Обречённая на жизнь

      Они всё ещё называют меня ребёнком. Иногда за глаза, иногда и в лицо — не стесняясь. Они в чём-то правы, наверное: я по-прежнему слишком наивно верю малознакомым людям, по-прежнему легко теряюсь в старых-добрых местах, и в неловких разговорах тоже легко теряюсь — с этим ничего не поделаешь и не попишешь, правда. А всё-таки, если я ребёнок, где тогда осталось моё беспечное детство?       Оно почему-то давно застряло во снах.       Я больше не спускаюсь со своей кровати под самым потолком с утра пораньше. Больше не иду в ненавистный садик, не плачу, и мама меня не заплетает. Ровесники больше не дёргают за косички, я не готовлю танцы на утренник, не пою, не учу стишки, Дед Мороз не приносит подарков. Больше не считаю, что все мальчишки на детской площадке в меня влюблены.       Я больше не собираюсь в школу, не волнуюсь из-за домашки по математике. Мои друзья со двора растворились в небытие. Меня больше не волнуют оценки, за двойку уже не накажут, я не поеду на районную олимпиаду по экологии просто потому что на школьный тур никто другой не записался. И милого мальчика-старшеклассника я больше никогда не увижу, наверное. Больше не влюблюсь ни в кого так же сильно, как влюблялась тогда.       Я больше не убираю игрушки — ни за собой, ни за младшим братом. Больше не листаю книжки со сказками и не проигрываю диски с мультиками, которые грустно пылятся под телеком. Я больше не падаю так часто, не раздираю локти, коленки и новые-новые вещи, за порчу которых мама обязательно прибьёт. Больше не пытаюсь уехать на велосипеде в переливающееся полевыми цветами бесконечное лето. И бабушка больше оттуда вечером не заберёт.       Я больше не могу находиться в стареньком деревенском доме. В конце концов, дедушка с улыбающимися морщинками тоже туда никогда не придёт. Меня больше не ждут до поздна, и за обеденным столом я сижу одна. Больше не с кем поговорить обо всём насущном по дороге из школы домой.       Я больше не поеду в детский лагерь, не услышу новых страшилок и не встречу рассвет из-за ёлочных шапок, мерно покачивающихся на ветру. Больше не сбегу к соседям играть в бутылочку, не прикормлю забредшую на территорию собаку, не устрою спасательную операцию по возвращению стрижёнка в гнездо. Больше не станцую последний медляк на последней дискотеке последней смены — с тем самым парнем, которого завтра случайно убьют.       Я больше не жду новый год так же сильно, как раньше: не наряжаю ёлку с родителями, не ем мандарины до аллергичных отёков и пятен, не бегу смотреть на салют. Больше не верю в волшебство, и в чудо уже не особо верю. Больше не еду к прабабушке на Рождество.       Они всё ещё называют меня ребёнком, но в детство дорога давно закрылась: люди неминуемо исчезли, а эпоха незаметно ушла. Она заросла бурьяном и отцвела, затерявшись в поблекшем прошлом. Я стою на тонкой границе — с двух сторон слабое тело сжимают стены. Я задыхаюсь с непривычки. Не люблю закрытых пространств. За спиной стена темнеет и уплотняется. Впереди — истончается и светлеет, становится всё прозрачнее. «Взрослая жизнь» не за горами. Чем тоньше перегородка, тем больше виднеется там. Вообще-то «взрослая жизнь» не такая плохая, наверное. Но шагать за границу я всё равно пока не стремлюсь.       Оттягиваю неизбежное. Для людей такое поведение вполне нормально. Если рано или поздно оно случится — к чему вообще спешить?       С годами стены сдвигаются. Лапы ответственности смыкаются на лебедином горле. Обратно никак нельзя, а вперёд неохотно идти. Скованность по рукам и ногам уже почти не мешает. В каком-то плане — даже дарует блаженный покой.       Если стены не трогать — они смогут меня задушить. Жить или не жить?

Всегда выбираю жить.