нибудь очередной озверевший Колобок — много сил и ума не надо. Однако сегодня всю нестройную колонну возглавлял отец, подле него шли Добрыня и Алеша, где-то в рядах затесался Финист, который периодически поглядывал на Ваню недобрым взглядом. Картина очень сильно походила на то, что предсказывал Микула, и от этого стало не по себе. Муромец сжимал и разжимал рукоять простого меча в ножнах на поясе. Меч-кладенец у них конфисковали сразу же по возвращении домой, и теперь чудо-оружие блестело в руках Ильи. Микула шел рядом. С огромным трудом Ване удалось добиться разрешения взять его с собой: он ходил за отцом минут десять, пока к ним не присоединился Алеша. Именно он убедил Илью доводами о том, что лишних воинов в отряде не бывает (о своем поражении в бою с Микулой он, впрочем, умолчал). Ваня тогда рассыпался в благодарностях от приступа радости. Микула это воодушевление не разделил; он в целом не понимал, зачем нужно спрашивать разрешение, и собирался пойти с Муромцем, даже если весь отряд будет категорически против. От доспехов он тоже отказался, взял тот самый меч, которым сражался вчера. Единственное — он оставил кожаную куртку и футболку в покоях Вани, переоделся в льняную рубаху. Видимо, чтобы не испортить ценные для себя вещи, если беда случится. Ваня очень надеялся, что беда не случится: не был к этому готов ни морально, ни физически. Утром он едва сумел поднять себя с кровати; за завтраком кусок не лез в горло, и он почти ничего не съел, только попил кофе с тостами — заставил Микула; меч казался ему ужасно тяжелым и мешал нормально идти, а спортивные кроссовки вдруг стали неудобными. Рассвет еще только занимался — они вышли раньше. Факелы горели позади, но их свет едва достигал опушки леса. Деревья возвышались над ними, низко плыл белесый туман. Было довольно прохладно. Как Ваня понял, они двигались к месту, на котором уже был разбит лагерь. Перед выходом его кратко проинструктировал Добрыня, но Муромец ничего толком не запомнил, хотя слушал, вроде бы, внимательно. Оставалось надеяться на Микулу — он выглядел куда собраннее и бодрее. Впереди Алеша замедлил движение, обогнул ряды и поравнялся с Ваней. Вид у него был спокойный, даже довольный. — Волнуешься? — с улыбкой поинтересовался он. — Выглядишь так, будто кислых щей наелся. — Типа того, — уклончиво согласился Муромец. Не нужно Поповичу знать, что он на ходу умирает после вчерашней тренировки. — Скажи, Алеша, — подал голос Микула, — зачем вы втроем с нами идете? Неужто сам Илья Муромец в дозорах участвует?.. Али не знаешь? — Отчего ж не знать? — Попович покачал головой. — Известно, зачем мы тут: Илья хочет на сына поглядеть да нам показать. Ну и коли беда какая настигнет — мы втроем с ней быстрее управимся. Волнуется о тебе, отец-то, — он подмигнул Ване. — Разве что-то может случиться? — аккуратно поинтересовался Муромец. — Ну, — Алеша усмехнулся, — нечисть днем почти не шастает. Слышишь, как тихо? Опустел лес давно: ни животных, ни птиц, ни существ сказочных. Всех Кощей погубил своими набегами. Одна Баба-Яга осталась к северу от реки, веков пять или шесть здесь живет — не трогаем мы ее. Она ворожбой себя защищает, нечисть стороной ту землю обходит, и нам легче. Ваня невольно обрадовался, узнав о Бабе-Яге, но виду не подал. Прислушался: вокруг и правда не было никаких других звуков, кроме топота дюжины пар ног, шороха травы и лязга доспехов. — А как эта нечисть выглядит? — спросил он и заметил, что Попович поежился. Однако ответ на свой вопрос он услышать не успел: рядом из ниоткуда возник Финист и вклинился в диалог. — Все сказки сказываешь, Алеша? — Сказываю, — спокойно согласился Попович. — Тоже послушать хочешь, сокол мой ясный? Финист вмиг побагровел, сжал рукоять меча. Ваня быстро переглянулся с Микулой (мол, ты тоже это слышал?) и чуть не прыснул со смеху. Алеша невозмутимо шел рядом. — Не до твоих шуток сейчас, — осуждающе процедил Финист. — С темными силами дружбу водить вздумал? — Ты на кого раскудахтался? — встрял Ваня. — Твоего мнения вообще не спрашивали. — Темные силы? — переспросил Алеша с улыбкой. — Негоже, Финист, людей ни за что обижать. Не враги они нам. А ежели сердишься, что я не с тобой рядом иду — то брось, пустое это дело. — Да что ты прицепился, как банный лист, — Финист закатил глаза. — Оборотни они, не видишь, богатырь? Этот дак точно, — он кивнул на Микулу. — Неровен час — околдуют, в спину ударят. — Ну когда околдуют — тогда и поглядим, — Попович весело подмигнул Ване. — Вон и место наше показалось. Впереди маячила небольшая открытая поляна. Там расположилось несколько простых палаток, посередине было кострище, вокруг него массивные бревна образовывали треугольник. Подойдя ближе, Ваня разглядел колья, вбитые в землю вокруг лагеря. Укрепление показалось ему не самым надежным, ночью здесь явно не стоило находиться. Алеша снова ушел вперед и присоединился к Илье и Добрыне. Богатыри на какое-то время разбрелись по лагерю. Ваня подпирал самую крайнюю палатку и наблюдал за тем, как отец разводит костер. Илья высыпал на доски содержимое небольшого мешка: издалека оно