Всё, что я чувствую, глядя на тебя

Арсений

и я сломался пополам почти

не горят мои перегоревшие лампочки

До завтрака еще пять минут, а шоколадный несквик уже отмокает в молоке, пока Арс выжидает время до оговоренного с Антоном момента звонка. Он не заметил даже, как какие-то маленькие вещи вошли в привычку его жизни: утром смотреть мультики под заливистый смех по ту сторону связи, чуть позже встречать Антона в холле и, перебрасываясь шутками и новостями, словно не они час назад уже все обсудили по телефону, идти в сторону аудитории, на обеденном перерыве бежать до ближайшей кофейни, потому что Антон умрет без булочки с маком, а Арсений без среднего рафа с малиновым сиропом, а вечером переписываться до уставших от тапанья по экрану пальцев и до кричащих о поздней ночи часов — все это стало настолько привычным и обыденным, что Арсений уже не представляет, как он вообще без этого раньше жил. И без Шаста он себя уже не представляет — это лопоухое чудовище ворвалось в его жизнь ураганом, смывая ее с привычного течения и задавая свое русло. Он просачивался во все сферы, медленно захватывая центр его внимания, и в какой-то момент Арс понял, что что бы он ни делал и о чем бы ни думал — все так или иначе сводится к Антону. С одной стороны, это пугает безумно — так к кому-то привязаться и настолько впустить человека в свою жизнь, что куда ни глянь, его везде ждут зеленые глаза и очаровательные кудряшки. Антон стал константой и очень быстро залез прямо в душу, шаг за шагом сдернув все оболочки и пробравшись Арсению в самое сердце, словно там было местечко, приготовленное специально для него. И страшно становится безмерно, что вот сейчас он здесь, а потом уйдет, оставив после себя только пустоту. А с другой стороны, Антон — лучшее, что с ним случилось за долгое время. Поглощенный учебой, олимпиадами, экзаменами Арсений, кажется, забыл совсем, что бывает такая простая жизнь: долгие прогулки ради самой прогулки, а не ради того, чтобы куда-то дойти, просмотр фильмов ради удовольствия, а не документалок ради знаний, и просто тонны спокойствия и нерасторопности, которые излучает Антон. Он как глоток свежего воздуха в череде занятых будней, и Арсений, каждый раз смотря на него, видит перед собой чуть ли не чудо света — настолько Антон невероятный. Когда часы, висящие над столом, показывают нужное время, Арс тянется к телефону с такой прытью и скоростью, что чуть не сносит на своем пути тарелку с едой. Гудки раздаются непривычно долго, что странно для их обычного утреннего ритуала, и Арсений невольно хмурится, вспоминая вчерашнее напряженное состояние Антона под конец дня, начиная восстанавливать вечер по кусочкам в попытке выяснить, что не так. За практически три недели, что они созваниваются по утрам, Антон еще ни разу не проигнорировал вызов, а за практически два месяца, что они общаются, тот вообще всегда на связи и бежит отвечать Арсу на любое сообщение через секунду после отправки, словно не выходит из их диалога никогда. Когда спустя пять минут безуспешных попыток дозвониться до Антона Арс понимает, что тот не возьмет, внутри все противно сжимается от беспокойства. Вряд ли, конечно, произошло что-то серьезное, и, мысленно промотав все, что произошло вчера, Арсений приходит к выводу, что и он ни в чем не виноват, но тревожности это осознание не уменьшает и не помогает от нее избавиться абсолютно.

Вы

Напиши, как увидишь.

Он пишет сообщение, закрывая на ноутбуке вкладку с мультиком, понимая, что смотреть его в одиночестве уже не так прикольно, как раньше, и идет собираться, нервно поглядывая в сторону экрана телефона в ожидании сообщения. Только спустя минут тридцать экран вспыхивает уведомлением, а у Арсения внутри, по ощущениям, ослабляются стальные тросы, и он смеется, читая все приходящие смски. Шаст бляяяяяяяя не поверишь, я все просрал ой да бля проспал пиздец какой а Арсений хихикает с опечаток Антона, потому что может себе позволить смеяться над таким, и удивляется тому, что тот не пользуется функцией исправления отправленного, чтобы не оставлять проебы в истории — сам он только так и делает. Шаст ты же не смотрел серию без меня? ты не мог так со мной поступить!

Вы

Конечно, не мог!

Ничего я не смотрел.

Завтра посмотрим?

Он пишет это и улыбается, чувствуя легкость и осознавая, что абсолютно зря накрутил себя до такого состояния — он действительно ни в чем не виноват и с Антоном все хорошо — но это не умаляет его любопытство, как так получилось, что настолько ненавидящий опаздывать человек, как Антон, который всегда ждет Арсения в холле вуза какое-то время, и это при том, что сам Арс приезжает за пятнадцать минут до пары, смог проспать. Шаст да можем хоть сейчас глянуть я быстро соберусь Осознание того, что Антону не меньше него важны какие-то их совместные приколы и ради них он готов пожертвовать своими любимыми размеренными сборами, умиляет и заставляет Арсения расплыться в абсолютно неконтролируемой счастливой улыбке, и он уже почти готов схватить ноут и открыть вкладку обратно, но часы подсказывают ему, что у Антона просто нет этих двадцати минут на серию, если он не хочет — а он точно не хочет — опоздать, поэтому немного грустно, но все же честно, как и поступают друзья, Арсений пишет:

Вы

Давай завтра, Флеш.

Иначе опоздаешь — тебе ехать явно дольше,

чем мне.

Шаст договор обещаю завтра не просыпать

Вы

Крупу?

