Всё, что я чувствую, глядя на тебя

Антон

и я прошу, позволь

дотронуться рукой к твоим щекам

— У тебя есть какие-то планы на новый год? — спрашивает Антон, падая на соседний от Арсения стул за партой, вернувшись от автомата с двумя стаканчиками кофе: он сам не то чтобы любит этот напиток, ему бы лучше чай, но Арса порадовать хочется — они не успели добежать до кофейни из-за задержавшейся пары, а Арсений, кажется, не может прожить без кофе дольше трех часов — но просто так он никогда не примет, так что приходится искать обходные пути и самому пить противную жижу. Тот смущенно улыбается, шепча тихую благодарность, а Антон плывет от нежности к чужим ямочкам на щеках. Арсений вообще очень часто вызывает в нем такие приступы, когда нежность заполняет все тело и выплескивается в каких-то нечленораздельных звуках умиления и неосознанных прикосновениях к чужому телу. В голове сами собой всплывают воспоминания о встрепанном воробушке Арсении, каким он был с утра в тот единственный раз, когда они ночевали вместе. О нем они, кстати, не говорят. Ни о том, что проснувшись с утра, каждый лежал, не шевелясь и стараясь не делать лишних вдохов, чтобы не спугнуть такой умиротворенный момент, в котором были только они, прижавшиеся друг к другу так, что не расцепишь, солнечный свет, рассеянно льющийся из окон, освещая каждый угол комнаты, и никаких других звуков, кроме их размеренного дыхания. Не вспоминают о том, что Арсений сам утыкался носом в Антона, а он только прижимал его ближе и жался теснее, желая, чтобы этот миг не кончался и чтобы Арса никогда не пришлось выпускать из рук. Не упоминают красные от смущения щеки и расслабленные счастливые улыбки на лицах обоих, когда они наконец нашли силы отлипнуть друг от друга, сделав вид, что ничего не произошло. Не говорят ни слова об осторожных, словно случайных прикосновениях к чужим лопаткам, мягких касаниях к предплечьям и легких, почти не ощутимых тычках в бок и живот, которые оставляли жгущиеся странным огнем следы — тем, который не сжигает, а греет. О ярком смехе, наполняющем пространство крохотной кухни и зажигающем лампочки внутри, тоже не произносят ни звука. Не обсуждают родные уже объятия на пороге, когда Арсению настало время уходить — теплые руки обоих, обвивающиеся с особой нежностью вокруг чужого тела слишком долгое время, чтобы это было социально одобряемым для них, но в этот момент кажущееся таким неважным — если бы Антону дали возможность, он бы простоял так еще несколько часов и не испытал бы ни капли стыда. Одним словом — делают вид, что не было ничего. Но оно было — и в памяти Антона то и дело появляются картинки того дня, из-за которых он улыбается неосознанно, а внутри сердце екает и легкость разливается по телу. Арсений, замотанный в одеяло, как в кокон, из которого торчат только бледные плечи, укрытые кучей родинок, которые напоминают звездное небо где-то в поле — там, где огни города не перекрывают огни космоса — и по которым хочется бесконечно водить пальцами (и губами) рисуя странные картины, каждый штрих которых исчезал бы за бегающими по коже мурашками. Арсений, сидящий на подоконнике и болтающий ногами, смеющийся над какими-то шутками, прячущий свою улыбку в чашке кофе, такой уютный, что смотря на него ощущаешь себя дома больше, чем когда лежишь в собственной кровати. Арсений, хмурящийся в отражении зеркала, пытающийся уложить свою растрепанную челку в приемлемый вид и строящий странные рожицы стоящему за его спиной Антону — такой удивительно непосредственный, позволяющий видеть себя неидеальным — от осознания этого Антону становится слишком хорошо. В его голове один сплошной Арсений и спрятаться от него никуда не получается, но справедливости ради стоит сказать, что Антон и не хочет. Он греется в лучах Арсеньевской улыбки, смотрит на него издалека, как на солнце, восхищается им, как звездным небом, и просто радуется возможности быть рядом с ним в любом смысле и чувствовать тепло его прикосновений. Он все еще пытается вести себя, как раньше, пытается ничем не выдать своих чувств и трепета сердца, которое бьется птичкой в клетке, стоит Арсению войти в его личное пространство, но чувствует, что с каждым днем это удается ему все хуже, и Антон понятия не имеет, насколько его еще хватит. — Как обычно, с родителями отмечать буду… — морщит нос Арс и зачеркивает решение примера, который, видимо, так и не решился. — А потом? — В смысле? — Арсений поднимает голову от своих записей и пристально смотрит на него. — Ну, ты встретишь новый год с родителями, а дальше? Ты же не сразу после курантов спать ложиться будешь, да? — Я в целом всю ночь имел в виду, там нет такого, что куранты прозвучали и мы по комнатам расходимся, — Арсений ехидно улыбается. — Кто салатики доедать будет? — А первое января на что? — Антон грустнеет — он-то себе планов настроил, а тут вот, семейные ценности. — Шаст, ты если что-то предложить хочешь — ты скажи, велика вероятность, что я соглашусь, — Арс кладет руку ему на предплечье и мягко сжимает пальцы, а по коже тепло быстрым потоком разливается от этого незначительного касания. — Ла-а-адно, у меня у друга в квартире намечается тусовка, они там еще тридцать первого собираются, но я тоже куранты обычно с семьей слушаю, так что думал позже подойти, и ты… — он неловко начинает крутить кольца на пальцах, волнуясь об ответе Арсения, и почти слитно выдыхает, — ты не хотел бы пойти со мной? Антон переживает — все-таки для Арса это незнакомые люди, незнакомая компания, и он знает, что тот такое не любит, но ему так хочется чуть больше времени с Арсением, чуть больше его в своей жизни, в тех закоулочках, куда он еще не проник, чтобы даже там были Арсеньевские следы. Он просто хочет видеть Арса рядом чуть чаще, чем абсолютно необходимо, и чтобы больше не было этого разделения на два мира, как в Ханне Монтане, где они никак не могли пересечься — его мир должен быть целым, не поделенным на разные части важных ему людей. «Чтобы праздники не приходилось справлять в разных компаниях», — думает Антон, боясь признаться себе, что на самом деле, для него это знакомство двух миров значит куда больше, чем простое удобство. — Хм-м, а он где живет? — Арсений, кажется, всерьез раздумывает над его предложением, и Антон чуть-чуть выдыхает. — В районе уделки, — говорит Антон и задумывается над тем, что Арсению получается через весь город ехать. — Но метро вроде до двух обещает работать, — чуть менее уверенно говорит он, уже не веря в успех затеи. Ну серьезно, кто потащится на другой конец города ночью ради времени, проведенного в сомнительной компании незнакомых людей? — Ну-у, в целом, если я выйду где-то в час, а ты встретишь меня у метро… — Да! — Арсений не успевает продолжить, потому что Антон перебивает его с невероятной скоростью, выкрикивая свое согласие на весь кабинет, и начинает кивать, как собачка на приборной панели автомобиля — хорошо хвоста нет, он бы и им завилял, так он рад. -… то к двум мы возможно там будем, — Арсений смеется, глядя на радостного Антона, а Антон просто рад видеть его смех. — То есть ты согласен? — он улыбается ярче солнца, нервно ерзая на стуле от предвкушения — он был бы счастлив угомониться и стать спокойнее, но в руках себя держать не получается. — Согласен-согласен, — продолжает посмеиваться Арс, глядя на чужую реакцию, а Антон вздергивает брови, приоткрыв рот от радости, и резко подается