напоминало ветки, ягоды и траву вперемешку с песком. Затем достал огниво — пламя легко вспыхнуло после нескольких умелых движений. В воздух взвился странный, чуть сладковатый запах. — От нечисти травы жжет, — тихо прокомментировал Микула и нахмурился. — Тебе плохо не станет? — Ваня перевел на него тревожный взгляд. — Я не простая нечисть, — ответил он медленно, — но близко мне лучше не подходить. Несет как из конюшни. Муромец задумчиво сделал вдох, однако теперь и вовсе ничего не почувствовал — запах будто растворился и исчез. Солнце начало пробиваться меж деревьев, когда богатыри совершили первый обход территории. Ничего принципиально нового Ваня не увидел: он все так же тащился позади толпы, о чем-то тихо переговаривался с Микулой, ловил на себе довольно неприятные изучающие взгляды — чувство было такое, будто за ними обоими пристально следят и ждут от них беды. Отец возглавлял поход. Наверное, Ваня должен был подойти к нему и двигаться рядом, но отчего-то боялся даже приблизиться, будто не был достоин называться сыном Ильи Муромца. Возле Микулы ему было куда спокойнее. Даже получалось идти в общем стремительном темпе, он почти перестал ощущать боль в теле, а прохладный воздух выбил из головы сонливость. Пару раз к ним присоединялся Алеша — ему, видимо, было совсем скучно идти рядом с более серьезными товарищами. Он начал рассказывать какую-то невероятную историю про Тугарина Змея и свои странствия, но никак не мог закончить: его постоянно окликал Добрыня и возвращал в строй. Когда Попович спешно ретировался, Микула выдыхал с облегчением: он не питал интереса к чужим байкам. Однако общество Алеши, как оказалось, было еще не самым плохим. Минут через пятнадцать их посетил Финист: по его мнению, они слишком подозрительно переговаривались между собой. Ваня довольно долго препирался с ним и закатил целую лекцию о том, что такое «личное пространство». Микула слушал молча, но выглядел довольно напряженным, и Муромец даже испугался, что он обнажит меч. Они шли около двух часов — Ваня специально засек время. Солнце поднялось совсем высоко, лес под теплыми лучами выглядел совсем обычно и спокойно: никакой нечисти, ничего подозрительного, только толпа богатырей, которой не сиделось дома. Периодически им попадались маленькие поляны, на которых богатыри разжигали костры с травами — защищали всю территорию по периметру. Ваня старался не подходить близко, чтобы случайно не пропитаться запахом, хотя даже не мог его почувствовать. Он решительно отказался, когда ему предложили добыть огонь и сжечь содержимое колдовского ассорти в мешке. Отец взглянул на него странно; Микула что-то быстро зашептал, пытаясь подтолкнуть Ваню к костру; Финист усмехался так, будто лишний раз удостоверился в своих выводах. На Муромца это не подействовало. Он заявил только, что такое дело — слишком ответственное, он боится все испортить, да и научиться пользоваться огнивом можно дома, где от этого не зависит чужая жизнь. — Ты должен был согласиться, — тихо произнес Микула. — Чтобы от меня потом тоже конюшней пахло? — поинтересовался Ваня почти не размыкая губ — за ними наблюдали. — Ничего, сами справятся. Микула посмотрел на него укоризненно и тяжело вздохнул. Еще через полчаса они вышли к реке — от нее веяло приятной прохладой, и Ваня прошелся так близко к воде, что едва не намочил кроссовки. Ничего здесь не изменилось. Яркие блики на волнах приносили воспоминания; он видел, как на пару секунд замер Микула, вглядываясь в горизонт — солнце окрасило его глаза в глубокий янтарный цвет. Муромец и сам остановился, невольно наблюдая за ним. Не верилось, что уже тысяча лет минула с тех пор, а вода, деревья, трава и цветы остались те же самые. Он едва поборол в себе желание забить на поход и остаться здесь на весь день; только коротко обернулся и, удостоверившись, что богатыри ушли достаточно далеко, сделал несколько шагов, поравнялся с Микулой и пальцами коснулся холодной ладони. Мужчина улыбнулся уголками губ и ничего не сказал, но Ваня и без слов знал, о чем он думал. Общие воспоминания обнимали их мягко и ненавязчиво, и Муромец растворился в полузабытом чувстве приятной ностальгии. Впервые картинки из прошлого не приносили ему боли. Кто-то из богатырей окликнул их, и им пришлось спешно догонять отряд. Ваня осознал вдруг, что смертельно устал топать через лес, но идти, по его соображениям, нужно было еще минут сорок, чтобы вернуться к лагерю — они нарисовали широкую окружность вокруг города. Хотелось просто лечь на траву и лежать, превратившись в мох. Микула то ли в шутку, то ли всерьез предложил понести его на руках. Идея казалась заманчивой, однако Муромцу пришлось отказаться: остальные не поймут такой поворот событий. Он решил стоически перенести все трудности, чтобы выглядеть настоящим богатырем и не разочаровать отца еще больше. К ним снова вернулся Алеша. На этот раз он явно был настроен выведать больше информации вместо того, чтобы самому болтать не умолкая. Ваня был не против рассказать об Иномирьи — это он по итогу и сделал, частично повторив те истории, которые пьяным вещал во время