Удержаться не получается — радость и веселье переполняют его настолько, что если бы эти чувства были жидкостями, они давно бы уже потекли через уши и нос — так много их сейчас в Арсении. Шаст арсеееееений И представление того, с каким лицом это писал Антон — обязательно закатанные глаза, но мягкая улыбка, приготовленная только для его нюансов — заставляет тепло разлиться где-то за ребрами. Вот так — удивительно хорошо. *** — Нам нужно придумать какое-то крутое приветствие, — Арсений огорошивает этой мыслью Антона, стоит им только встретиться у выхода из метро. И это даже не спонтанное решение — идея сидит в нем с тех пор, как Арс решил устроить пересмотр всех фильмов с Линдси Лохан — потому что «Дрянные девчонки» — это классика, а где «Дрянные девчонки», там и все остальное, — и увидев этот шедевр приветствия в «Ловушке для родителей», он не смог сопротивляться заполнившим его мыслям. Они решили встретиться сегодня после учебы, предварительно заехав домой, чтобы переодеться и кинуть ненужные вещи, а потом пересечься уже в центре города, чтобы бессмысленно шататься по улицам, наслаждаясь красотой осеннего Питера, и Арсений решил, что сегодня начнет претворять свой план в жизнь, потому что это звучит забавно и, как он надеется, выглядеть будет также. — Типа вулканского? — Антон выгибает вопросительно бровь, и в его глазах отчетливо читается «скажи, что ты шутишь», но Арсений не шутит, он абсолютно серьезен и пойдет до конца. — Не недооценивай меня, это слишком просто! — А обнимашек тебе недостаточно? — обреченность в голосе Антона звучит комично, и Арсений еле сдерживается, чтобы не смеяться над его недовольным выражением лица, зная, что тот сопротивляется просто ради самого процесса сопротивления, что Арс находит очень забавным. На самом деле, он чувствует себя невероятно довольным от осознания того, что Антон, как бы он не бухтел и не делал вид, что смертельно оскорблен его предложениями, всегда готов вписаться в любую авантюру и предложить еще своих идей сверху, потому что он на самом деле за любой кипиш, особенно, если его предлагает сам Арсений — и это отчего-то заставляет чувствовать себя важным и особенным. — Почему мы не можем включить в сам процесс обнимашки? — задает встречный вопрос Арс, чувствуя, что близок к цели. — Резонно, — подмечает Антон и, зажмуриваясь, качает головой. — Ладно, хорошо, — Арсений довольно улыбается, — у тебя уже есть варианты того, что ты хочешь? — Не то, чтобы прям много, — улыбка меняется на лукавую, — но что-то есть… — Показывай уже, чудовище. Они как раз доходят до Александровского сада и, располагаясь на газоне, начинают дурачиться, как дети, пока Арсений пытается научить Антона замысловатому приветствию: — Нет, да вверх руку, да Антон, — он смеется, падая головой на Антоново плечо. — Ну не могу я это запомнить, — и голос у Антона теплый-теплый, он утыкается в макушку Арса носом, водя им по волосам, пока сердце Арсения ускоряет свой ритм, и внутри все тает, словно снег на солнце. — Давай еще раз попробуем? Антон смотрит недоверчиво, не надеясь даже на успех затеи — Арсений поражается, как его память вмещает тонны ненужной информации про мемы от кандибобера до надо подумать, а пару простейших движений запомнить не в состоянии. Но он честно пытается, старается даже больше, чем за предыдущие попытки и, в итоге, когда запоминает все движения практически до конца, то улыбается так ярко, как не светят даже гирлянды на новогодней елке. — Здесь так, левой, потом перехват, ага, и теперь обнимашки, — говорит Арсений, делая финальные жесты, и влетает в доверчиво распахнутые руки Антона. Антон прижимает его ближе, сцепляя ладони на спине и вжимая в себя сильнее, чтобы никакого пространства между ними не осталось. Арс привычно утыкается носом в чужую шею, скрещивая руки на чужом затылке, пальцами забираясь в кудряшки, которые ощущаются мягче, чем он думал. Он накручивает русые волосы на пальцы, делая вдох — от Антона пахнет улицей, стиральным порошком и самим Антоном, тем самым запахом, который не похож ни на один другой — Арс вжимается плотнее, не планируя отпускать его никуда ближайшую вечность. Он чувствует движение чужой ладони в мягком поглаживающем жесте на спине в районе лопаток и расплывается лужей нежности к этому моменту и к Антону, что так правильно и так невероятно прекрасно держит его в своих руках. Арсений чувствует так много всего одновременно, и это сбивает с толку, но на свете еще нет вещи, которая смогла бы заставить его расцепить руки, поэтому он засовывает мысли подальше, обещая подумать об этом позже, а сам старается вобрать в себя как можно больше от этого мгновения, зная, что вот так, как сейчас больше не будет никогда — так нежно, трепетно и доверительно — и от этого сердце сжимается в тугой комок. Спустя каких-то пять минут по ощущениям, Антон похлопывает его по спине и опускает руки, а Арс скулить побитой собакой готов от разочарования, что этот момент закончился. Он закусывает губу, чтобы не стонать в голос, и опускает взгляд в пол, чтобы по нему нельзя было ничего прочитать — он для Антона все равно что открытая книга, тот слишком хорошо его узнал и сразу поймет, что что-то не так, пусть Арсений и сам пока не понимает, что именно. Арсений глаз не поднимает, а Антон ничего не говорит — и это ощущается чем-то странным и неправильным, раньше между ними не было такого гнетущего молчания, когда ты понимаешь, что кому-то из вас надо что-то сказать, но просто как будто нечего. Арс уже почти открывает рот, чтобы предложить хотя бы просто пройтись по улицам, как они планировали изначально, но чужие бегающие по толстовке в районе ребер пальцы заставляют захлопнуть рот и начать некрасиво, словно конвульсивно, изгибаться, чтобы избежать неприятных щекочущих ощущений. Арсений даже не пытается сдерживаться и смеется в голос, периодически выкрикивая имя Антона, надеясь образумить того, чтобы он остановился, но он даже не думает, только проворнее начинает двигать пальцами, захватывая все большие участки тела, и смеется ярко и громко над чужими попытками изобразить змею, чтобы избежать щекотки. — Анто-о-он, хва… хва… хва-атит, — Арсений выдавливает сквозь смех, почти сползая на землю от чужих загребущих ладоней, что следуют за ним, не желая уступать. — Да я сдаюсь, сдаюсь, ха-ха, прекрати, ха… — То-то же, теперь ты смеешься, — и сияет почти от того, что достиг своей цели. — Смеюсь, — улыбается ему в ответ Арсений, думая, что задвинет все переживания на когда-нибудь потом, а сейчас возьмет все от времени, проведенного с Антоном. Он поднимается с земли, придирчиво осматривая чистые, только вытащенные из шкафа джинсы на предмет грязи и удовлетворившись осмотром, хоть и отряхнув для вида, спрашивает: — В Мак? — В Мак! — ни секунды не сомневаясь поддерживает Антон — идеальное совпадение интересов. *** — У тебя айфон? — голос Варнавы врывается в сознание Арсения, когда он выполняет долг настоящего друга — стоит и сторожит чужой рюкзак, пока Антон в туалете. — Ага, — согласно кивает головой Арсений, залезая в карман за телефоном. — У меня есть фотки с тобой с выезда некоторые, я не знала, как ты отнесешься к тому, чтобы кинуть их в общую беседу, поэтому… — она закусывает губу, словно мнется и не знает, что сказать дальше, а потом резко встряхивает волосами, возвращая былую уверенность и ярко улыбается. — Давай по эйр-дропу перешлю? — Давай, спасибо! Арс-два-три, если там много других доступных айфонов. Катя заходит в галерею и быстро начинает выбирать фотографии для отправки, пока Арсений думает, неужели он правда выглядит таким злобным со стороны, что может начать возмущаться из-за фотографий, отправленных в общую беседу? Что вообще заставило людей сложить такой его образ в голове? — Все! Готово! — говорит Варнава и, подмигнув, уносится по коридору в сторону нужной аудитории. — Спасибо! — Арсений кричит вслед, надеясь, что она все-таки слышит. Однако, стоит ему открыть первую из присланных фотографий, как он замирает, во все глаза разглядывая изображение, и понимает, почему Катя решила не отправлять их в общую беседу. На фото он сидит, положив голову на плечо Антона, пока тот, склонив голову, смотрит на него с мягкой улыбкой на лице — они здесь такие уютные и расслабленные, и внутри Арсения разливается нежность к этой фотографии и к ним, изображенным на ней. Он пролистывает дальше и видит себя, висящего на шее Антона, который уткнулся носом ему в волосы — Арсений и не представлял, как они выглядят со стороны — столько нежности в них таится на этих фото. Он удивляется тому, сколько кадров с ними поймала Катя, будто они приклеенные к друг другу весь выезд провели, не отходя один от другого ни на шаг, и хочет завесить этими фотографиями всю пробковую доску, что стоит в его комнате на столе — давно пора обновить там картинки. Арсений залипает, рассматривая очередную фотку — ее они в отличие от остальных попросили сделать — где они стоят на берегу залива: солнце скрывается за горизонтом, окрашивая небо на фоне в ярко-красный цвет, который отражается от воды, придавая ей зловещий вид, они строят друг другу рожицы, но на лицах обоих видны следы недавнего смеха — Арсений чуть не упал, запнувшись о корягу, пока пытался встать в придуманную позу — и держат друг друга за руки — этот жест задумывался, как битва титанов, но его пальцы так ласково держат Антонову ладошку, что духа драки не ощущается, а только интимность этого момента льется через экран Арсению навстречу и поселяется в сердце, пуская свои корни. Он разглядывает мельчайшие детали: