Прости. Прощай. Привет. (II ч.)

Дорогое ароматное вино оставляло шелковистое ягодное послевкусие. Рейх удовлетворённо прикрыл глаза, вслушиваясь в музыку – старый, ещё годов Германской Империи патефон скользил своей тонкой иглой по виниловой пластинке, разнося по комнате ноты шедевров Моцарта. Пусть банально, зато со вкусом. Стоя перед огромным панорамным окном и глядя в тёмный, покрытый ночной загадкой лес, держа в руке бокал с тёмно-бордовым напитком и упиваясь музыкой, Рейху всё равно чего-то не хватало. Он упёрся лбом о холодное стекло и закрыл глаза. В голову тут же полезли мысли. Он сидит на бильярдном столе и самозабвенно целует такого горячего, поддавшегося русского вождя… Пальцы зарываются в каштановые волосы, тонкие ноги обвивают широкий крепкий стан; он тихо мычит от удовольствия, прикусывая слегка обветренные и сухие, но такие любимые губы. Его мысли прерывал неуверенный стук в дверь. Так стучит человек, который надеется, что ему не откроют. Рейх оторвался от стекла, одним глотком допил содержимое бокала и поставил его на столик, недовольно поморщившись. Кого там принесло так поздно? Но дверь всё же открыл. Вспомнишь солнышко, вот и лучик. Как только дверь распахнулась, Союз вскинул голову и сжал губы. Молчит. — Ты что-то хотел? — озадаченно спросил немец. — Да я тут вот спросить хотел… — он неловко переминался с ноги на ногу. Рейх опустил взгляд и тут же нахмурился. — Опять босиком по каменному полу ходишь? Простуду решил подхватить? — он взял СССР за руку и настойчиво потянул в комнату, на мягкий махровый ковёр. — Я тут вот просто думал и… Сопоставлял то, о чём ты мне говорил и то, что я узнал, и вот как-то думал-думал… Ты ведь, ну… Это… Если вопрос окажется слишком личным, то ты не отвечай, я не заставляю! Ты вообще знаешь, что я тебя ничего не заставляю, ты не подумай! Я же только хочу, чтобы тебе хорошо было, ты же знаешь… — затараторил Союз, сбиваясь с мысли. — Дорогой, чуть ближе к теме вопроса. — слегка устало улыбнулся Рейх. СССР замер на секунду от непривычного обращения. Он провёл языком по ряду ровных зубов, словно смакуя это “дорогой”. Оно казалось терпким и в тоже время мягким и сочным, тёплым и до ужаса желанным. — Ну так? Какой у тебя вопрос? — прервал размышления немец. Его, казалось, совсем не заботило произнесённое. Хотя, может, только казалось. — Ты ведь… Когда писал своё это произведение про Медузу Горгону, ты ведь не про неё писал, так? — А про кого же? — Ну… Про себя? — Имеешь в виду, что я на столько себялюбивый, что посвятил своему гению целое произведение? — лукаво улыбнулся Рейх. — Нет, что ты… — Что же, я недостаточно хорош, чтобы в честь меня что-нибудь написали? — наигранно вскинул брови немец. — Да нет, нет же, ну что ты! Я вовсе не об этом, я… — Ты прав, — прервали его — я не был уверен, что ты поймёшь, но… Всё-таки ты куда проницательнее чем я предполагал. Следствие этой вашей глубокой русской литературы, не так ли? Там ведь каждое слово имеет вес, нет никакой детали, оставленной просто так… — Рейх коснулся чужой руки и, переплетая пальцы, взял её в свою. — Ну… Наверное. — только и смог выдавить из себя русский. Когда прохладные пальцы коснулись его, в голову пришла одна мысль, которую хотелось воплотить сию же секунду. Словно по заказу из патефона полился вальс цветов и, кивнув самому себе, Союз спросил — Могу я пригласить тебя на танец? Рейх лукаво улыбнулся и положил ладонь на чужое плечо. Это означало да. Пальцы СССР легли на его талию, и они двинулись по выученной траектории. — Отдавишь мне ноги – зацелую до смерти, — ухмыльнулся немец. — Боюсь, что после такой угрозы у тебя вовсе ног не