вперед, прижимая Арсения ближе к себе. Тот хихикает ему в шею, выдыхая теплый воздух, и руки обвивает вокруг плеч. Антон думает, что, поверни он голову чуть влево, смог бы поцеловать Арсения в висок — этого хочется так сильно, что губы покалывает — но вместо своих желаний он просто носом легонько поддевает волосы на макушке, вдыхая родной уже запах Арсеньевского шампуня, и пальцами поглаживает лопатки, самыми кончиками рисуя витиеватые узоры. Он чувствует биение чужого сердца, отдающее ударами в его грудную клетку — и как бы глупо и наивно это не звучало, Антону кажется, что они бьются в одном ритме, здесь и сейчас. Хлопок двери в аудиторию абсолютно неаккуратно сообщает им о приходе преподавателя, и руки приходится разжать — Антон до последнего не хочет убирать ладонь с чужой спины, продолжая нежно касаться Арсения сквозь несколько слоев ткани, подушечками пальцев стуча одному ему понятные мелодии, чередуя их с написанием каких-то букв, не складывающихся в слова и предложения. Арс совсем не против — он молчит, не пытаясь скинуть Антонову руку, только красные щеки, опущенный вниз взгляд и нервное облизывание губ выдают его смущение — такой Арсений еще более прекрасный, чем обычно, и Антон то и дело залипает на чужом кончике языка, появляющемся на доли секунды, но и этого быстрого движения ему хватает, чтобы совсем отвлечься. Через какое-то время Арс пинает его под столом коленкой, и Антон понимает, что абсолютно выпал из повествования лектора, засмотревшись на чужие длинные ресницы, красиво обрамляющие яркие голубые глаза, и кнопочный нос, который Арсений слишком часто почесывает. — Ты слушаешь? — Арс бубнит это еле слышно, не поднимая взгляда от конспектов, а Антону кажется, что его щеки еще краснее, чем были пять минут назад. Очаровательный. — Иногда, — честно сознается он, надеясь, что это поможет ему потом выпросить у Арсения конспекты — экзамен по истории сам себя вряд ли сдаст. — А стоило бы постоянно! — почти шипит Арсений, смущенный донельзя и похожий на разъяренного ушастого ежика — тот который Дамбо, от слоненка. Улыбаясь, Антон убирает руку с чужой поясницы, глядя на вмиг нахмурившееся лицо Арсения, словно, несмотря на все смущение и волнение о реакции людей вокруг, ему бы хотелось, чтобы ладонь была там, где была, но, возможно, Антон просто хочет, чтобы так было — он не загадывает, но позволяет себе мечтать. Он вообще часто мечтает о самых разных вещах, связанных с Арсением — от поцелуев в висок до касаний чужих чуть обкусанных губ, от нежных прикосновений к бледным ладоням до долгого разглядывания нереально красивых ярко-голубых глаз, от самых теплых объятий со скрещенными на подкачанном животе руками до зарывания носом в темные волосы, чтобы дышать любимым запахом так долго, чтобы суметь наконец надышаться. Эти мечты и греют изнутри, и ломают нутро одновременно — в черепную коробку настойчиво долбит мысль о том, что так никогда не будет — и от осознания этого глухая тоска поселяется под ребрами, питаясь Антоновой грустью. Но он себя утешает тем, что пусть и не так близко, как хотелось бы, но Арс есть в его жизни, и если он сможет ничего не запороть, продолжая вести свою игру, пытаясь быть самым лучшим на свете другом — дружеская дружба, в которой у него дома на кухне они пьют суровый дружеский чай — то останется он в его жизни навсегда, как бы сильно при этом не тянуло внутри. И даже дразнить и смущать Арсения становится чем-то вроде испытания для себя — сколько он может себе позволить, чтобы не выдать своих чувств и не получить в лобешник от Арса за свои действия. А тот, глупый, только поощряет, стирая выставленные Антоном границы, и так удивительно-умилительно краснеет, что нежность льется рекой ему навстречу, сквозь широко распахнутые глаза, в которых ее нет сил удержать, и продолжать дальше хочется, зная, что это единственная доступная форма взаимодействий в таком ключе. Потому что не будь ее — он бы сошел с ума, так сильно хочется Арсения касаться, и его печалит то, насколько сильно это невозможно. Антон кидает взгляд на кафедру, где Дусмухаметов, расхаживая из стороны в сторону, что-то говорит про становление Сталинского режима, и старается меньше думать об Арсении и всей ситуации в целом, пытаясь поймать отголоски темы и вникнуть в ход повествования. И пусть взгляд то и дело, как намагниченный, стремится к рисунку голубых вен, просвечивающих через тонкую кожу пясти, Антон не дает ему воли, конспектируя почти каждое слово, сказанное преподавателем. В конце концов, у него впереди еще куча возможностей насмотреться на Арсения, а послушать рассказы про Сталинские репрессии под тихий храп Ваша возможности больше не будет никогда — и с разрастающейся в груди болью от невозможности касаться чужих ладоней, прослеживая пальцем голубые линии, неуемная жажда учебы не связана никак. *** Зачетная неделя, если и не проходится катком по Антону, то точно проезжается асфальтоукладчиком, превращая его в страшное месиво, способное только спать и есть, восполняя все силы, потраченные на подготовку к ненужным предметам — и почему преподаватели по физкультуре и бжд считают, что их дисциплины важнее всего на свете и именно им надо уделять максимально много внимания, оставляя всю экономику позади? Он тратит все время на учебу, уча билеты, готовя ответы на другие, сдавая зачеты один за другим, и не замечает, как декабрь подходит к концу. Уже завтра новый год, и кто-то когда-то сказал, что на новый год мечты должны сбываться, и, судя по всему, сегодняшняя мечта получить пятерку за экзамен по микроэкономике уже сбылась — Антон надеется только, что удача не покинет его до конца экзаменационной сессии, но тут уж как карта ляжет, и как ответы на вопросы, написанные напополам с Арсением, выучатся. Кстати, об Арсении. Он находится за дверью аудитории, из которой выходит Антон, сжимая зачетку в руке, неверяще глядя на оценку, поставленную синей ручкой, и улыбается довольно-довольно, отчего морщинки лучиками разбегаются в уголках глаз словно солнышки, даром, что радужка голубая, а не желтая, как у кота. И еще бы ему не улыбаться — единственному человеку в группе, получившему сегодня свое заслуженное отлично автоматом. Антон подходит ближе и обнимает Арсения, радостный за себя и за него, шепчет в макушку тихое «Поздравляю!», и Арс поднимается на носочки, чтобы удобнее обхватить его руками, шепча поздравления в ответ. — Ты же даже не знаешь, какая у меня оценка, — хихикает Антон ему в волосы. — По твоему ошалевшему взгляду понял, что там пятерка, — он шепчет это, теплым дыханием опаляя шею, отчего пальцы на чужой спине сжимаются крепче. — Ты молодец! — Ты вообще гений просто, отлично автоматом, Арс, это очень круто! Они стоят так, не отцепляясь друг от друга, даже когда за их спиной хлопает дверь, оповещая об очередном вышедшем (выжившем). Варнава морщит нос, махая зачеткой, перед лицом и, кажется, ее раздражение готово затопить весь этаж, так она недовольна. — Что у тебя? — мягко спрашивает Арсений, отлепляясь от чужого тела, а Антон только кончиками пальцев чувствует ускользающее тепло. — Четверка, — шипит Катя, — спасибо за подарок на новый год! Со злости она пинает стену носком сапога, пока Антон искренне недоумевает: в его вселенной четыре — это хорошая оценка за экзамен, она так и называется «хорошо», и плохого в ней точно ничего нет. И почему Катя сейчас так расстраивается из-за сданного экзамена