от маленьких мимических морщинок на лице до прелестных кучеряшек чужой челки — и видит Антона, такого привычного уже Антона, словно другими глазами: он невероятный вообще-то — невероятно смешной, невероятно милый, невероятно красивый даже — для Арса так вообще самый красивый. Время, кажется, замирает на мгновение, и именно в этот самый момент Арсений, будто в дурацком фильме, осознает всю глубину своих чувств к Антону и понимает причины всех своих задвигов, происходящих в последнее время: от тающего от нежности сердца во время объятий до невыносимой, хватающей за горло тревожности, когда Антон не берет трубку. Он смотрит на экран телефона, но будто не видит того, что там изображено, глаза затягивает пеленой, а внутри все сжимается от осознания и следующего за ним шока — что ему со всем этим делать? Что будет, если кто-то узнает? Что будет, если Антон узнает? Он чувствует, как злые слезы отчаяния и бессилия собираются в уголках глаз, и прикусывает нижнюю губу, чтобы не дать им пролиться. Он все испортит, если уже не. Как вообще это произошло? Арсений раньше никогда не замечал за собой влечения к своему полу, хотя стоит признать, что раньше он в целом никого в романтическом плане не рассматривал, поглощенный учебой и дополнительными занятиями. Но всегда в своей жизни он был уверен, что найдет себе девушку, построит семью, как в типичном романтическом фильме и все будет хорошо. А что делать с внезапной влюбленностью в парня? В своего друга? В Антона в конце концов? Дыхание застревает в горле, и Арсений не может сделать вдох. По ощущениям вся кровь отливает от тела и просачивается в пол, иначе почему вдруг во всем теле ощущается такая слабость, что руку не поднять? Ему очень плохо, голова кружится, и Арс оседает на подоконник — хорошо хоть они широкие, можно не бояться упасть — проталкивая воздух в легкие маленькими порциями в попытке успокоиться. Все звуки вокруг смешиваются в один протяжный раздражающий гул, а перед глазами мелькают белые пятна и не видно, кто проходит рядом. Он закрывает глаза, прислоняясь головой к холодной стене сбоку, начинает дышать медленнее, вдыхая чуть больше воздуха, и чувствует, как это адское состояние нехотя его отпускает. Он слышит взволнованный голос Антона где-то на периферии сознания и с трудом поднимает веки, которые, по ощущениям, весят тонну, если не больше. — Арс! Арс! Ты в порядке? Все хорошо? — Антон не может перестать тараторить, видимо, съедаемый волнением, и Арсений способен только догадываться, сколько он увидел и как это выглядело со стороны. — Да, — сипит Арсений, не до конца вернув себе контроль над телом. — Все хорошо. — Это не выглядит, будто все хорошо, — Антон выгибает бровь, придавая лицу максимально скептичное выражение, и Арс пытается придумать, что бы ему такое сказать, чтобы Антон поверил и не стал копать глубже. — Голова закружилась — в аудитории душно было очень, и я как-то сюда дошел, а потом… вот… — выходит даже почти правдоподобно, в кабинете и правда было душновато. — Точно все хорошо? — Арсений кивает головой, пусть каждое движение и дается с трудом. — У нас еще пятнадцать минут перерыва, пошли на улицу, воздухом подышишь? — Антон берет его за предплечья, стаскивая с подоконника и притягивая к себе. Арсений не сопротивляется — может, на улице правда станет легче? Он опирается на Антона, подставившего свое тело в качестве опоры и, еле передвигая ноги, плетется за ним на улицу. Там сейчас должно быть холодно — ноябрь приближается, хоть и не единого намека на снег не видно, и Арсений надеется, что почти зимний холод прочистит его мысли и спасет от той пропасти, куда он по неосторожности свалился. Антон сажает его на скамейку и стоит рядом, а Арсений внимательно разглядывает чужое лицо: поджатые губы, нахмуренный лоб и тонна беспокойства в красивых зеленых глазах, что осматривают каждый миллиметр тела Арсения, словно он снова сейчас впадет в это состояние. — Я правда в порядке, — решает уточнить Арс, наконец взяв под контроль свой голос. — Надеюсь на это, ты меня очень напугал, — он звучит так жалобно, что будь в Арсении чуть больше сил, он бы вскочил и притянул бы Антона в свои объятия, поглаживая по спине, чтобы успокоить. — Я не хотел… — Арс, не извиняйся, ты чего? Я знаю, что ты не специально! — он снова тараторит, и Арсений умиляется этой его привычке. — Просто… если в следующий раз тебе вдруг будет плохо, ты… ну, говори об этом, хорошо? Не надо оставаться в коридоре одному, я же могу помочь, хотя бы до медиков там отвести или вот… на улицу… И откуда он такой хороший? Внутри Арсения все ревет, и он снова начинает дышать глубже, чтобы не впадать в это состояние опять — хотя бы не сейчас. Он решает оставить рефлексию до того момента, пока не вернется домой — так же можно? Нужно только постараться не думать лишний раз о том, какой Антон замечательный — это же не должно быть сложно, да? Арсений себя убеждает, что да, в этом сложного ничего нет, и в поступке Антона тоже — все друзья помогают друг другу, это нормально, так и должно быть, в этом нет ничего такого. И Арсений себе что-то надумал, а так все хорошо, просто надо немного отдохнуть и подумать чуть позже об этом снова — он явно придет к другим выводам, а сейчас это просто эмоции, фотографии уж очень красивые, да. Он улыбается Антону и кивает головой, обещая в следующий раз сразу говорить о своем состоянии, а тот выдыхает облегченно, но все равно остается собранным и серьезным, будто ожидает подвоха в любой момент. — Пойдем на матанализ? У нас всего пять минут осталось, — говорит Арсений, глядя на время на экране смартфона. — Сам дойти сможешь? — Антон пробегает по нему взглядом, словно сканер: что он видит — непонятно, но вроде результат его удовлетворяет, так что он просто смотрит Арсению в глаза в ожидании ответа. — Да, я же сказал, что в порядке, — Арсений привычным жестом закатывает глаза и хватает свою сумку со скамейки, понимая, что не заметил даже, что Шаст ее забрал. — Отлично, тогда погнали! — радостно говорит он, внимательно наблюдая за каждым шагом Арсения. — У нас же сегодня не будет никакой работы, да ведь? — Нет, не должно, — мысленно вспоминая расписание занятий на эту неделю, говорит Арсений. — Вообще шикардос! А то мне потраченных нервных клеток хватило, а они же не восстанавливаются, да и я еще слишком молод, чтобы их всех лишаться! — шутливо произносит Антон, возвращаясь в свое обычное состояние, в котором от волнения не остается ни следа. — Ты же знаешь, что это миф? — решает уточнить Арсений. — Честно говоря, нет, но я и не сказать, что хотел узнать. Кто-то придумал способ их восстановить? — с искренним интересом спрашивает Антон. Пока они идут до аудитории, Арсений проводит маленькую лекцию по регенерации нервных клеток, внутренне обещая себе дома сесть и разобраться со своими мыслями, и пытается убедить себя, что все в порядке и ничего нового не происходит, прекрасно понимая, что, впервые в своей жизни, он сам себе лжет. *** Обещать — легко. Сделать — очень сложно. Придя домой, Арсений занимается чем угодно, лишь бы не думать о важных вещах: он убирается в комнате, делает домашку на неделю вперед, помогает маме с готовкой, хотя его навыки ощутимо оставляют желать лучшего — в общем, делает все, что угодно, кроме нужного. Но долго бегать от себя не получается, и, поняв, что все, что мог, он сделал, а откладывать больше не имеет смысла, Арс берет телефон в руки. Он сидит около двадцати минут перед открытой на экране телефона фотографией, бессмысленно таращась в экран, сейчас уже не чувствуя той тревожности, что охватила все его тело днем, стоило только увидеть это фото, но ощущая тупую ноющую боль внутри от осознания, что ничего ему не показалось: сердце так же екает, а дыхание сбивается при взгляде на него самого — такого счастливого, довольного и расслабленного рядом с Антоном, не говоря уже о том, как оно сбивается при взгляде на самого Антона — такого прекрасного в своем веселье и хорошем настроении. Он водит взглядом из угла в угол фотографии, от одного лица к другому, вглядывается в их сцепленные руки и не понимает. Мама шумит посудой на кухне, и этот звук успокаивает, возвращая в реальность и не позволяя сорваться в отчаяние, пальцы свободной руки сжимаются в кулак, и ногти впиваются в нежную кожу тем сильнее, чем дольше Арсений рассматривает свое выражение лица: он такой радостный, каким давно себя не видел в зеркало, и сквозь смех и улыбку видно, как его переполняет нежность к Антону. Он вспоминает свои чувства и эмоции, когда находится с ним рядом, и думает, был он настолько слеп все это время или же настолько глуп? И самое главное — как теперь быть? Ему хочется кричать, плакать, смеяться — все одновременно. Он боится своих чувств, того, что они значат, того нового, что они могут принести в его жизнь. В голове сами собой всплывают бесконечные вопросы. Что скажут родители, если узнают? У них вроде хорошие отношения, и мама, и отец стараются его поддерживать как умеют, но вряд ли границы их понимания простираются так далеко — и если отец не смог смириться с его желанием поступить в театральный и настоял на экономе, то вряд ли он поймет его влюбленность в парня, как ни будет стараться. Что скажет Антон? Его реакция пугает отчего-то больше — то ли потому что он непосредственный участник событий, то ли потому что его мнение за то время, что они так близко общаются, успело стать невероятно важным — и Арсений не хочет разбираться, является ли это следствием всего. А он сам? Как ему быть со всем этим? Он никогда не думал, что