пира. Говорил в основном про то, как рос в приюте, и как ему жилось в Москве все это время. Без особого энтузиазма пообещал устроить экскурсию, как только появится такая возможность — очень уж Поповичу захотелось посмотреть на огромные здания, железные колесницы и говорящие дощечки. После историй Вани очередь дошла и до Микулы. Мужчина в штыки воспринял все вопросы о своем происхождении, ответил на них довольно кратко и размыто. — Ну хорошо, — не унимался Алеша. — А откуда у тебя шрам на шее? — Кстати, да, — спохватился Ваня. Он раньше и не задавался этим вопросом. — Голову много раз отрубали, — ответил Микула спокойно. — Вот и шрам. Попович рассмеялся. Муромец коротко взглянул на мужчину, ясно понимая, что тот не шутит. — Как ж ты жив остался? — спросил Алеша. — Без головы только куры бегать могут. Микула фыркнул. — Сказку хочешь? — уточнил он холодно. — Ну так слушай… Жил я когда-то в деревне небольшой, у границы наших земель. И пришел однажды Полоз из леса, повадился разорять поля да воровать скотину, ночью на людей мирных нападал прямо в их постелях. Совсем житья не было от него, — вещал Микула, и Ваня только удивлялся тому, как складно он врет. — Взялся тогда я за меч и пошел змея истреблять. Долго мы сражались, никто в силе не уступал. Обвил он мою шею в три кольца, а чешуя на нем крепкая, как кольчуга, и острая, точно стрела. Взмахнул я мечом, рубанул Полоза, да так крепко, что свое лицо задел. Зашипел змей, на землю упал, загорелся пламенем сам по себе и издох. А у меня шрамы остались — на всю жизнь память о том дне. Алеша глядел на него с уважением, даже тихо присвистнул, похлопал Микулу по плечу, и тот едва заметно оскалился от прикосновения. — Стало быть, не мы одни подвигами похвастать можем, — улыбнулся Попович. — Что ж ты раньше не сказал? Все молчишь идешь. Разговаривать не любишь, это я давно уж понял. — Зачем же мне разговаривать? — поинтересовался Микула. — Ты это за троих делаешь. Видно сразу, что богатырь. — И то верно, — рассмеялся Алеша. — Нет мне равных в складывании легенд. Только Финисту об этом не говорите — огорчится. — Какая трогательная забота о Павлине, — усмехнулся Ваня и вдруг вспомнил, о чем хотел спросить. — Алеша, а Алеша, что у вас с Финистом? Друзья вы или как? Микула смерил Муромца неодобрительным, но заинтересованным взглядом, будто его и самого мучил этот вопрос. Ваня незаметно подмигнул ему. — Конечно, как не друзья, — Алеша закинул руки за голову, глядя куда-то в небо и щурясь от солнца. — Он вам, конечно, скажет, что терпеть меня не может — но ведь это все так, ради веселья. — Ай врешь, — покачал головой Микула. — Я вру? Что вы там себе удумали, окаянные? — Попович посмотрел на них подозрительно, но не злобно; в голубых глазах блестели искры веселья. — У Финиста вон свадьба скоро, невеста — загляденье, а вы тут сказки сочиняете. Не вздумайте кому еще сболтнуть. На секунду Ваня напрягся, когда понял, о какой девушке идет речь. — А невесту, случайно, не Василиса зовут? — спросил он на всякий случай. — Василиса, — кивнул Попович. — Откуда знаешь? — Да так, — Ваня почесал затылок и отвел взгляд. — Вчера случайно ее встретил в городе… не знаешь, как они познакомились? — Так это любимая Финистова история, — Алеша усмехнулся. — Пусть сам и расскажет. Финист! — окликнул он богатыря впереди. Финист обернулся, окинул их недовольным взглядом, сказал что-то идущему рядом мужчине, покинул строй и подошел. — Сокол мой, расскажи им, как ты Василису спас, — попросил Алеша елейным голосом. — Послушать хотят про удаль твою. Ваня не был сильно рад его обществу, но все же сумел выдавить из себя доброжелательную улыбку — так хотел узнать про девушку побольше. Краем глаза он заметил, как помрачнел Микула. — Что ж, это можно, — согласился Финист, уперев руки в бока. — Пусть знают, кто я таков… Возвращался я в Белогорье с заставы богатырской. Смотрю — дым чернее ночи за полем вздымается да крики жалобные доносятся, не иначе на деревню напали силы нечистые. Развернул я коня, поскакал туда во всю прыть. И верно — подожгла нечисть Кощеева деревню, покрыла землю кровью людской, и такой смрад стоял, что не вдохнуть, не разглядеть. Не успел я в огонь броситься людей вызволять — налетели на меня порождения Нави. Смеются, по имени кличут, с собой зовут в мир мертвых, а руки — точно кости, холодные, в пламени не горят, меня обвивают. Отбился я от них, в пыль порубил, раздавил черепа пустые. На помощь людям устремился — да некого уж спасать было… одну Василису живой нашел, не успела до нее нечисть добраться. В Белогорье ее отвез. Долго горевала она о семье погибшей, деревне сожженной. Долго не возвращался я к себе на заставу — не мог одну ее оставить. Потом и вовсе просил у Ильи разрешения в Белогорьи службу служить да сделал Василисе предложение. Впервые история Финиста не вызвала у Вани ни раздражения, ни злости. От переизбытка эмоций он даже протянул ему руку — и богатырь машинально пожал ее, не вспомнив сразу, что презирает «оборотней». Из чувства благодарности за спасение Василисы Муромец на секунду смог простить все: и подозрения, и подколки, и