ему непонятно. — А ты просила дать дополнительный вопрос? — спрашивает Арсений, аккуратно касаясь плеча девушки в жесте поддержки, и в нем нет ничего такого, но Антон громче выдыхает, глядя на чужие пальцы, сжимающие ткань белого свитера. — Конечно, да! А она мой ответ раскритиковала, сказав, что вообще не за что зацепиться, и смысла в этом нет, — Варнава начинает дышать более глубоко, стараясь сдержать накатывающую истерику, пока Арсений ведет ее к ближайшей скамейке и усаживается рядом. — А с другой группой прийти не разрешила? — Арс искренне пытается помочь решить проблему, пока Антон стоит столбом, думая, что лучше он не будет лезть со своими «четыре — это классно!», потому что легче от этого Кате не станет. — Она сказала, что наши ведомости сегодня сдает, и может только два поставить, чтобы на пересдачу весной, но лучше уж четыре, чем так… Варнава закрывает лицо ладонями, и ее плечи мелко трясутся, сломленные натиском рыданий, всхлипы которых пробиваются из сомкнутых губ. Арсений утешающе гладит ее по спине, продолжая говорить с ней спокойным тоном: — Видишь, сама же говоришь, что лучше! Попробуй на это с другой стороны посмотреть — одним предметом меньше, и готовиться-потеть не надо, — а потом заговорщически улыбается, — и вести она у нас больше ничего не будет, я смотрел! Катя отнимает руки от лица и смотрит на Арса чуть ли не побитой собакой — такой расстроенной она либо не была перед ними никогда, либо просто не позволяла себя увидеть. — Правда? — Обещаю, — Арсений улыбается ярко, и на губах Варнавы зеркалится такая же улыбка. А Антона в очередной раз кроет осознанием того, насколько Арсений удивительный — он может так спокойно и легко найти слова для поддержки, не стараясь создавать наигранную веселость и бодрость, в попытке рассмешить, как сделал бы сам Антон, не обесценивать переживаний человека, показывая, что понимает важность чужой проблемы, хоть она и пустяк сущий, и говорить так утешающе и спокойно, что хочется верить, что все будет так, как Арс и сказал, по-другому просто не может и не должно произойти. Он смотрит на Арсения, что уже о чем-то весело хихикает с Катей, скорее всего перемывая косточки Ахмедовой и поднимая ее настроение своими шутками, и его лицо трещит от улыбки, при взгляде на чужой, сморщенный от смешков нос — он невероятный какой-то. — …и оливье две тарелки съешь! — произносит он, когда Варнава уже встает со скамейки, надевая пальто. — Обязательно! — и наклоняется, неловко обнимая Арсения. — Спасибо! Она отстраняется и с улыбкой убегает в сторону лестницы, махая рукой им на прощание. — Как ты это делаешь? — широко раскрыв глаза, шутливо интересуется Антон. — Хм-м, не ты ли не далее как десять минут назад называл меня гением? — надменно рассматривает свои ногти Арсений, складывая губы трубочкой, походя на выпендривающегося ребенка богатых родителей — лиса самая настоящая. Антон уже в открытую смеется, и Арсений сам колется, подхватывая его смех и свой пакет со скамейки. — Пойдем уже в новогодние каникулы, а? — спрашивает он устало, когда последние смешинки застывают на губах. — Только зайдем за булочкой с маком? — Антон делает глаза кота из «Шрека», словно Арсений сможет ему отказать в такой просьбе, но иногда лучше перестраховаться. — Это типа с кем новый год встретишь, с тем и проведешь, и ты выбрал булочку с маком? — ехидно спрашивает Арс, щуря глаза, а Антон не может удержать язык за зубами и говорит чересчур честно для того, кто пытается все скрывать: — Нет, я выбрал тебя. Арсений широко раскрывает глаза, застывая на мгновение, абсолютно потерянный, и Антон опускает взгляд в пол, разглядывая паркет под ногами — слишком открыто получилось, он так не хотел. Щеки печет от притока крови, и он уверен, что стоит красный, как помидор, смущенный собственными же словами и, чуть-чуть совсем, шокированным взглядом Арса. Антон не смотрит на его реакцию, закидывая рюкзак себе на плечи и отстукивая носком ботинка рваный ритм, ждет только чего-то. — Пойдем? — привлекает его внимание Арсений, и Антон решается поднять голову. Арс улыбается смущенно, но довольно как-то, и Антон расслабляется — в конце концов он же не в любви признался, просто с другом планирует год провести, да, ничего такого. Пока они шагают в сторону лестницы, Антон смотрит боковым зрением на радостного Арсения и думает, что если причина этой улыбки, от которой по всему телу проносится волна сшибающей с ног нежности — его слова, то он готов говорить их как можно чаще, лишь бы Арс был вечно таким довольным. А для себя он еще кучу оправданий придумает и поверит в них, только бы чужая улыбка и дальше излучала тепло. *** Грохот салютов, доносящийся из разных частей Удельного парка, оглушает стоящего у метро Антона своими взрывами и раскрашивает район яркими вспышками, взмывающими в небо разноцветными стрелами и рассыпающимися там на тысячи маленьких огоньков. Антон выдыхает на ладони теплый воздух и трет их друг о друга, стараясь согреть, замерзшие на морозе руки — перчаток он не носит. Идти от родительского дома до метро нужно что-то около двадцати минут, и, несмотря на то, что Арс написал ему о том, что вышел, всего минут тридцать назад, Антон уже стоит у выхода, переступая с ноги на ногу, чтобы холод не просачивался сквозь подошвы зимних кроссовок. Вчера вечером он, как самый прилежный ребенок, помогал готовить салаты маме, воруя у нее из-под носа крабовые палочки и нарезанную на оливье колбасу, расставлял на столе тарелки и бокалы, чуть не сломав ножку одному из них, и старался как можно незаметнее заныкать подарок где-то в квартире, чтобы мама до нового года его не обнаружила — пронести его в рукаве куртки он все еще считает гениальнейшей из своих идей: прям как чипсы в детстве, купленные на деньги, выданные на обед. Сидя за столом, на котором стояла куча еды и отражались огоньки от гирлянд, развешанных по комнате, он чувствовал себя невероятно довольным и радостным — новогоднее настроение, которое, казалось, уже не появится, все увеличивалось с каждым часом, приближающим к празднику, с каждым новым зажженным бенгальским огнем и взорванной на лестничной площадке хлопушкой. А еще с каждой новой смской от Арсения, в которых он присылал фотки, кажется, всего, что только могло привлечь внимание: красиво наряженной елки, стоящей в углу комнаты, запутавшегося в мишуре кота и даже своей грустной моськи, на фоне лежащей на столе кучи овощей, которую ему предстояло почистить — этим фактом он был недоволен, а Антон смеялся над чужим горем и приговаривал, что еще чуть-чуть и бал, надо только горошек для оливье перебрать. Арс же на это прислал стикер с котом, который закатывает глаза, и Антон начал смеяться еще сильнее, представляя, что в реальности тот так сделал сам. Мама то и дело спрашивала его, над чем он там смеется и кто ему пишет, но Антон отнекивался и говорил, что это неважно, краснея щеками и заметно смущаясь, на что мама только усмехалась, кидая свой самый выразительный взгляд, и заставляла его краснеть еще больше. И вроде никакой проблемы сказать не было — она прекрасно знала, кто такой Арсений, и что с ним Антон сдружился слишком сильно, но эти сообщения ему почему-то хотелось оставить в тайне — хоть в них и не было ничего такого, но ему они казались слишком личными. Вообще все, что касается Арсения кажется ему слишком личным — и их слишком частое общение, и общие приколы и кружочки, в