останется, — Союз отпустил его талию и провёл его под рукой, слегка закручивая. Танец лился легко и плавно, будто бы чётко отрепетированный, если репетициями можно считать многочисленные балы, проходившие в их поместьях пару веков назад. Когда вальс закончился и началась новая композиция, пара остановилась посреди спальни. Союз наклонил голову, Рейх был уверен, что тот хочет поцеловать его, но он лишь опустил её на чужое острое плечо и тихо выдохнул. — Ты чего? — спросил Рейх, зарываясь пальцами в непокладистые волосы русского. — Да вот не знаю, голова что-то раскалывается… — Так лучше? — немец начал аккуратными массажными движениями проходиться пальцами по коже головы. — Немного. — тихо пробормотал Союз, расслабляясь и чуть ли не повисая на немце. Тот аккуратно сделал шаг назад, что бы СССР твёрдо стоял, а потом потянул его за руку и указал на место около бортика кровати. — Садись. Русский так и сделал, усевшись по-турецки на мягкий ковёр, а Рейх, тем временем, сел на кровать, за Союзом. Когда умелые пальцы начали массажировать голову, СССР чуть ли не замурлыкал. Боль, так надоедливо долбившая в затылок, постепенно уменьшалась, даря уютный покой. — Можешь снять бинт? — спросил немец — Он мешает. Я выключу свет. Союз отрицательно помотал головой. — Я даже гардины закрою, ничего не увижу. — он провёл руками по шее и мягко поцеловал его в макушку. — Гм… Ну хорошо. — неуверенно согласился СССР. Капля сомнений всё равно оставалась. Когда тяжёлые шторы перекрыли свет луны и звёзд, когда верхний свет люстры был погашен и даже тускленькая прикроватная лампочка перестала гореть, только тогда, в кромешной тьме, Союз неохотно начал разматывать бинт. Когда белая материя осталась лишь в его руках, он сел на ковёр и позволил бледным рукам коснуться того места, где последние три года лежал только бинт. Под умелыми движениями он на удивление быстро разомлел и расслабился, боли практически не осталось, только непривычная лёгкость и свободность в голове. — Ну как, лучше? — Кажется, совсем не болит. — с улыбкой ответил Союз, слегка поворачивая голову назад, к немцу. Его губ коснулась чужие, мягкие, тёплые, слегка терпкие на вкус — Ты пил? — спросил он чуть строго, самую малость, когда поцелуй разорвался. — Вино, совсем немного, — словно оправдываясь, невинным голосом ответил Рейх — да и то, только ради вкуса. — И как, вкусно? — усмехнулся русский. — Ты вкуснее. — Рейх снова утянул его в поцелуй, заставляя развернуться вполоборота к кровати. На этот раз поцелуй был куда горячее и глубже, широкая ладонь легла немцу на затылок, заставляя наклониться ниже и прижаться сильнее. Союз коснулся чужого колена, провёл рукой по голени. Рейх аккуратно потянул на себя за футболку, заставляя переползти на кровать. СССР навис над ним, касаясь через ткань выступающих рёбер, бока, а второй рукой опираясь о кровать. — Мне остановиться? — неожиданно спросил он, оторвавшись. — Что? Нет, зачем… — Ты рвано дышишь, и я буквально слышу, как громко бьётся твоё сердце. — Разумеется, глупый, я возбуждён, — пробормотал немец, снова пытаясь притянуть его к себе, но Союз не сдвинулся ни на йоту. — Я чувствую, как напрягаются мышцы под моими прикосновениями. — упрямо продолжал СССР. — Ты давно меня так не касался, вот и всё. — уже с лёгким раздражением ответил немец. — Нет, Рейх, ты боишься. Рейх ничего не отвечал. Неужели это так заметно? Он лежал на мягкой постели, пытаясь разглядеть лицо Союза, но в кромешной темноте мог уловить лишь еле заметные, тусклые блики в глазах. — Знаешь, что? У меня идея. Тяжесть другого тела пропала, немец сел и снова замер. — Союз? — Дай мне секунду. Послышался