нападение. Финист глянул на него с замешательством, когда Ваня быстро заморгал и проглотил ком в горле. — Вот за это, Финист, я тебя даже уважать начну, — произнес Муромец и силой заставил себя усмехнуться. — Что мне твое уважение, красна-девица? Эка невидаль, — фыркнул Финист заносчиво, но как-то беззлобно. — Я тебе вот, что скажу. Ежели ты правда сын Ильи Муромца — докажи это делом, не плетись в хвосте отряда, в стороне не стой, иначе какой ты богатырь? Посмешище одно. А коли задумал чего — так не бей в спину, на честный бой выходи. Так у нас делается, оборотень иномирский. — Умеешь ты все испортить, — возмутился Ваня. — Кто ж тебе еще правду скажет? — Финист расплылся в улыбке, довольный тем, что его слова задели Муромца. Ваня не ответил, понимая, что Финист в чем-то прав. — И как мы раньше жили без твоих советов? — вдруг поинтересовался Микула и скрестил руки на груди. — Сам-то ты только и ищешь возможности перед Ильей выслужиться. Неужто хочешь в положении с Алешей и Добрыней сравняться? Гордыню свою потешить пытаешься. Может, и велики твои заслуги, Финист, но вот что стоит за ними? От удивления Ваня едва не раскрыл рот и уставился на Микулу. Тот выглядел спокойно, лишь сжатые кулаки выдавали в нем злость и нервозность. — Думаешь, насквозь меня видишь, оборотень? — оскалился Финист. — Что с того, ежели я славы ищу? Негоже богатырю в безвестье жить, силу свою прятать. Да и сам-то ты кто? Что хорошего сделал? Ходишь тенью за Ваней, молчишь, как будто и нет тебя. Муромец заметил, как Микула потянулся к мечу, и накрыл ладонью его предплечье, посмотрел в глаза на секунду. — Так все, все, спокойно, — встрял Алеша и поднял руки в примирительном жесте. Дальше они почти ни о чем не разговаривали, однако время все равно пролетело довольно быстро. Никогда прежде Ваня так не радовался возможности плюхнуться на землю под деревом: именно это он и сделал, наконец вернувшись в лагерь. Трава показалась ему райски мягкой, а хлеб с маслом и яблоко, которые он успел стащить из корзины с провиантом, — невероятно вкусными. Он устало жевал еду и смотрел, как мужчины ходят туда-сюда и что-то делают. В конечном итоге они все уселись на бревна вокруг костра и тоже начали трапезу. Нужно было пойти к ним, но тело отчаянно сопротивлялось, ноги не сгибались, и сил подняться больше не было. Рядом опустился Микула и протянул ему кусок сушеного мяса, еще ломоть хлеба и бурдюк с водой — когда только успел взять? Ваня даже не заметил его среди богатырей, однако был благодарен за заботу. Сам мужчина обедать наотрез отказался: мол, сражаться надо на пустой желудок. С кем сражаться — Муромец так и не понял. Разговаривать не хотелось. Они сидели молча, и Ваня вслушивался в громкие речи толпы мужчин. Обсуждали дальнейшие действия, новый обход, отсутствие угроз, костры и, к ужасу Муромца, его скромную персону. Он видел угрюмое молчание отца, видел, как Алеша пытается разрядить обстановку; слышал, что сказали про него несколько насмешливых голосов. Уши вспыхнули алым от стыда, Ваня притянул колени к груди. Рука Микулы легла ему на плечо. — Все хорошо, — тихо произнес мужчина и мягко, едва заметно погладил его пальцами. — Не важно, что они думают о тебе. — Финист прав, — Ваня покачал головой. — Не богатырь я, а посмешище. Как только раньше смог признание отца заслужить… Слушай, Микула, — от озарения он быстро повернулся к мужчине и заговорил шепотом. — Нам надо Белогорье спасти. Тогда отец, может, начнет мной гордиться, и в тебе все перестанут видеть врага. — Предлагаешь к Кощею идти? — понял Микула. — Опасно это, Ваня… да и где нам искать его? Где эти проклятые земли? — Не знаю, — ответил Муромец и нахмурился. — Где бы ты замок построил? — Подальше от людских глаз, — мужчина задумался. — Но это ничего не дает. Ваня погрузился в тяжелое молчание. И правда, он совсем не представлял, где обитает Кощей. Отца не спросишь, Светозар не расскажет, оставались Алеша и Добрыня — вот, у кого стоило поинтересоваться, как только появится возможность. Им снова овладела усталость. Он хотел было наклониться влево и поудобнее пристроиться рядом с Микулой, но вовремя вспомнил, где находится. Изредка богатыри бросали на него косые взгляды, и Ваня предпочел закрыть глаза, только чтобы не видеть их. Он не знал, что чувствовать. Обида и разочарование сдавливали грудь — Муромец ощущал их почти физически, и от этого ему стало совсем тяжело дышать. Он в Белогорьи всего-то два дня, а от него уже ждут каких-то великих свершений. Где тут справедливость? Неужели отец этого не понимает? — Ваня, — Микула мягко потряс его за плечо. — Кажется, Илья хочет с тобой поговорить. Муромец страдальчески приоткрыл глаза. Отец поднялся со своего места и уже, видимо, успел отойти к другой части леса, а теперь смотрел на сына, жестом попросил его подойти. Подняться на ноги удалось с трудом. Издалека поза Ильи выглядела спокойной и расслабленной, но Ваня все равно ожидал худшего, быстро сокращая расстояние между ними.