которых нет ничего важного, но сами кружочки ощущаются именно такими. Так, например, когда ровно в двенадцать ночи, аккурат после боя курантов, на экране всплыло уведомление о видеосообщении от Арса, Антон абсолютно не удивился, спокойно продолжая записывать свой кружок, стоя на балконе, только уголки губ чуть дернулись, следуя его мыслям о миндальной связи, а отправив его, он раз пятнадцать пересмотрел чужой, в котором Арсений поздравляет его с новым годом, махая бенгальским огнем и очень ярко улыбаясь — он даже кружок на паузу поставил и заскринил себе эту улыбку — настолько перехватывающей дыхание своей радостью она была. И вроде ничего в кружочке не было такого — простые поздравления и пожелания, но от него лицо Антона трещало по швам, и скотч абсолютно не мог помочь. Сейчас же он стоит у метро около десяти минут, периодически поглядывая на экран, оценивая, сколько Арсу еще осталось до него ехать. Внутри все теплеет от предвкушения, и уголки губ изредка подергиваются вверх в подобие нервной улыбки. Чужую розовую шапку он замечает сразу, стоит только обладателю подойти к двери на улицу, и чуть ли не бежит в сторону Арсения — хорошо, людей сейчас немного, и он никого не может сбить. Антон подлетает к нему, и нежность заполняет все его тело при взгляде на Арса, закутанного в шарф и с натянутой настолько сильно шапкой, что от лица остаются только глаза, в которых Антон тонет, завороженный переливающимся цветом ярко-голубой радужки, в которой то и дело отражаются всполохи чужих фейерверков. — Ты чего без шапки? — раздается бубнеж Арсения из-под тысячи слоев ткани, и он тянет руку к Антоновым волосам, смахивая нападавшие в кучеряшки за время ожидания снежинки, а Антон тает, как этот самый снег, от тепла чужих рук и мягкости в голосе, приправленной щепоткой заботы. — Зато ты, как лук, — смеется он, пытаясь вернуть себе уверенность и избавиться от подкашивающихся ног, которые становятся ватными от одного Арсового взгляда, в котором мерещится слишком много всего для его влюбленного сердца. — Заставляю людей плакать? — голос, приглушенный шарфом, должен звучать хитро, но получается чем-то похожим на шипение Дарта Вейдера, и Антон снова не сдерживает смешки. — Нет, бубнишь, как дед, одетый во сто шуб. — Зато тепленько! — поднимает вверх указательный палец Арс в наставляющем жесте, и Антон хватает его своим, опуская чужую руку, и сплетая ладони. — С новым годом, Арс. А в глазах море ласки, что плещется волнами внутри, накрывая с головой, позволяя Антону тонуть в чувствах к удивительному человеку рядом с ним. — С новым годом, — шепчет он в ответ. До квартиры Макара они идут по пустынным улицам, не расцепляя рук и не произнося ни слова, и тишина не кажется некомфортной — она спокойная, ненавязчивая, дарящая умиротворение и легкость. Антон по-детски ломает белые корочки льда на только застывших лужах — Питер это вам не север — а Арсений хихикает, глядя на него, и ради этого смеха Антон хоть комиком готов стать, только бы слышать его чаще. Тусовка оказывается в самом разгаре, когда они приходят, и к Антону подходят все новые и новые люди — на самом деле все старые знакомые — чтобы поздороваться и поздравить с праздником. Он кидает извиняющиеся взгляды на Арсения поверх чужих голов, пожимая руку, кажется, Димке Позову, словно прося прощения за вереницу людей рядом, которая их разделяет, но Арс только выгибает бровь, одним видом спрашивая, не дурак ли Антон за это извиняться, и терпеливо ждет, когда толпа желающих рассеется — один глубже в квартиру он не идет. — Брата-а-ан, — басит Макар за его спиной, и Антон, даже не успев развернуться, попадает в медвежьи просто объятия, от силы которых у него однажды точно треснет ребро. — Макар! — хлопает он по плечу Илью, когда тот его наконец отпускает, и громко, прямо в ухо кричит, — с новым годом! — На новый год ты решил мне подарить глухоту? — ржет Макар, показательно нажимая на козелок уха, словно разминая его в попытке вернуть утраченный слух, и, обводя глазами коридор, обращает внимание на человека за Антоновой спиной. — О, ты Арсений? — дожидаясь кивка, Илья продолжает, — я Илья, но для братанов и братанов братанов можно просто Макар. — Очень приятно! — улыбается ему Арсений и заговорщически произносит, — для братанов братанов, — стреляет глазами в Антона, — можно просто Арс. — А Сеня? — удивленно спрашивает Макар, не знакомый еще с такой формой имени. — А Сеня — нельзя, — за него отвечает Антон и дает Илье легкий подзатыльник за глупые вопросы. — Ауч, еще и сотряс решил подарить, — хрипит друг, почесывая голову. — У меня праздничный набор! — серьезно заявляет Антон и, кивнув Макару, хватает Арсения за руку, утягивая его в сторону гостиной. — И ты всех тут знаешь? — интересуется Арс. — Не всех, но многих: мы со школы еще нашей компанией общаемся — это я, Макар, Димка, в очках который был, — Арсений кивает, показывая, что понял, о ком он говорит, — Стас тут еще где-то должен быть, и Дрон, Андрей, в смысле, несколько просто знакомых со двора типа, а остальные уже ребята из вуза Макара, видимо, их я еще не видел, — рассказывает Антон, пока они идут по коридору. Они заходят в комнату, и Антон сразу сворачивает в направлении стола с едой, стремясь положить что-нибудь в рот, потому что новогодней еды много не бывает. — Ты голодный? — спрашивает он у Арса, хватая сразу две тарелки: для себя и для него. — Если честно — нет, мама столько наготовила… Ощущение, что я на еду смотреть больше не смогу никогда, — морщит нос Арсений, глядя на ломящийся от еды стол. — Эх, жаль, Макарчик готовит, как бог просто, Гордон Рамзи отдыхает, но может ты еще передумаешь, — накладывая себе в тарелку салат с курицей и грибами, подмигивает Антон. К Арсению подходят знакомиться люди, а внутри разливается глупая радость от того, что он здесь, с ним, среди его друзей, смеется что-то, сыпет шутками направо и налево, выдумывая каламбуры из слов говорящих с ним людей, и хихикает на ухо Антону, рассказывая приколы, которые, по его мнению, недостойны широкой публики, а Антон сыпется безбожно, хохоча на всю квартиру, и ловит довольные улыбки Арса, раз за разом улыбаясь в ответ. В какой-то момент Антон тянется за пивом через весь стол и хватает две бутылки, предлагая вторую Арсению, а тот только морщит нос, качая головой. — Вообще не пьешь или на пиво такая реакция? — Антону действительно интересно — в конце концов, он считает пиво лучшим напитком на земле, после чая, конечно, а тут вот, сморщенный нос. — Пиво не люблю, — отвечает Арсений, отставляя ненужную бутылку подальше. — Если бы еще вкусовое, то ладно, а так — бе-е-е, — и высовывает язык, изображая крайнюю степень отвращения — очень по-взрослому. — А вино будешь? — дождавшись согласного кивка от Арсения, Антон быстрым шагом уходит на кухню, не желая оставлять Арса одного надолго, и возвращается оттуда с бутылкой красного вина и штопором во второй руке. Арсений выглядит каким-то странно хмурым и задумчивым. — А это ничего, что ты так просто все берешь? — неодобрительно спрашивает Арс, как только Антон садится к нему на диван. Антон же начинает выкручивать пробку и боковым зрением замечает невидящий взгляд Арсения, замерший на его руках — от него ток прошибает все тело и бежит по венам, заставляя пальцы поджиматься, а дыхание ускоряться в несколько раз. — Не парься, мы скидывались, — отвечает Антон, смотря на пробку, медленно