странный звук, словно что-то порвали. Союз включил тусклую лампу у кровати и взглянул на немца. Глаз русского снова был замотан. СССР протянул Рейху оторванную часть бинта, а когда тот, непонимающе выгнув бровь, взял её, повернулся лицом от кровати и скрестил руки за спиной. — Свяжи их. — Что? — Свяжи мне руки. — Зачем? — Так тебе будет спокойнее. — Ты уверен, что хочешь этого? — Абсолютно. — кивнул Союз. Рейх выполнил просьбу и, обойдя его, встал перед ним лицом. — И что теперь? — Теперь делай со мной что хочешь. — Прям вот что хочу? — Прям вот что хочешь. — кивнул СССР. Рейх прищурился, коснулся пальцами тёплой щеки. — Но есть несколько правил. Нельзя снимать бинт с моей головы, нельзя снимать и поднимать мою футболку и сильно опираться мне на грудь. — Почему? — недоумённо спросил немец, касаясь второй рукой шеи. — У меня там что-то вроде раны, — увидев закравшееся беспокойство в глазах немца, Союз тут же добавил — тебе не о чем волноваться, всё практически зажило, просто, если сильно давить, то больновато. — Хорошо, я буду соблюдать твои правила. Рейх надавил на затылок, заставляя СССР нагнуться и впился в его губы. Он сделал несколько шагов вперёд, пока его партнёр не упёрся ногами в бортик кровати, а тогда мягко толкнул, нависая сверху. Союз горячо отвечал на поцелуй, но не пытался перенять инициативу, полностью отдавая контроль немцу. Острые зубки царапнули мочку уха, спустились ниже, оставляя яркий красный засос на шее, снова поднялись, легонько прикусывая ушную раковину. СССР тяжело выдохнул и сжал в кулаки связанные руки, чувствуя, как накатывает возбуждение. Рейх через ткань футболки провёл рукой по груди, мазанул большим пальцем по соску, слегка надавив. Он сел сверху на бёдра и потянул русского на себя, заставляя сесть и опереться сзади на руки. — Скажи мне это ещё раз. — возбуждённо прошептал он. — Что сказать? Делай со мной что хочешь? — Нет, не это… Назови меня так, как ты назвал в бильярдной. — Гм… А как же я тебя там назвал? — театрально задумался Союз, поднимая взгляд к потолку. — Не притворяйся, ты прекрасно помнишь. — А если не помню? — Тогда я как-нибудь накажу тебя. Например, запрещу выходить на улицу. — фыркнул Рейх. — Если это будет значить, что я буду целый день находиться с вами, то накажите меня, Господин. — глубоким, бархатным голосом произнёс Союз, приходясь носом по чужой тонкой шее и вдыхая сладкий аромат родного тела. Когда немец услышал томное “Господин”, то весь затрепетал изнутри, а когда горячее дыхание опалило чувствительную шею, он не смог сдержать сладкого мычания. Положив руки на широкие плечи, Рейх откинул голову, открывая горячим губам бледную шею. Союз подался вперёд, выцеловывая молочную кожу, оставляя яркие следы. Рейх сполз немного вниз, чувствуя уже образовавшийся бугор. Дыхание русского стало тяжелее, поцелуи – настойчивее и требовательнее. Немец, наконец вспомнив о том, кто хозяин положения, надавил на чужие плечи, опрокидывая разгорячённого СССР на кровать. Тот закрыл глаза, пытаясь уровнять дыхание, но, когда Рейх специально начал ёрзать на причинном месте, эта идея была отвергнута, как что-то невозможное. Тонкие пальцы оттянули резинку штанов и стягивая вниз, касались кожи. Вскоре штаны оказались на полу, следом полетели и брюки немца. Рейх снова сел на то же место, чувствуя жар, желая его распалить ещё сильнее. Он двинул бёдрами, снова и снова, пока Союз не заскрежетал зубами, вжимая голову в постель. Тогда Рейх стянул нижнее бельё и коснулся рукой члена, проводя по всей длине, оглаживая чувствительную кожу вокруг и снова возвращаясь к органу. Он сам сполз ниже и, согнув, отодвинул одну ногу