сможет влюбиться в парня, а теперь, когда это уже произошло, он не понимает, как ему быть — и мало того, что это парень, это Антон! Как вообще выбираться из этой ситуации? От отчаяния, хватающего за душу, хочется скулить невыносимо громко, он перелистывает фотографии одну за другой, вглядываясь в каждую, и не понимает одного — почему? Он боится, ему страшно, начинает тошнить. Арсений пытается разложить свои мысли в голове по полочкам, но то ли полочки сломаны, то ли мысли постоянно выскакивают из эфемерных рук, потому что в голове они носятся неудержимым роем и постепенно перерастают в протяжный гул, давящий на сознание бетонной плитой. Арсений хочет понять, что его пугает больше — факт влюбленности в парня или же осознание того, что этот парень — его Шаст, но ничего не получается, он чувствует беспомощность. Телефон разрывается от уведомлений уже минут пятнадцать, и Арсений знает, кто ему пишет, но что ему говорить он понятия не имеет — хочется только исчезнуть, чтобы с этим никогда не пришлось разбираться. Арс не тянется к иконке мессенджера, не бежит отвечать на сообщения спустя секунду, потому что ему нечего сказать — он для себя-то слова найти не может, а для него? Пытаясь не поддаваться панике и делая медленные вдохи, чтобы сдержать накатывающие слезы, он все же возвращается к началу и думает: будь это не Антон — что бы он ощущал? Было бы ему проще принять свои чувства в таком случае? Он представляет парня из параллельной группы на месте Антона, мысленно заменяет им Антона на совместных фотографиях и понимает, что смятения, подобного тому, что держит его в напряжении уже несколько часов, не чувствует — его не пугает влюбленность в парня как таковая, хотя и страшно подумать о реакции людей, но и он не дурак, чтобы трубить об этом всем вокруг. Однако стоит снова подумать об Антоне, как противный комок подступает к горлу, а дышать становится в разы тяжелее. Почему именно на него Арсений реагирует так? Или реальность просто ощущается настолько тяжелее в сравнении с представлением чего-то или кого-то несуществующего? Когда его отпустит? Отпустит ли вообще? Что для этого нужно сделать? В голове всплывает мысль разорвать все связи с Шастом, но он тут же ее отметает — не общаться с Антоном он уже не сможет, несмотря на то, что это решило бы его самую большую проблему — неправильные чувства к неправильному человеку. Хотя Антон вообще-то замечательный и ничего неправильного в нем нет, а за такие мысли Арсению хочется надавать себе по голове. Но принять изменившиеся чувства ему тяжело, а как с ними жить он пока совсем не понимает. Сможет ли он общаться с Антоном как раньше, не думая постоянно о том, что Шаст все узнает? Эта мысль пролетает стремительно, но Арсений успевает схватить ее за кончик хвоста и, кажется, находит ответ на мучающий его вопрос, что же именно его так пугает, что он уже который час не может взять свои эмоции под контроль. Он понимает, что ответ безумно прост, но вот найти решение проблемы самостоятельно у него не получится, как он ни будет пытаться — Арсений невероятно боится, что Антон все узнает, и он сам из-за нового знания станет ему противен и не нужен. Он успел слишком сильно привязаться к этому дурашливому взрослому дяде Степе с душой ребенка и шилом в одном месте — он яркий как палитра, заполненная красками до краев, и раскрашивает жизнь Арсения в разные цвета, сам о том не зная, — и что делать, если он вдруг исчезнет из его жизни — непонятно. Потерять Антона страшно — Арсений очень неохотно привязывается к людям, но привязавшись уже не может легко отвязаться. И не то чтобы он считает Шаста мудаком, но они ни разу не обсуждали отношение другого к вопросам ЛГБТ-сообщества, и одно дело принимать кого-то со стороны, но влюбленного в тебя же самого парня? Друга? Его реакция страшит, и все внутри сжимается, стоит только представить холодный взгляд прежде всегда теплых зеленых глаз. Как Антон отнесется, если узнает? Даже не про влюбленность, а просто про то, что Арсений, кажется, не совсем гетеро? Сможет Антон это принять или закроется от него навсегда? Голова уже болит от постоянного напряжения, а Арсений так и не может понять, что ему теперь делать. Он залезает под одеяло, сворачиваясь там в клубочек, чтобы спрятаться как в детстве в домике из пледов, надеясь, что проблемы его тут не достанут, и, закусывая уголок подушки, чувствует, как слезы льются из глаз — он не должен всего этого чувствовать, это так неправильно, и так не нужно, ни одному из них. Антон замечательный друг и невероятно прекрасный человек — поддерживающий, понимающий, просто восхитительный — неудивительно, что сердце Арсения, не знавшее такой ласки никогда, к нему как магнитом притянуло, но неужели невозможно было просто считать его замечательным и дальше, не впуская в свою жизнь так глубоко? Почему это происходит с ними? Вопросы вертятся в сознании Арсения, не давая ему спокойствия ни на секунду. Слезы впитываются в наволочку, оставляя маленькие лужицы на темной ткани, а всхлипы, вырывающиеся из его горла, не позволяют нормально вдохнуть — кажется, что кислород в легких вот-вот кончится. Он лежит, жмуря глаза и впиваясь пальцами себе в бедро, пытаясь физическими ощущениями вытеснить внутреннюю боль, однако это не работает, как бы сильно он не сжимал нежную кожу. Спустя продолжительное время бесконтрольных рыданий Арсений начинает успокаиваться, соленые дорожки застывают на щеках белыми полосками, глаза болят, а веки чувствуются набухшими валиками, но несмотря на это неожиданно становится ощутимо легче, словно этот выброс эмоций был нужен, чтобы активировать внутренние ресурсы мозга и заставить его мыслить рационально. Арсений чертит пальцем на одеяльной верхушке своего импровизированного домика какие-то загогулины, варясь в чувствах, и снова думает. Он пытается мыслить трезво, не позволяя эмоциям брать над собой верх и вновь топить его в этой беспросветной бездне, где все ощущается на порядок хуже, чем есть на самом деле. В целом, ничего страшного же не произошло — о скольких влюбленностях в себя предметы воздыхания даже не знают? И Арсений сможет сделать так, чтобы об этом никто не узнал — стоит просто вести себя чуть сдержанней, попробовать откатиться в самое начало их общения и дело в шляпе. Однажды, его чувства все равно пройдут, а Шаст так ничего и не узнает и все станет, как раньше — в конце концов Арсений собирался поступать в театральный, разве не сможет он сыграть такую маленькую роль? А со своими чувствами он сможет разобраться — чуть меньше мыслей, чуть больше собранности и сдержанности. В конце концов, осознание — первый шаг на пути к решению проблемы, а раз осознание уже пришло, хоть и далось болью и слезами, дальше должно стать легче и проще. Во всяком случае, Арс на это надеется. Он вылезает из одеяльного кокона, полный решимости сделать так, чтобы все стало как раньше — не зацикливаться, не думать о своих чувствах к Антону и самом Антоне каждую секунду своего времени и просто плыть по течению, надеясь, что волны принесут его в хорошее место. Выдавливая из себя улыбку, Арсений все же решается напечатать фотографии и повесить их на доску, потому что, несмотря на внезапное открытие, его дружба с Шастом все еще является важной, нужной и необходимой и эти фото в любом случае будут радовать его — видеть их обоих веселыми дорогого стоит для Арса, видеть веселого Антона — дороже вдвое. И Арсений по натуре оптимист — он верит, что все будет хорошо. Не зря же Андрей Данилко так часто об этом говорил в своей песне? *** Эти выходные даются трудно. Арсений загоняется раз в десять чаще, чем обычно и также легко остывает. То он снимает все фотографии с доски и прячет их в дальний ящик, то вынимает и вешает обратно, потому что фотографии ни в чем не виноваты; он решает не подходить больше к Шасту ближе, чем на метр, и тут же думает, насколько крепко обнимет его при встрече; он пытается придумать миллион способов скрыть свои чувства от Антона, а потом сидит и залипает на его аватарку в телеграме, полный нежности к чужой улыбке. Его штормит и шатает из крайности в крайность, и к понедельнику он ощущает себя абсолютно разбитым и недовольным тем, что продуктивность его мыслительной деятельности оказалась абсолютно непродуктивна в вопросах чувств и эмоций. В итоге, Арсений задается целью сделать так, чтобы никто ничего не понял, только больше убеждая всех вокруг, что что-то все-таки происходит. Хотя всех вокруг — это не то слово, Антон — вот то слово. Он сразу понимает, что что-то не так и это объяснимо — Арсений куда реже отвечает на сообщения, а он, наоборот, только чаще ими забрасывает, все больше спрашивая, что происходит и не проебался ли он где? Арс не знает, что на это отвечать, врет, что готовится к контрольным, убеждая Антона, что все в порядке и просто замечательно, внутренне радуясь как ребенок каждому новому сообщению, и очень по-взрослому страшась писать ответ, раз десять проверяя его перед отправкой, чтобы убедиться, что ничего лишнего он не написал — доверия себе больше нет. Антон вроде верит, но при встрече настороженно рассматривает Арсения, словно ожидает от него подвоха. Арсений и сам от себя подвоха ожидает, но не того, который случается в итоге. Он настолько оказывается рад увидеть Антона спустя выходные без него, с этими проблемами, непонятными чувствами и собственными загонами, что в момент, когда его голубые глаза сталкиваются с чужими зелеными, Арсений ни о чем не способен думать; он просто идет навстречу Антону и, забивая на собственноручно придуманное