покидающую горлышко, потому что смотреть в чужие глаза невозможно — слишком открыто там плещутся чувства, которых быть там не должно. — Я — нет, — чуть упрекающе говорит Арсений, отводя взгляд от его рук, стараясь теперь посмотреть в глаза Антону. — Мне было несложно скинуться за тебя, — сознается Антон, — ты гость, которого я позвал, так что еще раз — не парься. Пробка наконец подается, выскальзывая из бутылки с громким чпоком, и Антон тянется за бокалом, наливая Арсу его вино — оно стекает по стенкам, оставляя красные капли, завораживающе мерцающие в огоньках гирлянд. — И все же… — не унимается Арсений. — Арс, — перебивает его Антон, — давай так — я пригласил тебя на эту тусовку, которую мы типа все организовывали совместно: утверждали список еды, воды, назначали ответственных и все такое, а тебя я просто пригласил, как гостя — не как организатора, а когда я кого-то куда-то приглашаю, мне несложно за него заплатить, хорошо? — он смотрит ему в глаза уверенно, спокойно говоря все это, чтобы Арсений понял, что это реально не проблема и что переживать не нужно, и ничего плохого в том, что кто-то за него платит, нет. — Хорошо, но в следующий раз, когда мы пойдем в кофейню, я куплю тебе поесть, договор? — его упорству может позавидовать даже баран. — Считай, что я тебя туда приглашаю, — Антон на это смеется и качает головой. Очаровательный. — Договорились! — наконец-то они чокаются: горлышком бутылки и стенкой бокала, и отпивают немного алкоголя. Они сидят, забившись в угол дивана рядом со стеной, и болтают так много и долго, что кажется, скоро отвалится язык — но он не отваливается, а продолжает спрашивать все больше вопросов и давать все больше ответов, и Антон задумывается — сколько же еще они не знают друг о друге, если темы до сих пор не кончаются. Он допивает уже вторую бутылку пива, параллельно следя за тем, чтобы Арсеньевский бокал не пустел, и подливает ему вино — не то чтобы у него была цель споить Арса, но тот не останавливает, а Антон не останавливается. — У тебя есть мечта? — неожиданно для себя самого спрашивает Антон, отсмеявшись после истории Арсения о запутавшейся в пододеяльнике кошке, из-за чего та упала с кровати и вопила пять минут, пока ее не спасли. — Сейчас — нет, наверно, — его улыбка из веселой превращается в грустную, а громкость голоса снижается почти до шепота — и дураку понятно, что что-то не так. — А раньше была? — Антону действительно интересно, а пиво развязывает язык — и будь он трезвым, не полез бы, но сейчас такие вопросы даются отчего-то слишком легко. — Все о чем-то мечтают, — обобщенно отвечает Арс, и вроде рот открывает, чтобы продолжить, но ту же захлопывает, видимо не набираясь смелости, и сидит, как рыбка, даром, что не любит этих водных созданий. — Расскажешь? — подталкивает Антон, стараясь заглянуть в чужие глаза, которые Арсений прячет, смотря в пол, и едва-едва приподнимает уголки губ, пытаясь передать ему всем своим видом ту поддержку, которая так нужна. — Я… — Арс гнет пальцы на руках, хрустя суставами, — я вообще-то актером хотел стать, — выдыхает он, наконец поднимая взгляд и смотря очень неуверенно, словно кто-то его осудит, — знаешь, в театре на сцене выступать, костюмы, декорации, столько образов примерить можно! — он разгоняется, начиная делиться всем, что его привлекает в этом деле. — И можно разные истории проживать, за разных героев, погружаться в разные эпохи — это все так удивительно. Театр — это просто невероятно! Его глаза блестят, и Антон не понимает от выпитого ли вина или он действительно настолько увлечен всем этим, что даже рассказ об интересном для него деле вызывает в глазах этот огонь, полыхающий радостью и искреннем счастьем — он засматривается на невероятной красоты голубые океаны, в которых столько жизни и яркости, и думает, что Арс действительно создан для сцены. Он так восхищен этим делом, так горит и этому блеску место в свете софитов, в декорациях пышных императорских балов или же разбойных улиц промозглого Петербурга, ему туда — собирать овации, слышать одобрительный гул толпы, вызывать кучу эмоций одним взмахом ресниц и получать сотни букетов, потому что он этого заслуживает. Антону кажется, что Арсений заслуживает весь мир. — И почему ты больше об этом не мечтаешь? — губы пересыхают от вида такого окрыленного Арсения, и Антон облизывает их, ловя на этом движении быстрый взгляд чужих глаз из-под ресниц — Антону так сильно хочется его поцеловать. — Ну, — он тут же снова сникает, становясь бледной копией себя, улыбающегося и искрящегося радостью всего две минуты назад, — я понял, что это не совсем… — он заминается на мгновение, закусывая губу, видимо, чтобы подобрать слова, а Антон абсолютно неуместно прослеживает это движение глазами и думает, что и сам был бы не против его укусить, — в общем, это не очень надежно, и потенциально нестабильно, и несерьезно. — Ты сам до этого дошел? Антон просто не верит в это: не мог Арсений, с такой любовью и воодушевлением говорящий о театре, просто взять и решить отказаться от этих эмоций, не мог человек, так страстно рассказывающий все, что ему кажется невероятным в этом искусстве, подумать, что театр — это несерьезно, что быть актером — это не профессия, человек, у которого звезды в глазах горят, когда он описывает возможные варианты сюжетов, просто не мог отказаться от сцены добровольно. Антон вдруг представляет его на сцене театра имени Ленсовета — он был там всего ничего, один раз на школьной экскурсии, но красные стулья и такие же ярко-красные шторы врезались в память слишком сильно — стоящего посреди пустой сцены в луче световой пушки, говорящего строки со всей страстью, на которую тот способен, с максимальной отдачей и ярким выражением эмоций, которое он умеет, как никто другой. И Антон сам бы сидел в первом ряду с большим букетом голубых орхидей, которые бы так подошли к чужим глазам, с раскрытым ртом смотря на удивительно невероятного Арсения, который бы проживал эту историю со своим героем, а не просто играл роль. Сейчас же Арс только морщится от чужих слов, продолжая терзать собственные пальцы, изгибая их в разные стороны, и Антон не выдерживает — тянется своей рукой к чужой и хватает за запястье, сплетая пальцы в замок — Арсений смотрит на переплетенные ладони и мягко улыбается. — Это… Ну… Я просто обсуждал с родителями, знаешь, куда поступать, кем быть, советы, все дела, и отец, он, ну, достаточно понятно объяснил, что это гиблое дело, — Арс хмыкает, и улыбка превращается в грустную усмешку, — а я согласился с аргументами просто, и он сказал, что лучше эконом — стабильность, все такое… Но я и сам это понимал! — чуть ли не выкрикивает Арсений, стараясь убедить то ли Антона, то ли себя в том, что решение принял он сам, — просто нужен был пинок в нужном направлении, а там потом хорошая работа и все такое… Он так часто повторяет свое «все такое», что сердце сжимается от боли за этого потерянного человека, у которого забрали мечту — пойти против родителей, когда ты зависишь от них всецело слишком сложно, Антон понимает. Но Арс должен улыбаться, быть радостным, а не грустным и расстроенным такими мыслями и разговорами, и Антон хочет надавать по голове всем, кто посмел его обидеть, только бы в голубых глазах снова блестели крапинки счастья, а не капли слез. Он сжимает чужую ладошку, мирно лежащую в его руке, давая безмолвный сигнал, что он здесь, рядом, все слышит и