русского в сторону. — Рейх, что ты, — не смог закончить Союз, чувствуя сначала только губы, а потом и мокрый, горячий язык. Шумно выдохнув, он выгнулся в пояснице, когда член уже наполовину оказался во влажном плену. Из-за новых, совсем незнакомых ощущений перед глазами плясали мушки, возбуждение накатывало всё новыми и новыми волнами, заставляя хватать воздух и шумно, тяжело дышать. Рейх поднялся обратно, проводя дорожку из поцелуев, слегка прикусил кожу на сгибе шеи, провёл языком по грубой линии подбородка, снова коснулся губ. Союз входил медленно, аккуратно, не делая никаких лишних движений, боясь пробудить страшные воспоминания. Но Рейх только сладко мычал, уперев голову в предплечье русского и сам насаживался, когда считал нужным. Сам выбрал темп, наклон и ритмично привставал, опираясь руками о чужие плечи. Союз медленно сел, оперевшись на руки за спиной, чтобы немцу было удобнее, и чтобы он мог дотягиваться до алых губ, с которых всё чаще и чаще срывались тихие мягкие стоны. — Союз… — простонал Рейх, обвиваясь руками вокруг его шеи и утыкаясь носом — Как же… — он снова замолчал, только тихо пыхтя. — Как же что, милый? — слегка взволнованно спросил русский. Ему плохо? Неприятно? Может, ему страшно? Как же что? — Как же хорошо, — пробормотал немец, снова толкая его на кровать, упираясь руками в пресс и ускоряя темп. В этот момент СССР не смог больше сдерживаться и стал слегка подмахивать бёдрами, на сколько позволяло положение, входя до конца и добиваясь более громких и протяжных стонов, а потом тут же сцеловывая их, заставляя губы гореть огнём. Почувствовав, что уже на пике, Союз прикусил немца за плечо, за что получил куда более сильный укус в шею, и излился с гортанным тяжёлым стоном. Рейх сделал ещё несколько движений и, промычав от наслаждения, повалился сверху на русского, не имея никаких сил, чтобы встать. Сладкая нега разлилась по телам обоих, глаза невольно закрылись, пальцы сплелись, губы на мгновение снова соприкоснулись. Рейх повалился рядом с тяжело дышащим русским и провёл языком по зубам, чувствуя солоновато-железный привкус. По плечу Союза стекала маленькая рубиновая капля. Рейх слизнул её и приобнял чужую руку. — Пиявка — буркнул Союз, восстанавливая дыхание. Рейх усмехнулся и, приподнявшись, прошёлся языком по следу от укуса. — Или пиранья, — призадумался СССР — нет, наверное, всё-таки комар. — Почему это комар? — озадаченно выгнул бровь немец. — А вот потому. Причины есть. Ты как? — обернулся к нему русский, обвивая крепкими руками. — Я – прекрасно. Может, даже лучше, чем прекрасно. — он уткнулся носом в чужое плечо, но тут же приподнял голову — Так, подожди, разве твои руки не были связаны? — Ну, кхм… Кажется, бинт порвался ещё в самом начале, но ты был так увлечён процессом, что я не решился тебя отвлекать… — Союз неловко отвёл взгляд в сторону. — И что же, ты всё это время просто держал их за спиной? — удивлённо вскинул брови немец. СССР пожал плечами, но кивнул — И тебе совсем не хотелось, ну… Воспользоваться ими? — Да чтоб ты знал, страсть как хотелось! Взять твои прекрасные сочные булки, да как! — он сильнее прижал немца, зарываясь носом в белоснежные волосы — А когда знаешь, что можешь, но нельзя, ещё больше хочется. — Булки? Фи, какое грубое и неприятное слово, будто с каким-то крестьянином переспал, — фыркнул немец. — Извините, Ваше Высочество, ваши прекрасные, я бы даже сказал, умопомрачительные полупопия! — хохотнул Союз. Рейх закатил глаза и устало выдохнул. — Если ты ночью куда-нибудь свалишь, выгоню на улицу. — Да куда же я от тебя денусь, счастье ты моё ненаглядное? — улыбнулся Союз, поцеловав белую макушку.