приветствие, со всего размаху влетает в Антона, обвивая руки вокруг его плеч и вжимаясь носом куда-то в шею, вдыхая знакомый запах — в его объятиях дышать становится легче. Антон, чуть медля, кажется, удивленный внезапным порывом Арсения, спустя пару секунд обнимает его в ответ, укладывая руки в область поясницы, кончиками пальцев поглаживая спину сквозь ткань пиджака — с костюмами Арсений не расстанется, даже когда на улице грянет мороз. В этот момент Арсу все кажется таким неважным: ни его истерики два дня подряд, ни собственные мысли о неправильности чувств к этому человеку, ни желание дистанцироваться, чтобы чувства прошли — все это в один момент растворяется где-то за горизонтом сознания, оставляя только теплые руки, что так правильно ощущаются сомкнутыми вокруг него, родной уже запах древесины и стирального порошка с морозной свежестью, исходящий от одежды Антона, и самого Антона, которого можно обнять только поднявшись на носочки — и это так привычно и так правильно, что все, о чем он думал, осыпается пеплом к их ногам. В этой самой точке, в этом моменте, Арсений вдруг понимает, что все его мысли, будто Антон сможет его оставить, узнав обо всем — такая глупость. Как он — человек, который буквально согласен на все, что бы ни предложил Арсений, на любую глупость и сомнительную идею, человек, который пишет ему конспекты во время болезни, хотя на парах предпочитает сидеть в тиктоке, человек, что периодически показывает смешные ролики Арсению прямо во время лекций, зная, что это приложение у него даже не скачано, человек, что так мягко прижимает его сейчас к себе, сможет просто так от него отказаться? Чем Арсений думал, когда решил, что сможет отказаться от Антона сам? Отпуская Антона из своих объятий, он испытывает невероятное облегчение, ощущая, как тиски, что держали его в напряжении несколько дней, вдруг ослабляют свою силу, позволяя Арсению сделать нормальный глубокий вдох впервые за эти выходные. Он улыбается ярко и, видя такую же улыбку на губах напротив, смущенно опускает глаза в пол, внезапно стесняясь своего порыва. Арсений не дурак, он понимает, что эти объятия — не панацея и не решение проблемы, но ему легче и дальше будет еще легче, хоть и наверняка еще не раз тревожные мысли одолеют его сознание. Сейчас он понимает, что у этой тревоги оснований нет, и с каждым днем ему будет проще, а когда чувства к Антону совсем пройдут — тогда станет просто замечательно: от этих мыслей Арсений улыбается сильнее и слегка краснеет, улавливая еле слышный шепот: — Я скучал… Арс поднимает взгляд и видит, что Антон также смотрит себе под ноги, ковыряя носком кроссовка бетонный пол, очевидно смущаясь. — Я тоже, очень, — он абсолютно не контролирует, что произносит его рот и в первое мгновение пугается — не слишком ли много он себе позволил? — но потом понимает, что по сути просто ответил на признание Антона, а значит ничего страшного не произошло, он все еще себя не выдал, и расслабляется. — Я надеюсь эти два дня подготовки прошли не зря? — Шаст выглядит уязвленным котенком, переживающим, что хозяин выкинет его на улицу, и все внутри Арсения рвется к нему, убедить, что это не так, что все хорошо, он важен и нужен. Арсений ощущает вину, что заставил Антона так себя почувствовать. — Уверен, еще чуть-чуть и я сам смогу читать лекции студентам, — он говорит это максимально радостным тоном, заглядывая Антону в глаза, мысленно умоляя его поверить, что все хорошо. — Не хочешь сегодня сразу после пар куда-нибудь пойти? Они же и раньше ходили гулять, верно? В этом же ничего такого? Арсений все еще ведет себя, как друг, да? — Я с удовольствием! — Арс видит, как внутри зеленых глаз разливается радость, и думает, что ради этого взгляда готов сколько угодно отступать от своих планов, лишь бы больше не видеть этой хмурой складочки на лице. Он видит улыбку на Антоновых губах, и внутри бешено колотится сердце, стремясь выпрыгнуть из грудной клетки навстречу причине своего быстрого стука. Арсений зависает на светящихся глазах, трогательной родинке на кончике носа, чуть пухлых губах и прикусывает кончик языка, чтобы не облизать свои — так они пересохли. — А сейчас, без удовольствия, я предлагаю пойти на пару, — куксится Антон и его мимика настолько забавная, что Арсений не может сдержать смешков — он настоящий мультик, который хочется смотреть вечно. — Прям-таки без удовольствия? — С удовольствием полистаю ленту тиктока, вдруг там что-то интересное… — Мне покажешь? — щурясь, спрашивает Арсений. — Обижаешь! Конечно, да! Антон тащит его в сторону аудитории, пока внутри Арсения разливается совершенно ненужная и абсолютно неконтролируемая нежность — кажется, разлюбить Антона будет чуточку труднее, чем он планировал. *** Дни летят со скоростью света, и календарь висящий на стене неустанно напоминает о том, что сессия близко, поэтому преподаватели срываются на студентов в двадцать раз чаще, а студенты делают в двадцать раз больше заданий. Арсений уже час сидит, погруженный в домашку по бжд и искренне недоумевает, зачем этот предмет вообще нужен — ну вот что полезного он несет, кроме траты времени на кучу ненужных докладов? Очередная писанина дается с трудом, а буквы никак не хотят складываться в слова и выдавать хоть что-то похожее на выбранную тему про перевязки и первую помощь, и даже куча ссылок, открытых в гугле, ни капли не помогает. Все его мысли заняты сегодняшним разговором с Антоном, который предложил завтра прийти к нему домой — нет, повод весомый, у них общий проект по истории экономики, но тот факт, что это квартира Антона, ввергает Арсения в ступор. Когда Арсений соглашался, очарованный чужой яркой улыбкой и блестящим теплым взглядом зеленых глаз, на котором безбожно залип, он абсолютно не думал о том, что в маленьком пространстве Антоновой однушки они будут абсолютно одни, и если Арсений даже при людях позволяет себе липнуть к Шасту, несмотря на собственные себе же данные обещания, то насколько же тяжелее ему будет не залипать на Антоне, когда они останутся настолько близко и настолько в одиночестве? Кажется, что все его попытки сделать все как раньше терпят крах, несравнимый с крахом Византии. И Арсений никогда не думал, что он настолько несдержанный в плане своих эмоций и чувств, но, как оказалось, когда дело касается Антона ни в чем нельзя быть уверенным — даже в том, что ты натурал. Он липнет к Антону как репейник, смеется над его шутками громче, чем всегда, мимолетно касается в любую секунду времени и разве что глазами сердечками не смотрит — хотя и в этом Арсений не может быть уверен, все-таки в зеркало в этот момент он не заглядывает — в общем делает все то, что друг бы делать не стал и, каждый раз ловя себя на этом, обещает перестать, но эти обещания не исполняются вот вообще никак. Но самое поразительное то, что Антон его действия, кажется, поощряет: он сам все чаще заваливается на Арсеньевское плечо во время смеха, улыбается слишком ярко, стоит их глазам пересечься в начале учебного дня, сам смотрит слишком открыто, отчего Арсений смущается и опускает глаза в пол — Антоновы реакции непонятны, но и на не вполне привычное поведение Арсения он никак не реагирует, и Арса начинает потихоньку отпускать. Он все реже начинает одергивать себя от каких-то простых действий в отношении Антона, все крепче прижимать его к себе во время объятий, все легче ему дается знание о своей влюбленности в Антона, и он больше не сходит с ума, стоит только промелькнуть мысли о том, какой тот невероятно прекрасный и как Арсений счастлив, что Шаст есть в его жизни. Но сейчас Арс сидит, словно на колючих еловых иголках, постоянно ерзая и не справляясь с попытками успокоиться — никакие вдохи-выдохи не помогают, хотя он еще не пробовал Т9. От собственной шутки становится легче, но тут же в голове пролетает мысль, что Антону бы она понравилось, и снова становится тревожно. Он вообще часто думает об Антоне. От очередного залипания в бесконечный текст статьи на PubMed’е его отвлекает звук пришедшего уведомления: Шаст я тут подумал завтра же суббота ты мог бы у меня остаться могли бы фильм какой-нибудь посмотреть И в первый момент Арсению хочется абсолютно несерьезно поджать ноги и раскрутиться на стуле, счастливо смеясь и быстро-быстро тыкая по кнопкам свое согласие, а секундой позже ему хочется сказать Антону никогда больше не думать — и раньше он был уверен, что не сможет такую фразу даже представить, не то что сказать, но, как он уже говорил, когда дело касается Антона ни в чем нельзя быть уверенным. Он пялится в экран телефона, некрасиво разинув рот и высоко подняв брови, думая, что на это ответить, потому что согласиться хочется безумно, вот только внутри все покрывается инеем и холод чувствуется в кончиках пальцев — так ему страшно. Ночевка — это круто, это замечательно на самом деле — весь день провести вместе с Антоном, смеяться, шутить, смотреть вместе фильм и комментировать каждый его момент — это звучит так прекрасно, что чаша весов почти склоняется в сторону согласия, но на другой чаше — бесконечные Арсовы опасения, которые хоть и становятся тише, но все еще не исчезают до конца. Шаст если ты хочешь конечно я не настаиваю Арсений ласково думает, что Антон тот еще тревожный сырочек, и мысль о том, как тот сейчас волнуется, наверняка заламывая свои пальцы, как делает каждый раз, думая о том, согласится ли Арс и не зря ли он это предложил, все-таки склоняет чашу весов в сторону согласия, а со своими загонами Арсений уж как-нибудь постарается разобраться — в конце концов, он не баран.