понимает, но просто слов не находит — и Арс опускает голову ему на плечо, утыкаясь макушкой в шею и пряча лицо в Антоновой толстовке. — Арс… — шепчет Антон ему в волосы, все же находя слова, всего через каких-то пять минут. — Все образуется, веришь мне? Мечты должны сбываться, даже если кажется, что уже ничего не получится — так всегда, как только ты разочаровываешься, оно происходит — вот увидишь, так и будет. И ты еще будешь стоять на сцене, играть самую главную роль в спектакле и наслаждаться тем, что происходит в твоей жизни, я верю в это, хорошо? — Арс мотает головой из стороны в сторону, и Антон не понимает, что он хочет этим сказать, и просто продолжает. — А если не веришь, я буду верить за нас обоих, да? И однажды все точно сбудется, в конце концов высших образований может быть сколько угодно, а ЕГЭ пересдать вообще не проблема! Антон снова сжимает чужие пальцы в своей руке, и Арсений поднимает голову, шмыгая носом и вытирая слезы, свободной рукой. — Откуда ты такой хороший? — он спрашивает нежно-нежно, и Антон в этой ласке захлебывается — она океаном выплескивается на него чужим тоном голоса и коротким взглядом мокрых глаз. Он пожимает плечами, показывая, что не знает ответа на вопрос, и наполняет бокал Арса снова, дотягиваясь до новой бутылки пива. Несмотря на то, что пьет Арсений явно медленнее, развозит его куда быстрее: лихорадочный румянец на щеках и внезапные слезы тому доказательство — будь он трезвый, ни за что бы при стольких людях не показал эмоций. Диван проминается под чьим-то весом слева от Антона, и он поворачивается, глядя на нарушителя спокойствия, коим оказывается Дима. — Здорова, Поз! — говорит Антон, словно они не виделись не час всего, а по меньшей мере неделю. — Здорова, Тох, — отвечает в его манере Позов, очевидно забавляясь над чужой нетрезвостью — сам-то наверняка ничего не пил, — меня подослали узнать, будете ли вы в «Я никогда не…» играть или оставить вас в покое? — он подергивает бровями, и вся кровь, которая еще не прилила к щекам Антона от алкоголя, сейчас мчится со всего организма, окрашивая их в бордовый цвет. Антон смотрит на Арсения, кидая взгляд исподлобья, пытаясь скрыть свои горящие щеки, опуская лицо вниз. Он поднимает бровь в немом вопросе, и Арсений кивает, вставая с насиженного места — его немного ведет, и он чуть не падает обратно, отчего Антон смеется во весь голос и ловит его за локоть, ставя в устойчивое положение. — Сам-то дойти сможешь? — сквозь смешки говорит Антон, поднимаясь с дивана, продолжая держать Арсения слишком крепко. — Я не настолько пьян! — бодро заявляет Арс, подхватывая свой бокал и бутылку со стола и делая маленькие шажочки в направлении прохода. Антон топает за ним, внимательно следя, чтобы тот не споткнулся — он все же чувствует себя чуть трезвее и надеется, если что-то вдруг, успеть Арсения поймать. Они идут в соседнюю комнату, и Антон искренне не понимает, почему нельзя было поиграть в гостиной, где места сильно больше, но все уже расселись по разным местам в спальне Макара, что становится очевидным, когда они открывают дверь, и ждут только их. — О-о, что за люди? — кричит Стас из компьютерного кресла, поворачиваясь так, что из-за спинки торчит только нос — и Антон некрасиво ржет в себя, сравнивая его с Пиноккио — под градусом даже тупые шутки кажутся невероятно смешными. — Падайте уже куда-нибудь, а, — говорит кто-то, чьего голоса Антон не знает, и он вцепляется Арсению в предплечье, утягивая его к подоконнику, на котором тот точно поместится — в голове сами собой всплывают картинки, как Арс сидел так на его собственной кухне, и улыбка приклеивается к лицу — а он рядом постоит. Они считаются детской считалочкой, кто начнет, потому что количество желающих оказывается слишком велико, и месяц, вынувший ножик из кармана, указывает на Зинченко. Арсений кривится, когда тот начинает говорить, и Антон глядя на это наклоняется к нему поближе: — Ты чего? — шепчет он в чужое ухо, пока Серега утверждает, что никогда не смотрел «Звездные войны», а Стас начинает кричать на него, что это лучшая сага в истории человечества. — Он мерзкий, — бурчит Арс, не глядя в чужую сторону. — Когда ты ушел на кухню за вином, он устроил тупой стендап, где говорил не самые приятные вещи, и думал, что это смешно, а это было отвратительно. Антон по-доброму смеется, зная, что Зинченко и впрямь не самый приятный человек в этой комнате, но возмущение Арсения его забавляет — так беситься из-за какого-то незнакомого дурака? Но тот не меняет выражение лица, пока Сережа не замолкает, заканчивая их со Стасом спор о серии фильмов, говоря, что не смотрел, не смотрит и не собирается, а Шеминов в ответ на это только гневно пыхтит. Он отпивает глоток пива, слыша, как Позов говорит, что никогда не уплывал от берега дальше, чем на пару метров, и думает, что игра идет как-то слишком просто — все делают вид, что уже в ближайшие десять минут они не начнут обсуждать, кто с кем спал и в каких позах. Выглядит это, конечно, удивительно забавно. Очередь медленно двигается к ним, потому что каждый считает своим долгом подстебать кого-то или поспорить, а Антон облокачивается на стену, потому что ногам не доверяет — кажется, он пьян чуточку сильнее, чем думал. Когда настает время Арсения говорить, чего же он не делал никогда в этой жизни, он задумывается, сводя брови, а Антон хочет провести пальцами по складочке на его лбу, пусть она даже и не из-за серьезного чего-то — просто хмурящийся Арс — это неправильно. — Что ж, если так, я никогда не получал двоек, — и сразу начинает хихикать, видя, как все в круге, кроме Димки, закатывают глаза и отпивают свои напитки — Антон вот вообще не удивлен. Когда он понимает, что настала его очередь признаваться, несколько пар глаз уже вопрошающе смотрят на него, а он просто лупает своими глазами, осознавая, что в его голове нет никаких идей — он залезает в закрома памяти, словно шарится по разным отсекам, но ничего дельного в голову не приходит, и Антон разводит руками, а затем складывает их перед собой в умоляющем жесте: — Щас, пять сек, что-то наверняка придумаю… Он думает о каких-то банальностях, типа: никогда ничего себе не ломал, никогда не пробовал курить, но это все кажется глупым, а хочется мало того, что споить всех вокруг — это просто игра, ничего личного — так еще и перевести мысли и вопросы в другое русло, потому что чем больше зашкваров о людях знаешь, тем прикольнее — не то чтобы Антон планировал ими пользоваться, но знание, что ты не один такой долбак, приносит немного облегчения. Он уже почти отчаивается что-то придумать и готовится произнести, что никогда не ел суши — аллергия на рис, все дела — но тут его мозг подкидывает идею, и Антон даже не думает. — О-о-о, я никогда не целовался, — выдает он на одном дыхании, и, только произнося последнее слово, понимает, что и где сказал. Антон видит, как лица людей, находящихся в комнате вытягиваются от удивления, как у Макара натурально отвисает челюсть, и слышит, как кто-то даже хихикает, пока его щеки алеют, приобретая все более и более насыщенные оттенки красного. Так-то он сам не считает это чем-то странным, плохим или зашкварным, скорее ему по сути похуй — ну не целовался и не целовался, что бубнить — но люди вокруг могут да, и ему в мгновение становится неловко — хорошо никто не начинает спрашивать, как же так получилось. Хотя Зинч, кажется, от сдерживаемого смеха сейчас