***

СССР спускался по гранитной лестнице, быстро перебирая ногами. С той самой ночи прошло уже три дня, и всё шло замечательно. Рейх был ласков и добр, всё время, что не было занято бумагами и работой проводил с ним, ластился, словно кот. Союз хохотнул от такого сравнения, вот уж точно, не хватает усов да хвоста, вот и все его документы… Русский дёрнулся, услышав громкую ругань на немецком. Вот только похвалишь, и тут на тебе! Звон разбившейся тарелки заставил его молнией оказаться на втором этаже и распахнуть дверь кухни. Тут он замер. Рейх, чуть ли не багровый от гнева и ярости, размахивал руками, что-то громко крича. Напротив него, вся сжавшись, закрывая лицо руками и роняя на пол горячие слёзы, стояла бледная, как чистый снег, Берта. Она то и дело всхлипывала, вздрагивая при каждом визгливом вскрике немца. — Что здесь происходит? — пробасил Союз, не в силах больше терпеть. И Рейх, и Берта тут же обернулись к нему. Лицо Рейха исказила какая-то странная гримаса и он кинул на русском: — Союз, уйди, тебя это не касается. — Нет, уж, будь добр, объясни, от чего здесь такой концерт. Рейх оскалился. — Повторяю ещё раз, это не твоё дело. — прошипел он сквозь зубы. — А может моё? Ты опять на неё из-за готовки набросился? Отстань от бедной девушки! Немец сжал кулаки и напряжённо застыл. Он кинул презрительный взгляд на девушку, а после рявкнул ей на немецком: — Выметайся. Повторять дважды не пришлось. Когда на кухне остались только два воплощения, Союз задал давно интересующий его вопрос: — Что ты к ней так привязался? То у неё не то, это не то. Хотя готовит отменно, кухня всегда чиста, всё по полочкам. — А почему ты её постоянно защищаешь? — прищурился немец с неким отвращением — Что она такого из себя представляет? Это лишь глупая девчонка! — Это человек, с куда более острым умом, чем тебе кажется, и куда более чистой душой, чем у нас двоих вместе взятых. — Да любая душа будет чище, чем наши! — фыркнул Рейх. — И с каких пор ты начал так верить в человеческие души? — Я сказал чище, а не лучше. — Ты так и не ответил, почему так строг к ней. Рейх поджал губы, на лице выступили желваки. — А что ты всё вертишься вокруг неё? Всюду помогаешь, обнимаешь её, на руках кружишь, — он брезгливо скривился — ты что думал, я ничего не замечу? — Рейх, ты это всё что, из-за ревности устроил? Она же мне друг! И ты сомневаешься в моей тебе верности? После всего? — Да причём здесь ревность, если она из себя ничего не представляет! — Тогда объясни. Тебе не нравится её еда? — Она всегда никудышно готовила. — Тогда почему ты не уволишь её и не найдёшь новую кухарку? — Искать новую – только больше мороки. — А может дело не в этом? Скажи, тебе не нравилась еда в последние дни? — Так же, как и обычно. — Она не готовила. Готовил я. Рейх застыл, смотря исподлобья на русского. — Мы решили провести эксперимент и узнать, действительно ли ты ругаешь её за еду, или просто за её существование. — Вы провели надо мной эксперимент?! — ощетинился немец. — А ты будто никогда не ставил эксперименты на людях. — с абсолютно холодным и спокойным выражением лица ответил Союз. Звонкая пощёчина словно оглушила его. — Не смей мне припоминать моё прошлое. Или мне припомнить твоё? — прорычал Рейх, тут же вылетев из кухни и скрывшись в неизвестном направлении. Союз сжал тяжёлые кулаки и заскрипел зубами.