Вы

Компот?

Он хихикает над глупой шуткой, запоздало думая, что можно было бы пошутить про какой-нибудь алкоголь, но слово не воробей, а две галочки, как сигнал прочитанного сообщения уже занимают свое место. И пока под именем Антона появляется многообещающее «печатает…», Арс действует на опережение и печатает сам.

Вы

Согласен, конечно!

Только фильм чур я выбираю.

Шаст договор Арсений непонимающе смотрит на сообщение, понимая, что это простое слово Антон не мог печать столько времени, и теперь невероятно сильно хочет узнать, что же Антон хотел сказать, пока он сам его глупым образом не спугнул — и, к сожалению, теперь остается только гадать. Он решает, что стоит предупредить родителей, чтобы завтра они его не ждали и не обзванивали морги и больницы в его поисках, потому что позвонить самому Арсению — слишком просто, и поднимается со стула, направляясь в сторону кухни, где мама, по-видимому, что-то готовит: аромат жареной курицы витает по всей квартире, и рот сам наполняется слюной. — Мам… — неловко начинает Арсений, стоя в дверном проеме, глядя на готовящую женщину и стуча пальцами по косяку. — Что такое, солнышко? — она прекращает нарезать морковку и поворачивается к нему, одаривая легкой улыбкой — Арс не может не улыбнуться в ответ. — Я завтра у друга на ночевку останусь, хорошо? — он не хочет звучать вопросительно, потому что прошло уже то время, когда он отпрашивался на прогулки с друзьями, но получается, как получается, и Арсений закусывает губу. — Хорошо, конечно! — мама все так же продолжает улыбаться, и Арсений расслабляется. — У Сережи? Сережа — его лучший друг, и дружат они, сколько себя помнят — вернее тогдашних себя они уже не помнят, но дружат долго — и пусть в последнее время они видятся не так часто, как раньше, но чаще него Арсений видится только с Антоном, и Сережа этим фактом его постоянно стебет, приговаривая, что старый друг лучше новых двух, а тут вообще всего один и как так можно, но знал бы он всю проблему ситуации, так бы не шутил, а помогал бы ему искать решение — Арс уверен. Вот только делиться он пока не готов. — Нет, у Антона, я тебе про него говорил, — это не совсем подходящее слово — Арсений все уши маме прожужжал про нового знакомого, который внезапно ворвался в его жизнь, и только глухой человек в этом доме мог бы не узнать, кто такой Антон, а такие здесь не живут. — А, твой одногруппник? — она дожидается кивка сына и продолжает. — Иди, конечно! Только домашку сделай, — смешливо говорит она, и Арсений не может не закатить глаза: — Ну ма-а-ам! — Шучу же! — она возвращается к нарезанию морковки. — Какие мы серьезные стали! Какие самостоятельные! Арсений, стоя за ее спиной, кривляется, передразнивая последние фразы, и уходит обратно к себе, доделывать домашку, потому что мама так сказала — а мама плохого ему не советовала никогда — и улыбается, думая о том, какая она у него замечательная. Об остальном он подумает позже, когда с докладом будет покончено. *** Арс стоит под дверью Антоновой квартиры и жмет на звонок, шмыгая красным от холода носом — ноябрь ощущается как декабрь, хотя снег еще не лежит, но это Питер — если снег выпадет хотя бы на новый год — это уже будет огромным подарком. Дверь открывается с противным скрипом петель, и на пороге оказывается Антон, одетый в обычную белую футболку и джинсовые шорты, оголяющие длинные, красивые ноги, к которым тут же притягивается, как магнитом, взгляд Арсения: трогательные щиколотки, которые, кажется, можно было бы обхватить одной рукой, словно гипнотизируют его, и Арс очень хочет нежно провести по ним кончиками пальцев — подушечки покалывает, и он прижимает их к ладоням, убеждая себя, что руки просто привыкают к теплу, и с Антоном это никак не связано. — Привет! — радостный голос Антона отвлекает от разглядывания чужих ног, и Арсений поднимает голову, улыбаясь из-под шарфа. Антон стоит в проходе и нежно улыбается, глядя на его красный нос и не давая пройти в квартиру, и Арсений точно не против постоять так еще чуть-чуть, даря друг другу теплые улыбки, и еще немного поразглядывать очень уютного домашнего Антона, тем более он только-только заметил чужие тапочки-крокодилы, пасть которых и является тапкой, и шутки уже крутятся в голове, но он замерз и хочет помыть руки после часа в метро, так что он только вопросительно поднимает бровь, глядя прямо в зеленые глаза, и Антон, встряхивая головой и осознавая их положение, строит виноватое выражение лица и отходит в сторону. Яркий холодный свет ламп ударяет по глазам после непривычно темного освещения в подъезде, и Арсений зажмуривается, стараясь избежать неприятной рези. Он стоит так несколько секунд, а потом осторожно приоткрывает один глаз, оценивая риски, и не может сдержать смешков, когда видит непонимающее выражение на лице Антона — у того забавно сведены брови и губы сложены трубочкой, пока он таращится на Арсения во все глаза. — Светло очень, — поясняет Арсений, разматывая шарф и озираясь по сторонам в поисках крючков для курток. Крючков на стене не находится, зато находится шкаф с зеркалом в полный рост, в которое Арс рассматривает свои красные от мороза коленки в дырках джинсов, пока Антон, отодвигая соседнюю створку, достает из шкафа вешалку и протягивает ее Арсению. — Может хочешь чай? — спрашивает Антон, принимая протянутую куртку и вешая ее в шкаф, и, разворачиваясь, замирает, приоткрывая рот и смотря во все глаза куда-то Арсу в пупок, выглядывающий из-под очень короткого топа — его щеки тут же умилительно краснеют. Арсений широко улыбается, довольный произведенным эффектом. — Сначала я хочу помыть руки! — бодро произносит Арсений, пытаясь угадать, какая из двух дверей в коридоре — нужная. Антон машет рукой в сторону левой, медленно поднимая взгляд в область ключиц, которые виднеются в вырезе топа, и Арсений невольно выпрямляет спину, отводя плечи назад и чуть выгибая шею, а секундой позже сам же смущается своих действий и опускает голову в пол, проскальзывая за дверь в ванную под чужое ошалевшее абсолютно выражение лица. — Что ты делаешь? — шипит на свое отражение в зеркале Арс, стараясь не обращать внимание на разливающееся по телу удовольствие от чужого взгляда в его сторону, и, с какой-то злостью намыливая руки, почти кричит в сторону коридора, — А фруктовый есть? — Несколько видов! — раздается почти неслышный за шумом воды голос из-за двери. — Я пойду чайник пока включу, — чужие тапки только сейчас шуршат по полу — видимо, Антон так и стоял в прихожей, ошарашенный чужими выходками. Арсению же жизненно необходима эта передышка: он впивается в края раковины руками, сжимая ее белые бока, и делает частые вдохи, стараясь утихомирить разбушевавшееся нутро — вода заглушает его неровное дыхание. Дурацкая была идея, правда — не просто прийти в гости, но еще и на ночевку остаться, о чем он думал вообще? Все идет совсем не по плану, и если так продолжится и дальше, то ходить ему с красными щеками весь вечер и на холод уже ничего не спишешь, потому что в квартире парилка жуткая — хотя в таком случае можно, конечно, обосновать все жарой, но это для Антона, а перед собой как оправдаться? А перед собой стыдно. Уже в который раз решить, что ты не дашь ни единого намека на симпатию, решить скрыть свои чувства, чтобы о них никто в мире не узнал, и так откровенно их демонстрировать — залипать на чужой улыбке и голых ногах, открывать шею для лучшего вида и перед собственным шкафом торчать час в поисках самого классного наряда, чтобы красиво было, чтобы Антону понравилось. Арсений не понимает себя — то ему