свалится на пол, а остальные просто шепчут друг другу что-то на ухо, поглядывая на него. Антон опускает голову вниз, не желая и дальше видеть чужую реакцию на такое опрометчивое признание, и, рассматривая линии на ламинате, образующие полукольца и кольца, крутит свои на пальцах и думает, что алкоголь — враг, а мозгу не мешало бы думать, прежде, чем отдавать команду языку болтать. Все вокруг пьют, тут и там все еще раздаются редкие смешки, а Антон кидает косой взгляд на Арсения, искренне желая увидеть его реакцию, и понимает, что тот к своему бокалу так и не притронулся — он стоит чуть в отдалении, ровно там, куда его поставил сам Арс перед своим ходом. Он приоткрывает рот, осознавая, что за собственным смущением чуть не упустил чужой ответ, самый интересный из всех здесь присутствующих. Антон поднимает взгляд на Арса и видит мягкую, подбадривающую улыбку на его лице и ни капли разочарования, шока, удивления и прочего — спокойствие только и нежность, что плещется в глазах — и его мысли уходят вообще в другую сторону. Арсения поцеловать хочется уже слишком давно — несколько месяцев, если быть чуть точнее — и сейчас Антон не может не думать о чужих, наверняка мягких губах, к которым еще никто не прикасался — не то чтобы это что-то изменило, но сам факт — и он мог бы стать первым. Он думает о чуть обветренных уголках губ, по которым хочется провести языком, ощущая трещинки и неровности, о том, что нижнюю губу хочется прикусить и чуть оттянуть зубами, чтобы она стала пухлее и чуть покраснела от подобных касаний, о том, что хочется просто прижаться губами к губам, дыша друг другу рот в рот, и делить один воздух на двоих. Антон уже пьет невпопад, абсолютно не следя за тем, кто и что говорит, просто прикладывает бутылку к губам, смачивая пересохшее горло и облизывая сухие губы, и в упор смотрит на Арсения — в его голове они целуются так, как он себе никогда не представлял, но все случается впервые. Арс же продолжает слушать, смеется и хихикает, что-то говорит даже, а Антон засматривается, на кончик языка, мелькающий между белых зубов, на широко растянутый в улыбке рот, и аккуратные клычки, чуть длиннее обычных, выглядывающие, когда Арсений закусывает губу, как это хотел бы сделать он сам. На середине круга, когда право ходить вот-вот должно дойти до него, Антон понимает, что чувствует себя в игре лишним, неспособным сконцентрироваться ни на чьих словах. Он понимает, что пропустил уже кучу «никогда не», и не знает, что сказать, чтобы не повториться и включиться в компанию вновь — на каком они вообще уровне, что обсуждают? Он отлепляется от стены, наклоняясь к Арсению. — Не хочу больше играть, — шепчет он ему на ухо, — пойду поем, я если что в гостиной. Арс кивает, и Антон идет через центр комнаты к двери, не слыша, к счастью, никаких подколов — а может он просто не слишком высокого мнения о некоторых участниках компании, и никто вообще ничего ему говорить не собирался. Дойдя до нужного помещения, он падает на диван и через мгновение осознает, что лучше бы из душной комнаты ему пойти подышать воздухом, потому что пиво неожиданно жжется в желудке, а мороз должен помочь от нежелательной сейчас рвоты — как это связано, Антон не понимает, но поднимаясь с выбранного в углу места, неровной походкой шлепает в сторону балкона. Холодный воздух мажет по щекам, стоит только открыть дверь — у Ильи балкон не застеклен и на парапете лежат кучки снега — он выходит из теплой комнаты и надеется, что толстовки будет достаточно, чтобы не замерзнуть насмерть, хотя в Питере это еще умудриться надо, хорошо если на улице хотя бы минус десять. Фейерверки уже никто не пускает в воздух, и небо не раскрашивается яркими вспышками в разные цвета, но звезды словно светят ярче, чем обычно, и Антон находит несколько выученных еще в школе созвездий — Большую Медведицу, наискосок от нее Малую, и, возможно даже видит Гончих псов, если соседний дом не закрывает оставшуюся часть чего-то ему неизвестного. На морозе действительно становится чуть легче: голова уже не пытается кружиться, как центрифуга, и желудок не пытается изгнать из себя лишние глотки алкоголя, так что Антон просто выдыхает, наслаждаясь тишиной и умиротворением, глядя на пустынный двор, знакомый с детства. За спиной хлопает дверь, и Антон закатывает глаза, недовольный тем, что кто-то нарушает его одиночество. Он поворачивает голову ко входу с выражением максимального осуждения на лице, но вместо нежелательных лиц видит только Арсения, натянувшего свою дутую длинную куртку — чтоб попу прикрывала — и расплывается в нежной улыбке, глядя, как этот пингвинчик, держась за стенку, переставляет через порог ноги по одной, чтобы не упасть. Арсений подходит ближе, хватаясь руками за парапет, и тут же морщится от холода, отцепляя ладони и рассматривая, как на них тает снег — Арс выглядит до того удивленным, стоя, растопырив пальцы и во все глаза разглядывая капли воды, что появляются на руках, что Антон не выдерживает и тихонечко прыскает, забавляясь чужой реакцией. — Ты чего не остался играть? — шепчет он, не желая нарушать атмосферу момента, царящую в этом месте, когда Арсений кладет руки в карманы, переводя на Антона взгляд. — Ну, я же твой гость, — лукаво смотрит, светя голубыми радужками из-под полуприкрытых ресниц. — И в целом без тебя там скучно — я ж никого не знаю хоть сколько-то хорошо, — вдруг сознается он и чуть улыбается уголками губ. — Некомфортно? — спрашивает Антон, и вина сквозит в его голосе, словно он просит прощения за то, что позвал его сюда. — С тобой — нет, — и смотрит так открыто, что сердце начинает стучать раз в десять быстрее, — но в компании как-то не очень… Хотя мы немного поговорили с Димой, он классный! — говорит чуть громче, но это даже не режет слух и не нарушает придуманную Антоном атмосферу. — С Позом? — Ага, у него классное чувство юмора — он так круто стебал Журавля, когда ты вышел — я чуть не задохнулся от смеха, но я не уверен, что тот хоть слово понял — это было так тонко, — и хихикает, видимо, вспоминая, что именно говорил Дима. — Не удивлен, что вы поладили, мистеры-мы-не-получали-двоек, — подкалывает Антон, и Арсений теперь уже смеется в полный голос, морща свой очаровательный нос, а потом резко замолкает и смотрит ему прямо в глаза. — Ты правда никогда не целовался? — хриплым шепотом спрашивает Арс, кончиком языка облизывая свои губы, и Антон прослеживает это движение, неосознанно его повторяя, а потом до него доходит суть вопроса, и он стонет, запрокидывая голову. — Я надеялся, мы не будем об этом говорить… — Почему? Что в этом такого? — Арс подходит ближе, сжимая Антоново предплечье, заставляя его посмотреть на себя. — По сути ничего, но это как-то некомфортно, не знаю, все начинают косо смотреть и думать «как же так?», а я не люблю такое внимание, — он сглатывает и, не зная, что добавить, переводит стрелки. — А ты? Правда? — Да, — легко пожимая плечами, признается Арс. — И как так вышло? — ему правда интересно — Арсений же невероятный: невероятно красивый, невероятно умный, восхитительный в общем, как это могло случиться? Будь он девчонкой, обязательно бы его поцеловал. Хотя неправильно так говорить — он бы его и собой поцеловал, вот только вряд ли Арс обрадуется такому повороту событий. — Ну, я немножко ботаник, как ты мог заметить, — хмыкает Арсений, почесывая нос. — И не очень много времени проводил где-то в обществе людей, в