***

Ничего приметного не было в этом походе. Молчание деревьев немного пугало — не привык Микула, что в лесу так тихо бывает, в тишине этой всегда ожидал худшего, а после рассказа Алеши вслушиваться стал еще внимательнее. Ваня опасности совсем не замечал, да ему и не надо было. Не хотел Микула его лишний раз тревожить, милому богатырю и так волнений хватало. Все страхи, сомнения, вся боль и разочарование отражались на красивом лице, как в водной глади, — и не сделать ничего, не утешить, не помочь. Разве же могут богатыри посмотреть на него тем же взглядом, каким смотрит Микула? Разве могут они увидеть его пленительную доброту, драгоценность его сердца, его смелость и желание защитить город? Обидно за Ваню было до дрожи, до скрежета зубов. Зачем только ходил с ним Муромец, отчего не шел к отцу? Куда легче бы ему было себя проявить подле Ильи. Любил Микула его компанию, но самого Ваню любил куда больше, пусть хоть защитными травами от него пахнет, хоть весь день они раздельно будут — ежели это на благо. И теперь вот проводил он Муромца взглядом, когда тот к Илье пошел. Мысли разные в голову лезли. Не понимал Микула, почему его месяц серебряный так к родителям тянется, даже сквозь боль колючую. Своих родителей не помнил он, да и не хотел бы помнить, — зачем нужно это, если не вернуть их уже, не встретить. От воспоминаний только худо становилось, тяжело на сердце. До сих пор иногда к нему во снах Белогор являлся, и Микула бежал от него из последних сил, все дальше и дальше, а по щекам слезы текли, дороги не видно; от страха он задыхаться начинал и просыпался, каждый раз себя вновь ребенком чувствовал, которого хоть розгами бей, хоть за ухо таскай — замрет в ужасе и не ответит. В Ване он видел себя прежнего, и от этого еще яростнее хотел его защитить, пусть не вытравить было уже боль из прошлого. Как сохранил он человечность? Микула только диву давался. Не заслуживало Белогорье Ваню, Микула сам его не заслуживал. Громко о чем-то разговаривали богатыри. Наблюдать за ними было не любопытно, никто из них внимания не стоил. Не радовало Микулу то, что с ними так старался поладить Алеша. Злого умысла не было за дружеской улыбкой, было скорее праздное любопытство, скука и желание показать себя. Куда как забавнее выглядела Финистова честность, пусть и хотелось пару раз перерезать ему глотку, чтобы не болтал ерунду про оборотней. Никогда Микула к праздным разговорам не стремился, терпел их только потому, что Ване, казалось, нравились сказки богатырские. Ему и с самим Ваней-то иногда было сложно: со скрипом умел он слова подбирать, да и боялся лишнего сказать, что уж тут. Даже завидовал немного Поповичу, завидовал тому, с каким любопытством и весельем слушал Муромец его речи, как звонко звучал милый смех. Никогда Микуле таким не стать, как ни пытайся. Ваня вдалеке стоял к нему полубоком, но движения губ оставались неразличимы. Лицо его приобрело растерянное выражение, затем хмурое, грустное, вновь растерянное — ни разу он не улыбнулся, почти не поднимал глаз на отца; руки то сжимались в кулаки, то пытались спрятаться в карманах на одежде. Догадывался Микула, о чем они говорили. Не был Илья доволен поведением сына, и не мудрено — он-то совсем другого ожидал, неудобно перед дружиной. Вновь Микуле вспомнился Белогор, раскатистый гром голоса да рука тяжелая. Сколь ни старайся, что ни делай — никогда не угодишь ему. До сих пор слова злые порой звучали в голове: сам Микула ругал себя голосом учителя — и сам же от этого холодным потом покрывался. Вдруг — шорох, едва ли различимый за разговорами и треском костра. Встрепенулся Микула, заозирался по сторонам. Ничего вокруг не двигалось, замерший мир оставался прежним, не колыхалась трава. Нет, не могло ему показаться. Он напрягся, готовый тотчас вскочить на ноги, весь обратился в слух. И верно, пару секунд спустя — хлопки, и вновь тишина. Но откуда? Он поднялся, тщательно оглядывая кромку леса вокруг поляны. Не шевелились деревья. Он почувствовал на себе взгляд — это Ваня заметил его движения, обернулся, кивнул головой, как бы спрашивая, что случилось. Микула приложил палец к губам, и в тот же миг услышал снова — хлопки были все ближе. Следом разнесся тихий, едва уловимый звук — так когти оцарапали древесину. Он повернул голову и будто к земле прирос — в темноте густой кроны явственно увидел глаза черные, на него смотрящие. Птица там сидела, да не простая птица. Ворон. Сам Микула не заметил, как стремительно с места сорвался, к Ване побежал, на ходу обнажая меч. Подлетел к нему, встал почти вплотную, аккурат между ним и черными глазами. — Что случилось? — удивился Ваня. Илья только смерил его недовольным взглядом — помешал беседе. — Там ворон сидит, — вкрадчиво произнес Микула и кивнул в сторону дерева. Затем обратился к Илье. — Прикажите дружине поднять мечи. Мешкал Илья, не доверял чужаку, пусть и понимал, что птица черная лишь беду и смерть сулила — это любому было известно. Ваня растерянно переводил взгляд с отца на Микулу и обратно, но молчал: нельзя и виду подать, что знаком им ворон, что кольцо таинственное — его подарок. Наконец двинулся Илья к богатырям, что-то говорить им начал — быстро они с мест повскакивали, схватились за