хочется никогда не чувствовать ничего к Антону, то хочется верить, что тот сможет почувствовать что-то в ответ. Его шатает из одного состояния в другое, и что с этим делать он не понимает. Хочется, чтобы с небес спустился какой-нибудь ангелочек и дал ему направляющего в нужную сторону пинка под зад, вот только он не в сказке и даже не в сериале от Нетфликса, чтобы такое произошло, а потому решать свои проблемы придется самому. Хотя сейчас Арсений чувствует, что он зашел в тупик, и карты, где будет отмечен выход из лабиринта, ему никто не оставил. Он грустно улыбается в зеркало, морщась от неприятных мыслей, поселившихся в его мозгах, закрывает кран и, встряхивая руками, чтобы высушить их от воды, мысленно обещает себе ничего не портить сегодня и пытаться, хотя бы немножечко, контролировать себя и свои действия, чтобы все-таки сдержать данное себе слово — совсем не важно, что эти обещания он не сдерживает раз за разом, может хоть сегодня получится. На кухонном столе перед ним вырастает целый склад различных видов чая, и будь Арсений хамелеоном, его глаза бы разбежались в разные стороны, но он просто переводит взгляд с одной коробки на другую и не верит тому что видит. — Ничего себе… несколько… видов… — Да-а, — тянет Антон, почесывая затылок, — это моя тайная страсть — маленькая коллекция чая на любой вкус, я хочу потом заваривать еще научиться, но пока как-то руки не доходят, там же методик столько, разных листьев чайных, разных добавок, как это все сочетать, целые технологии люди придумали… И пока Арсений выбирает вкус чая — с малинкой и розмарином — Антон наливает воду в кружки, проводя маленький экскурс в чаезаваривание, и рассказывает он об этом настолько увлеченно и увлекающе, что Арс заслушивается, внимательно следя за рассказом, наблюдая за быстрой сменой эмоций на чужом лице, подвисая на слишком сильной и открытой жестикуляции, запоминая интонации, с которыми Шаст озвучивает интересные факты, и просто наслаждаясь тем, с каким интересом Антон говорит. Пар поднимается из чашки, которую Арсений обхватывает руками, грея их после морозной улицы и ледяной воды в раковине, а на лице мелькает расслабленная улыбка, когда он смотрит на Антона, делящегося с ним своим увлечением — он засматривается на игру света в чужих волосах и горящие зеленые глаза, в которых так ярко светится увлеченность, пропуская момент, когда Антон заканчивает рассказывать и задает ему вопрос. — А-а-арс! — М? — Арсений переводит взгляд на воду в кружке, сменившую оттенок на бордовый уже, а не розовый, и кивает головой, мол, я слушаю, и даже не корит себя за неуместное разглядывание очень красивого Шаста. — Я спросил, ты искал уже какую-то информацию? — выдыхает с легким смешком. — Я просто нарыл пару статей, но, честно говоря, я из истории не помню ничего и не могу судить, правильные там мысли или не очень… Антон тянется за ноутбуком, стоящим на столе, пока Арсений, нахмурившись, думает, как он мог его здесь не заметить, запоздало вспоминая о стоящей тут пятью минутами ранее горе чая, теперь уже думая о том, когда Шаст успел ее убрать, и как это прошло мимо него — может, конечно, стоило меньше засматриваться на чужие кудряшки, был бы внимательнее — хотя он ни о чем не жалеет. Арс подвигает свой стул ближе к Антонову, садясь почти вплотную, хотя это и не необходимо — экран видно и так, стол не очень большой, — но он чувствует тепло чужой коленки сквозь тонкую ткань джинсов, и мурашки бегут по телу. Арсений смотрит в экран ноута, пытаясь концентрироваться на тексте, который плывет перед глазами от ощущения чужого тела рядом: хочется сесть еще ближе, чуть ли не залезть на Антона, чтобы почувствовать его в полной мере близко, так как хочется уже какое-то время, надышаться его запахом, уткнувшись носом в шею, и сидеть так долго-долго, пока не заболят ноги от неудобной позы, но Арс только впивается ногтями в нежную кожу ладоней, отрезвляя себя и с удвоенным усердием читая про экономические кризисы в истории России. И пусть руки тянутся дальше сами, Арсений одергивает их куда быстрее, чем они добираются до желанного тела — это ненужно и неуместно, не сейчас и никогда. Спустя два часа чтения, собирания мыслей в кучу, построения планов и наметок текста, мозг стремится выпрыгнуть из черепной коробки и больше никогда в нее не возвращаться, а глаза хотят закрыться навсегда только бы больше не видеть слова «экономика», но они с Антоном терпят-терпят, а потом еще терпят-терпят, потому что за них никто проект не доделает и не сдаст. Хотя кажется — еще немного, и сами они уже никогда ничего не сдадут. — Давай прервемся? — усталым голосом спрашивает Шаст, упираясь лбом в столешницу. — Я там тиктоков новых налайкал, посмотрим их может? Потому что если я еще чуть-чуть посмотрю на реформы — я буду плакать. Угроза выглядит скорее смешной, чем серьезной, но даже шуточного плача Антона Арсению хочется избежать. Вообще хочется видеть его всегда улыбающимся, и если смешные видосики, просмотренные по двадцатому кругу — а он уверен, что Шаст посмотрел их примерно столько прежде чем лайкнуть — ему в этом помогут, то Арсений совсем не против, поэтому он только мычит в знак согласия — сил на слова больше нет, все ушли в текст презентации. Антон достает айфон из кармана своих шорт и тыкает на иконку приложения, заходя в избранное и включая первое же видео, где котики забавно пытаются спуститься по лестнице. Арсений хихикает и умиляется, потому что котята действительно прелестные, но внутри невольно проводит параллели между собой и последним котенком, который пытается и так, и этак, но у него ничего не выходит — вот и он сейчас так: старается разобраться со своими чувствами, что-то придумать, как-то от них избавиться, строит планы, а выходит все ровным счетом наоборот, то есть ничего не выходит. Он не справляется даже с самыми банальными словами, данными себе, не может сдержать обещания и раз за разом падает в болото (или со ступеньки, чтобы как в видео) — и мама-кошка не приходит ему на помощь, а сам он, кажется, вообще ничего не может. Сознание засасывает его все глубже на дно, заставляя копаться в ненужных сейчас мыслях, и вгоняет его в тоску — он чувствует себя бесполезным. Антон листает дальше, а Арсений, улавливая изменившийся звук, приходит в себя и пытается выкинуть все ненужное из головы хотя бы сейчас и действительно расслабиться — корить он себя сможет позже, и дома, и в любом другом месте, но здесь и сейчас он с Антоном, и от этого момента надо брать все. Он смотрит забавные видео, периодически кидая взгляд на смеющегося Антона, что каждый раз запрокидывает голову назад, оголяя бледную шею и выделяющийся на ней кадык, по которому хочется провести языком, оставляя мокрую дорожку — Арсений прикусывает губу, сдерживая себя. Хихикает с ним в унисон над ленивым корги, который делает ровно два шага по асфальту и ложится отдохнуть — Шаст вообще любит животных, большая часть видео с ними — там и смешные, и умилительные, и собачки, и котики, и даже маленькие ежики с большими ушами, над которыми они смеются, прозывая зверюшек Дамбами — не как плотина, а как слоненок, Арсений! — тыкает в голый бок его Антон, а затем нежно проводит кончиками пальцев по коже, оставляя за собой жгущуюся полоску, и кладет ладонь куда-то на поясницу — Арс поджимает пальцы на ногах. Они очень быстро доходят до старых роликов, уже засмотренных ими обоими до дыр во время перерывов и окон, когда понимают, что пора возвращаться к их тараканам. Антон стонет в полный голос, кидая взгляд на бесконечный хаос из