Осенью

… Не в силах оторваться от нее. Не в силах разомкнуть рук, отстраниться, отрезветь…       — Майский!.. Твердые ладони протестующе упираются ему в грудь. Полковник дышит тяжело и неровно; растрепавшиеся волосы падают на лицо; а глаза… зрачок почти тает в льдисто-голубой радужке, окрашивая ее в пронзительную, непроницаемо-глубокую синь — и кто знает, что плещется в этой глубине, что поглощает обычную невозмутимую холодность… Это просто адреналин, Майский. Это просто недавняя опасность, просто пережитый стресс… Рогозина же биолог, о физиологии знает все…       — Не надо, Сереж. Тон — уверенный, безапелляционно-спокойный; а дыхание — прерывистое, учащенное, и это выдает самым предательским образом. Или… ему просто хочется так думать? Майский, будто не слыша, вновь подается к ней. Сам не понимая, как у него еще не остановилось сердце от такой невозможной, недозволенной близости. И дышит точно также — рвано, с трудом, как будто воздуха не хватает. Не хватает ее.       — … Галь, ты ж меня знаешь, я не Петрович, вокруг да около ходить не умею… — выдыхает хрипло, медленно отводя от ее лица темную спутавшуюся прядь. Полковник рефлекторно вздрагивает — не то от неловкой нежности этого прикосновения, не то от упоминания Круглова. И этот бесцеремонный вопрос срывается сам собой:       — У тебя с ним что-то есть? По губам полковника скользит кривая усмешка.       — Господи, Майский, и ты туда же? Нет у меня с ним ничего. Нет и быть не может.       — Почему? Рогозина выдыхает устало, спиной опираясь о стену.       — Потому что Круглову нужны нормальные традиционные отношения. Нужна слабая хрупкая женщина, которая будет варить ему супы и ждать с работы. Женщина. А не начальница, которая пытается командовать и прогибать под себя. Да что я тебе рассказываю, — усмехается лукаво, — про отношения ты лучше меня все знаешь. Наверное, хороший друг так никогда бы не поступил. Наверное, хороший друг вовсе не должен радоваться этим словам по отношению к очевидно влюбленному товарищу. Наверное, даже при таком раскладе хороший друг обязан развернуться и уйти — потому что иначе нечестно, неправильно… Но, Майский, видимо, вот такой вот хреновый друг. Потому что, несмотря на тянущую горечь в груди, внутри что-то обжигающе вспыхивает — что-то, подозрительно похожее на мальчишескую радость, когда первая красавица школы отшивает прилизанного отличника, отдавая предпочтение главному школьному хулигану… Он, майор спецназа ГРУ, повидавший столько всего; он, так легко способный обаять и затащить в постель любую строптивую дамочку — он и правда рядом с ней каждый раз чувствует себя мальчишкой. Смешным, нелепым, неловким… и до потери пульса влюбленным…

---

Это просто физиология, убеждает себя Рогозина, чувствуя его лихорадочное дыхание на своей шее. Это просто закономерная реакция; всего лишь инстинкт. Но она же железный полковник. Когда она поддавалась эмоциям, чувствам, инстинктам — тем более. Законы, принципы, разум — что угодно, только не необдуманная стихийность. У нее нет права на ошибку. Издержки идеальности. Но почему-то когда Майский смотрит на нее так, почему-то когда бережно ведет ладонью по ее плечу, ей безумно хочется поддаться ему. Сексуальная антистресс-терапия с лучшим другом. Господи, какая пошлость! Это же все совсем не про нее и не для нее… А Майский, жадно вдыхая смазанный аромат ее духов, остро смешанный с запахом пороха, будто заново проживает сегодняшний день. И весь этот страх, разъедающий изнутри жгучим ядом. Это Петрович, каменно спокойный и деловитый, взял на себя роль главнокомандующего, раздавая приказы и поручения — а он, несмотря на весь свой опыт и профессионализм, сохранять железобетонную невозмутимость почему-то не смог…       — Галь, я… я так за тебя испугался… Вздрагивает. Почти испуганно вскидывает голову. Зрачки лихорадочно расширенные; а в самой глубине глаз… растерянность?       — Майский… Едва слышный, хрипловато-низкий выдох в нескольких миллиметрах от его губ. Если этим она пыталась его остановить, то сделала только хуже. Когда до грани остается каких-то полшага, любое неосторожное движение заставит сорваться. И он срывается. Рывком тянет ее к себе, даже не понимая, что она выдохнула только что — требуя остановиться или, напротив, умоляя остановить ее. Но их губы неизбежно соприкасаются. И все остальное уже не имеет значения.