оружие. Ветер подул, да такой лютый, что до костей мертвенным холодом пробрал. «Как в Нави», — тихо зашептал Ваня рядом, жмурясь под потоком воздуха. Не был Микула в мире мертвых, но ясно понял, что ждало их впереди. — Пойдем, пойдем, — он схватил Муромца за предплечье, потянул к остальным, чтобы не стоять на отшибе, не быть легкой добычей. Богатыри тоже холод почуяли, замерли, по сторонам глядя. Ворон с ветки пропал — не видел и не слышал его Микула, как ни старался. Тень поползла по земле, черная тень, вся трава в ней слилась в единую гладь, лес впереди невидим стал. Поднял Микула голову. Тучи сгущались над ними воронкой стремительной, закручивались под ветром, сталкивались одна с другой как в бушующем океане, пожирая солнечный свет. За пару мгновений сделалось темно. Новый сильный порыв налетел, обогнул всех их да задул костер — весь мир погас окончательно. Микула заморгал часто; одной рукой он все так же сжимал предплечье Вани, чтобы не потерять его, второй — сильнее вцепился в рукоять меча. Приглядевшись, различил он общее замешательство. Муромец почти вплотную к нему прижался, тоже меч вытащил и в противоположную сторону смотрел. Раздались вокруг потусторонние голоса — дикие, громкие до боли и ужаса. Хотелось на землю свалиться, свернуться и уши закрыть, только бы не слышать их. Нечисть вопила сотней высоких голосов, которые сливались воедино, превращались в скрежет, будто кто-то камнем стекло царапал. Звук доносился со всех сторон — их окружили, бежать было некуда. — Что нам делать? — едва различимо спросил Ваня. Он весь трясся от ужасного пения мертвецов. Но Микула не знал ответа. И вот на них обрушился вихрь из холодных, грохочущих костей. Ноги чуть не подогнулись, когда их волной смело в сторону — едва удалось устоять, не столкнуться с другими богатырями. Налетела нечисть, замельтешили перед глазами черепа с пустыми глазницами, окутало тело тьма, но не чувствовал Микула прикосновений. А потом заметил он — порождения Нави огибали их, словно камень на пути стремительного речного потока. Светилось кольцо на пальце у Вани огненными письменами на серебре; сам он побледнел весь, сжимая меч — впервые мертвецов видел, впервые слышал их зов. Но позади уже слышались звуки боя. Микула резко обернулся. Невозможно было различить в этом вихре хоть что-то; раздавались человеческие суровые крики, лезвия мечей прорезали тьму и тонули в ней вновь, от тяжелых ударов рассыпались белые кости. Бросился Ваня им на помощь — не успел Микула его остановить. И расступилась нечисть от приближения Муромца, хоть и тянула к нему руки — они тотчас обращались пылью. Один остался стоять Микула, но по-прежнему не трогали его, стороной обходили. Хотел он было вслед за своим месяцем ясным устремиться, как вдруг снова услышал хлопки крыльев за спиной. Ворон летел сквозь тьму и казался чернее нее стократно, глаза силой злой прожгли. Ударился о землю — клубы дыма взвились, полетели перья, холодом обдало да запахом пепла. Предстал ворон в своем обличии истинном. Вздрогнул Микула, себя увидев — лицо бледное, морщинами изрытое, корона железная с узором знакомым, доспех старый, много сражений видавший, да меч-кладенец. Позади Ваня громко выругался, однако в остальном вдруг тихо стало, звуки все растворились, будто под водой. Не слышал ничего больше Микула, замерло время, когда он крикнуть хотел, чтоб спасался Муромец, да в атаку устремиться. Не успел. Ударило в бок волной темной, смело в сторону, в дерево вдавило так, что руку правую раздробило; меч чуть поодаль приземлился. Тут же подскочил Микула на ноги, не дожидаясь, пока кость срастется, бросился назад. На его глазах всех остальных богатырей нечистью отбросило в мгновение ока. Ваня выставил вперед меч, заговорил что-то быстро и сбивчиво, пока Кощей приближался к нему. Несколько больших шагов отделяло Микулу от них, как вдруг нога в тень на земле провалилась, от неожиданности упал он ничком. Дернулся вперед, боли не чувствуя, да не пускала его тьма. А Ваня даже бежать не думал, все стоял и смотрел в ужасе и неверении. Кощеева ладонь перед его лицом круг описала — и закрылись глаза Муромца, едва не повалился он на землю в глубоком сне, но поймал его Бессмертный. Конь под ними вырос прямо из земли — огромный конь, тьмой дышащий и из тьмы сотканный. Наконец Микула высвободился из тени — да поздно было уже, вывернулся зверь прямо из-под его рук. И такой гнев охватил сердце, что ногти в ладони впились до крови, грудь сдавило от боли, и пелена кровавая перед глазами встала. Не догнать пешком Кощея, как ни беги. Огляделся Микула — мельтешение вокруг с толку сбивало, кружила рядом нечисть, не трогала его. И осознал он вдруг, почему. Властен над нечистью Князь проклятых земель. Он властен, Микула-Кощей, пусть и не сильно сведущ в колдовстве. Дышать совсем тяжело стало, когда он волю свою против порождения Нави обратил, сжал их в тиски стальные — и пришли в движение черепа да кости под его взглядом, признали в нем хозяина. Закричала нечисть пуще прежнего, когда силой ее сдавили, с темнотой смешивая, облик коня придавая. Страшный конь