конспектов, бумажек, заметок и пометок, оставленных в процессе бурной творческой деятельности. — Да ладно, Шаст, немного совсем осталось, зато потом фильм посмотрим, — подбадривает Арсений, надеясь, что эта мысль сможет утешить Антона так, как утешает его самого. — Ты, кстати, выбрал уже какой? — взгляд Шаста тут же становится заинтересованным, а усталость словно испаряется из тела в одно мгновение. — Доделаем — узнаешь! — хитро подмигивает Арсений, хватая карандаш со стола, чтобы чем-то занять руки и не пялиться в красивые зеленые глаза, смотрящие слишком пристально. — Ты все же оказался очень жестоким! — бормочет Шаст, возводя глаза к потолку. — Не говори, что я тебя не предупреждал, — деловито сообщает Арсений, тыкая на кнопку запуска ноутбука. *** На то, чтобы закончить проект у них в итоге уходит четыре часа, и оба чувствуют себя настолько выжатыми, что лимоны отдыхают, а они только мечтают о таком отдыхе, где просто надо лечь в кровать и ничего не делать ближайшую вечность. Часы в углу экрана показывают десять вечера, а биологические часы вопят о мягкой кроватке и желании поскорее уложить туда уставшее тело. Антон кивает головой в сторону комнаты, даже не пытаясь использовать слова, и Арсений практически сползает со стула, чтобы туда дойти — силы кончились еще на девятнадцатом веке, дальше они выезжали на кофе и шоколадках, коих у Шаста оказался склад побольше чайного, хотя казалось бы. Спальня оказывается совсем небольшой — стол в углу рядом с окном, висящий на стене телевизор, дверь, по видимому, ведущая в гардеробную и кровать, занимающая практически всю площадь помещения, но несмотря на такое пустое пространство не догадаться, кто тут живет — невозможно: под телевизором стоит тумбочка с кучей дисков различных игр для приставки; на стенах висят различные картинки с футболистами, некоторые из которых даже с автографами — и Арсению интересно, настоящие ли они, — а стол обмотан яркой разноцветной гирляндой, на прищепках которой висят фотографии Антона с семьей и друзьями — сердце Арса тает и он сам почти расплывается лужей, когда замечает там фотографию с ним самим с того самого выезда — она прямо по центру — и нежная улыбка сама появляется на лице. — Итак, какой фильм? — Антон плюхается на кровать, вытаскивая пульт от телевизора из складок одеяла и заходя в приложение Кинопоиска. — Как ты относишься к мультикам? — ненавязчиво спрашивает Арсений, забираясь на кровать и заглядывая аккуратно Шасту в глаза. — К каким конкретно? — скептицизм в прищуренном взгляде отображается так явно, что Арсений прыскает и думает уже сказать что-то по типу «Пингвины», над которым он ревел в детстве в три ручья, но все-таки решает быть честным. — Диснеевские? Я так и не посмотрел «Луку», хотя очень хотел, но там ЕГЭ, поступление было, в общем не до того, а теперь учеба и все как-то… — О-о, класс! — с искренней радостью восклицает Антон, тыкая по кнопкам название мультика. — Я тоже еще не смотрел! Он быстро находит нужное им творение Диснея и запускает самую лучшую в мире заставку, которая у Арса всегда ассоциируется с чудесами: что когда-то давно в пять лет, что сейчас в восемнадцать. Они смотрят на забавных морских существ, обремененных теми же проблемами, что и большинство людей на этой планете, смеются над глупыми лупоглазыми рыбами, неумело стараясь скопировать выражения их лиц, смеша друг друга до слез: Арсений абсолютно непредвзят, когда говорит, что у Антона получается лучше — он сам по себе мультик, за ним наблюдать одно удовольствие, — и, видя любую корягу на дне морском, тыкают друг друга со словами «это ты» — что еще нужно для счастья? Арсений чересчур внимательно смотрит на Луку, мечтающего попасть на сушу больше всего на свете, и вспоминает себя с год назад, такого же окрыленного мечтами о театральном, что так и не случились; смотрит на родителей морского ребенка и видит в них своего отца, желающего только добра сыну, но совершенно странными способами, подходящими только ему; он видит интерес маленького чудища ко всему людскому и вспоминает, как с таким же интересом бежал в театр, чтобы посмотреть на новые пьесы, костюмы, декорации, и восхититься величием сцены — в один момент ему становится так грустно и тоскливо от осознания, что детские мультики несут куда больше смысла, чем ты задумываешься в детстве, что вот она — реальная жизнь, а не сказка, где все обязательно закончится хорошо и все будут счастливы. Ему становится обидно за Луку, за себя, за всех в этом мире, чьи мечты так и остаются мечтами, хотя кажется, что их исполнить так просто. Арсений поворачивается к Антону, ставя мультик на паузу, чтобы обсудить тревожащий его вопрос, но видит, что тот уже спит, приоткрыв рот и закинув руку за голову, из-за чего футболка задралась, оголив небольшой участок светлой кожи на животе, который Арсений теперь разглядывает, не отрываясь — по нему хочется провести подушечками пальцев, чтобы почувствовать мягкость чужого бока, и впервые за сегодняшний день Арс себя не сдерживает и не отдергивает руки, как от огня: Антон же спит, значит все еще ни о чем не сможет догадаться? Кожа под пальцами теплая и нежная, и от холодных касаний Арсеньевских рук по ней бегут мурашки, прячась в складках одежды, пока тот чертит какие-то линии и зигзаги на открытом участке. Нежная улыбка сама собой появляется на лице при взгляде на Антона, хмурящегося из-за упавшей ему на лоб челки, которую он старается смахнуть нервным подергиванием головы. Арсений свободной рукой сам убирает мешающую прядку, зачесывая ее за ухо и практически нависая над Шастом, деля с ним один воздух на двоих. Он по очереди убирает обе руки, смотря на расслабившееся лицо Антона: взглядом гладит чужие щеки и режется о скулы, рассматривает каждую морщинку и тонкий шрам на правой брови, мысленно бупает родинку на носу — Антон такой красивый, что плохо становится, так хочется ему об этом сказать — Арсений отворачивается, пока его мозг не придумал чего похуже. Мультик он досматривает в одиночестве, абсолютно отвратительнейшим образом рыдая на моменте прощания Луки и Альберто, и, смотря на мирно спящего Антона, надеется, что с ними этого никогда не произойдет — он будет стараться, очень сильно стараться все не испортить, чтобы им никогда не пришлось сказать друг другу последнее «пока». Грусть снова съедает его изнутри, и до ужаса хочется чьей-то поддержки, чтобы просто погладили по голове и сказали, что все будет отлично, что он молодец и со всем справится, как успокаивают детей, но будить Шаста ради такого — низко, а он вполне себе высокий. Внезапная мысль простреливает сознание, и Арсений долго думает над ее осуществлением, понимая, что сегодня уже достаточно нарушил данных себе слов, чтобы еще одно нарушение не стало катастрофичным, и клятвенно обещая себе завтра начать сдерживать свои обещания, потому что сегодня так хочется тепла, что он не находит сил бороться. Арсений вытягивается на кровати, поворачиваясь к Антону лицом, и медленно придвигается ближе, в итоге утыкаясь ему в грудь и обнимая одной рукой, стараясь прижать его как можно мягче, но как можно ближе к себе — так, чтобы стало легче. Он чувствует, как спокойствие разливается по телу от ощущения чужого тепла рядом с собой, и выдыхает воздух из легких, затем вдыхая в себя чуть больше кислорода, пропитанного безмятежностью и чужим запахом, что расслабляет лучше любого чая с ромашкой. Начиная засыпать, Арсений чувствует, как чужая рука опускается ему на поясницу, начиная нежно поглаживать, и улыбается Антону в футболку. Теперь — совсем спокойно.