основном это было общество книжек, так что мне просто было не с кем, вот, — он снова пожимает плечами и смотрит пристально на Антона, видимо, ожидая его рассказ. — Я не ботаник, но мне тоже было особо не с кем, никто не нравился до той степени, когда ты хочешь ощутить чужой язык во рту, — он смеется над собственным заявлением и продолжает: — ну я как-то забил. И вот мы здесь. — И вот мы здесь, — вторит Арсений, и из его рта вылетает пар, растворяясь белыми струйками в воздухе. — И тебе никогда не было интересно? — вдруг спрашивает он, поднимая брови домиком. — Было, конечно, но это было, как бы сказать… не так первостепенно, — с первой попытки выговаривает Антон, и думает, что он на коне, раз даже такое количество пива не позволило ему окончательно утратить навыки говорения. — И ты… ты бы… — Арсений мнется, подходя ближе и по привычке начиная гнуть пальцы, а его глаза невероятно прекрасно блестят в свете уличных фонарей, — тыбынехотелпопробовать? Выдает одним словом, и резко поднимает голову, глядя на его губы, а Антон только сейчас понимает, насколько они близко — еще буквально полшага, и он сможет дотронуться своим носом до кнопочного Арсеньевского — и только затем слова достигают его мозга. Все тело от кончиков пальцев на ногах до кончиков волос простреливает осознанием, и его глаза широко раскрываются, а нижняя челюсть отвисает — он правда услышал то, что услышал? Судя по стремительно краснеющим щекам Арсения — да. Он хочет этого так давно, и сегодня полвечера он думал об этом едва ли не больше, чем обычно, а тут Арс — стоит, облизывает свои губы, глядя прямо на Антоновы, и радужка его глаза скрывается за зрачком — настолько тот увеличивается в размерах. Все внутри сводит от предвкушения, и Антон наклоняется ближе к Арсению, выдыхая теплый воздух ему в шею, пуская мурашки, и шепчет на ухо: — Ты имеешь в виду сейчас? Он не переживет отрицательного ответа. Из головы почему-то исчезают все мысли о том, что это неправильно, что стоит вести себя, как друг, что это никому из них не нужно — остаются только они, стоящие друг напротив друга, кусающие губы и смотрящие с желанием и огромной нежностью в глазах. Мир сужается до них двоих — в этой точке вселенной, и больше нет никого: ни людей в квартире, ни людей во дворе, только они, снежинки, опускающиеся медленными движениями на балконный выступ и свет фонарей, который придает моменту какое-то особое очарование. Арсений легонько кивает головой, и Антон сокращает последние крохи расстояния, все же касаясь чужого носа своим, делая своеобразный буп, о котором мечтал чуть ли не с первых дней знакомства. Губы покалывает от желания прямо сейчас прихватить Арсеньевские, но Антон стоически держится, растягивая момент так сильно, как это только возможно. Он обхватывает лицо Арса своими ладонями, проводя большими пальцами по скулам и потираясь своим носом о его — Арсений все чаще проводит языком по губам, увлажняя их собственной слюной, и Антону так хочется, чтобы на них блестела его слюна. Он не выдерживает. Проходит самым кончиком языка, обводя чужой рот по кругу, и наконец впивается в нижнюю губу, зажимая ее между своих, легонько посасывая — Арсений выдыхает слишком резко. У Антона и самого ноги подкашиваются, а пальцы поджимаются — так это великолепно ощущается: словно все нервные окончания смещаются к губам и посылают яркие импульсы удовольствия по всему телу. Смелости скользнуть дальше он пока не находит, но Арс сам поджимает губы, захватывая его верхнюю, и они стоят, как два дурака, просто сжав губы друг друга и легонько хихикают, опьяненные алкоголем и этим моментом, прошибающим насквозь, а затем Арсений приоткрывает рот, и Антон, выпуская его нижнюю губу, запускает свой язык в чужой рот и проводит им по ровному ряду зубов, а затем легонько, словно на пробу касается кончика чужого. Сердце грозится пробить ребра и выскочить из грудной клетки, стремясь Арсению навстречу, и у Антона кружится голова. Он так боится сделать что-то не так, спугнуть самого нужного сейчас и когда бы то ни было человека своими действиями, но Арс только жмется ближе, кладя руки ему на плечи и поднимаясь на носочки, и сам уже касается его языка, проводя своим вдоль него, а потом обхватывает губами и начинает посасывать — от этого простого действия удовольствие прошивает все тело, и не будь Антон пьян, у него бы встал, он уверен. Антон проскальзывает языком глубже, когда Арсений ослабляет на нем хватку, и проводит по чужому небу, оглаживая ребристую поверхность, и мечтает, чтобы Арсений сделал также — ему кажется, это очень приятно. Но секундой позже оказывается, что это скорее щекотно — он хихикает, когда Арс, перенимая инициативу, повторяет его движения. Антон прихватывает чужой язык зубами, чуть прикусывая, и вспоминает, что мечтал также укусить за губу. Воздух в легких, кажется, заканчивается, но Антон надеется, что его хватит на одну маленькую прихоть, и чуть подталкивая Арсеньевский язык своим, заставляет того убрать его, а сам, быстро чмокнув обе губы, захватывает нижнюю зубами и чуть оттягивает вперед, неохотно выпуская, когда понимает, что еще чуть-чуть и будет уже скорее больно, чем приятно. Когда он находит силы открыть глаза, то видит Арсения, невидящим взглядом смотрящего перед собой: его грудная клетка вздымается слишком быстро от частого дыхания, глаза блестят странным блеском, который не объяснить ни алкоголем, ни светом фонарей, а губы еще пухлее, чем в фантазиях Антона. Да и сам Арс во много раз прекраснее, чем в фантазиях — зацелованный, растерянный, кончиками пальцев касающийся своих губ. Красивый. Он такой красивый, что сердце заходится трепетом, а дыхание, кажется, сбивается еще сильнее, при взгляде на растрепанную Арсеньевскую челку. И если ради этого момента Антон не целовался восемнадцать лет, то кто посмеет его винить? Первого поцелуя лучше и представить было нельзя. Он опускает глаза и подушечкой указательного пальца обводит свой рот, отмечая, что губы тоже чуть припухли, а еще стали чувствительнее в несколько раз, и снова смотрит на Арсения. Тот улыбается ласково так, и Антону хочется легонько его чмокнуть. Он не отказывает себя в желаниях, склоняясь ниже, и сжатыми губами, буквально на секунду, касается чужого рта, а затем также быстро отстраняется и улыбается совсем невинно, от чего Арс хихикает совсем по-детски. Он делает буквально полшажочка вперед и лицом вжимается в грудь Антона, обвивая его талию и зарываясь носом в толстовку, и Антон думает буквально секунду, прежде чем руками накрыть чужие лопатки и притянуть чужое тело еще ближе, чтобы между ними даже снежинка, случайно снесенная порывом ветра, не проскочила. Звезды на небе продолжают светить ярко, а в руках у Антона сейчас стоит целая вселенная, чешет свой нос о его одежду и пальцами рисует узоры на пояснице. Он опускает лицо, зарываясь в темные волосы, губами касаясь макушки, и надеется, что это все что-то значит, что может быть, только может быть, у него шансов на взаимность хотя бы чуть больше, чем ноль. Антон сжимает руки на чужой спине сильнее, и Арсений ойкает, мгновением позже расслабляясь, переступив с ноги на ногу, и немного подвинувшись еще. И если бы нужно было выбрать один момент, в котором ты будешь жить вечно, то Антон бы, не думая ни секунды, остался здесь — на холодном балконе в самых теплых объятиях в мире. Держа в руках самое прекрасное создание во вселенной.