получился, тут и там торчали пустые глазницы и зубы, растекалась и двигалась в нем тьма, дребезжали поломанные кости. Легко вскочил на него Микула. Вскочил — и на краткий миг взглядом с Ильей столкнулся: порубил богатырь врага, прорвался почти к тому месту, где минуту назад его сын стоял. Но не до него сейчас было. Устремился Микула в погоню. Не знал, в какую сторону Кощей направлялся, только чувствовал звериным чутьем, где сейчас Ваня. Деревья мимо пролетали, ветер в лицо бил, конь почти земли не касался. Сердце яростью пылало: она выливалась из берегов, как весною река, заставляла Микулу гнать нечисть вперед все быстрей и быстрей. Не ощущал он больше ни движения, ни времени, даже дышать перестал. Рты в черной конской шкуре раскрывались, тьмой захлебываясь, вой их теперь походил на свист, с каким хлыст разрубает воздух. Не знал Микула, что делать будет, когда Кощея нагонит — не взял меча с собой, забыл совсем от злости. Да и никакое оружие против кладенца не поможет, сломается в одночасье. Стало быть, иначе действовать придется… И вот наконец вдалеке он тень увидал, но атаковать не мог — вдруг заденет Ваню. Заметил Кощей преследователя, дал коню шенкелей, и ускорился зверь, отбивая стремительный ритм копытами тяжелыми, оставляя на земле вмятины. Не мог догнать его Микула, слишком много сил уходило у нечисти на переставление четырех кривых, подгибающихся ног. Закрыл глаза, втянул сухой воздух, проникая волей своей в пустые глазницы. Прогнулся конь под ним, в сплошной поток превращаясь — плотный и бурлящий, на громадную змею похожий. Едва устоял на нем Микула, напомнило ему это подземную колесницу иномирскую — такая же тряска и свист, так же удержаться трудно. На невиданной скорости черный поток нес его вперед. От ветра глаза слезились, но все ближе была цель. В одно мгновение поравнялся он с Кощеем, а затем и вовсе обогнал его, развернулся резко, путь перегораживая стеной. Затормозил конь против воли всадника, взоржал, едва на дыбы не встал. Не проснулся Ваня в руках Бессмертного, не шевельнулся даже. Тяжело дышал Микула, измотанный погоней, но выпрямился, заглянул в глаза себе самому. — Верни мне Ивана, — прошипел он. — Я ждал слишком долго, — Кощей посмотрел на него свысока, даже кладенец из ножен не вынул: знал, что не станет атаковать Микула, побоится ранить богатыря. — Ежели ты слишком слаб, чтоб забрать его силой — я сделаю это за тебя. — Не принадлежит он ни тебе, ни мне, — зло выплюнул Микула, сжимая кулаки до боли в суставах. — Не вытравит это тысячи лет страданий, только я могу нас спасти. — Спасти? — седая бровь изогнулась; ладонь погладила Ваню по волосам, и Микула оскалился, чуть дернулся вперед. — Помнишь ли ты, о чем думал восемьсот лет назад? Все идет, как нужно, — он сделал шаг навстречу. — По доброй воле Иван покинет Белогорье, со мной в прошлое отправится. Уж немного осталось. — Не верю я тебе, — ответил Кощей. — Забыл ты, кто ты есть, кто есть я. Мягким стал, с белогорцами дружбу водишь, на первый зов своего любимого богатыря прибегаешь, как собака. Не такая судьба наша, Микула. В ладони из воздуха появился голубой кристалл — прятал его Микула в небольшом кармане между Явью и Навью. Темнота поглотила живой блеск острых граней, но форма неизменной осталась, легко узнал ее Кощей. — Смертью мне грозишь? — О жизни напоминаю, — пальцы сжимали кристалл легко и крепко. — Уж скоро вновь Луна сойдется с Солнцем. Не сможешь силой ты заставить Ивана разделить бессмертную участь, не вложишь камень ему в руку. Лишь я смогу убедить его. А ежели помешаешь — утащу тебя с собою в Навь, не жалко мне жизни. — Не запугать меня, — усмехнулся Кощей. — Молод ты слишком, не знаешь всего, что я знаю. Пойдем в проклятые земли, есть тебе, что послушать. — Явимся мы вместе, как только время придет. Хотел Иван тебя увидеть — говорит, друзьями вы когда-то были лучшими… самому тебе есть, что послушать, Кощей, — Микула легко заметил в его лице непонимание. — Сказка занятная, про будущее. А теперь прекрати это все, верни богатыря моего. Али сразиться ты хочешь? — Незачем нам сражаться, — медленно решил Кощей. — Если думаешь, что сможет богатырь тебя полюбить — пусть так. Но вот, что, Микула. Отдам я тебе Ивана взамен на кристалл времени. Ежели в нужный день не согласится он принять бессмертие и в прошлое с тобой отправиться — сам я нас от беды избавлю. А согласится — верну тебе кристалл. — Должен ли я верить тебе? — нахмурился Микула. Не нравилось ему это предложение, да и слишком хорошо он знал самого себя. — Воля твоя, — Кощей покачал головой. Пару минут молчал Микула, понять пытался, что Бессмертный задумал. Ясно стало как день, куда он отправится с кристаллом времени: на тысячу лет назад, в миг тот, когда впервые с Ваней встретился — чтобы убить его, направить будущее в другое русло. Не мог Микула этого допустить, но и Муромца в лапах Кощея оставить не мог. Тяжесть в землю вдавливала, трезво думать мешала. Не хотел он распоряжаться чужой судьбой, да выбора не оставалось. — Будь по-твоему, — тяжело выдохнул Микула. — Кристалл у Ивана во внутреннем кармане куртки лежит. Совсем худо становилось, когда видел он, как чужие руки богатыря касались. Секунды тянулись слишком долго, Микула весь замер и напрягся, готовый к обману и новой погоне. Наконец кристалл оказался в руках у Кощея — придирчиво он оглядел трещину, недовольный явно тем, что запаса волшебной силы хватит лишь на пару путешествий. Затем снова посмотрел Микуле в глаза, отчасти презрительно, с усмешкой, как на нерадивого ученика, — так на него иногда смотрел Белогор. Невольно вздрогнул Микула. Когда он сам успел стать тем, кого ненавидел?.. Взвился черный дым, и запах пепла, и разлетелись перья. Обернулся вороном Кощей, сжал в лапах кристалл, каркнул да взмыл в небо. Исчезла опора, опасно накренился Ваня, с коня соскальзывая — но вовремя успел Микула подхватить его, на руки поднять и прижать к себе. Мгновением позже и конь рассыпался вместе с нечистью, которая за деревьями шепталась, — опустел лес, тишиной наполнился. Тучи над головой рассеялись, вернулся свет дневной, глаза слепящий. Прижался Микула ухом к богатырской груди и выдохнул: сердце билось спокойно и ровно, да вот только спал Ваня беспробудным сном. Чувствовал Микула колдовство, но развеять его не мог — едва на ногах держался, усталость страшная навалилась: слишком много сил потратил на то, чтоб нечисть подчинить. Нельзя было в лесу оставаться. Мягко коснулся он губами чужого лба, ощутил любимый запах, и наконец успокоился полностью. Потом придумает Микула, что с уговором Кощеевым делать — пока нужно Ваню домой вернуть, снять с него заклятие. Двинулся он назад к богатырскому лагерю. С трудом слушалось тело, не хотело переставлять ноги; никогда прежде он себя таким разбитым не чувствовал. Сражаться мог без устали хоть целый день, но вот сильное колдовство использовать не привык совсем, без надобности оно было. И чем тяжелее было ступать, тем крепче он прижимал к себе милого богатыря. Стоил Ваня любых усилий, любой боли — Микула готов был вместе с нечистью в прах рассыпаться, лишь бы его спасти. Долго не менялся пейзаж вокруг, далеко они были от города. Не получалось думать; шел Микула, на свое чутье и память полагаясь, за дорогой не следил совсем — вслушивался в дыхание, едва различимое, в глухой звук своих шагов. Легкий ветер качал листву на деревьях, будто пел ласковую песню — одну из тех, какие Ваня иногда мурчал себе под нос на чужом языке. Не вспомнить уже было мотив, не поддавалась память. Будь у Микулы чуть больше сил — он бы задумался, зачем идет к богатырям так безрассудно. Видели они, как он колдует, видели, как обходит стороной его нечисть. Ответы он не искал, чувствовал себя деревянным болванчиком. Раздались впереди крики. Голоса знакомые Ваню искали, по имени звали. Ничего Микула им в ответ не крикнул, только зашагал быстрее, как мог. Далеко ушли богатыри в своих поисках — видимо, давно уж разделались с врагами. Плыло все перед глазами, но будто тени замаячили впереди — почти дюжина рослых теней. Крики делались ближе, тут и там раздавались; вскоре уж и шаги их стали различимы. Остановился Микула, замер на месте, когда понял, что и так найдут их. Посмотрел в красивое лицо перед собой — едва удалось собраться, сморгнуть белесую пелену. Громкий шорох заставил его поднять голову — на дороге возникли несколько богатырей. Илья вперед вылетел в несколько огромных шагов. Замер, увидев сына — подумал верно, что Ваня смерть встретил, но выдохнул облегченно, когда понял, что дышит он. Не хотел Микула Ваню отдавать, да пришлось, почти силой забрал его Илья. Будто последней точки опоры он лишился, окончательно потерял равновесие, тяжело на колени рухнул; мир перед глазами смешался, звуки эхом отскакивали. — Найди Светозара, пусть срочно явится в терем, — распорядился Илья, обращаясь к кому-то из дружины. Затем глянул на Микулу с презрением — взгляд отразился в прошлом, словно в серебряном зеркале. — Этого — в темницу. Почувствовал Микула, как руки ему за спиной заломили с остервенелой силой, будто только и ждали команды. Попытался дернуться, встать — да богатыри его резко на место вернули; веревка змеей запястья обвила. — Несправедливо это, Илья! — возмутился Алеша, быстро подбегая к Муромцу. — Микула твоего сына спас. — В темнице разберемся, кто кого спас, — жестко ответил тот. — Выпущу, ежели не виноват. — Не видишь ты, что ему плохо? — не унимался Попович. — Вдруг ранен он? — Оставь, Алеша, — с трудом выдавил Микула. Собрал все силы, какие были, и снова вырваться попытался. Не думал, не понимал сам, что даст высвобождение — от дюжины богатырей ему сейчас не скрыться, не победить. Но не хотел в темницу — чуял, что не выпустит Илья, оставит гнить там, и долго еще Микула Ваню не увидит. С таким отчаянием он рванулся, что почти на ноги встал, но дернули его назад. А потом удар резкий в висок прилетел — твердым чем-то, будто рукоятью меча. Треск кости отдался в ушах; кровь залила глаза, в рот попала железистым привкусом, когда Микула рвано выдохнул — и померк мир, сделался черным, как некогда тучи над лесом. В этой темноте над ним нечисть смеялась, сверкая пустыми глазницами да рядами кривых зубов.