***

— Я не собираюсь перед ним извиняться. — буркнул СССР, вытачивая из дерева фигурку. — Понятное дело, — кивнула Берта — а он не собирается извиняться перед тобой. Уже два дня прошло, и никаких подвижек. Вы так и будете сидеть, два упёртых барана, пока что-нибудь не случится. Или пока опять не переспите. Союз резко развернул в её сторону голову и округлил глаза от удивления. А вот девушка ничуть не изменила в лице, продолжая шинковать капусту и добавила: — Ты в следующий раз лёд приложи, или просто что-нибудь с высоким горлом надень. — Приму к сведению. — смутившись, буркнул русский и приложил ладонь к тому месту на шее, где всё ещё виднелись два красных следа, конечно, явно не от пылесоса, и упасть так никак нельзя… — Ты уверен, что тебе тут со мной сейчас сидеть – хорошая идея? Если он правда так из-за ревности, то ты только больше его распыляешь, так вы вообще никогда не помиритесь. — Да мне плевать, — фыркнул Союз, приподняв подбородок — если он так сильно во мне сомневается, то, может, нам и вовсе не стоит мириться. — А мне кажется он боится. — Что? — Боится потерять тебя. Представь, какой страх и неуверенность в себе его одолевают, если он думает, что ты выберешь любого встречного, но не его. Да, даже после всего… Не знаю уж, что у вас там было. Союз замер и уставился в пол. Может и правда так боится?.. А когда боится, либо бежит, либо нападает. Вот сейчас нападал. А потом бежал. — Может и так. — кивнул русский — А может он просто самовлюблённый идиот. — Может, — кивнула Берта — но это было бы слишком просто. Союз слегка помахал на себя рукой, чувствуя, как по лбу стекает капля пота. — Что-то душно тут. Пойду прогуляюсь, подумаю. — Давай, только на новый скандал не наткнись. — усмехнулась девушка. Когда СССР вышел из кухни, воздух не стал хоть чуточку менее душным. Какая-то ватность в голове сменилась приступом боли. Он поморщился и схватился за перила лестницы, когда его шатнуло так, что он чуть не свалился на пол. Медленно переступая со ступени на ступень, держась за перила, словно за спасательный круг, он сам не понял, как уже оказался у двери в свою комнату. Но тут резко свернув, быстрым шагом, чуть ли не переходя на бег, направился в сторону туалета. Как только он приземлился рядом с унитазом, его словно вывернуло наизнанку. Чёрное месиво с кровавыми сгустками оставило во рту отвратительный привкус жжёной плоти, крови и чего-то до жути горького. Всё так же склонившись над унитазом, СССР дрожащими руками полез в карман, откуда выудил небольшой железный коробок, но открыв ничего не увидел. Таблетки, которые он решил на всякий случай иметь при себе, закончились, оставались только те, что в комнате. Нельзя, нельзя было на столько увеличивать интервал приёма, он ведь знал, чем это обернётся… Но надежда на то, что организм сможет справиться, теплилась до последнего. Надежда не оправдалась. Прополоскав рот он, опираясь о стену, двинулся назад к комнате. В районе груди нещадно жгло, перевязанный глаз словно вот-вот лопнет, новый приступ рвоты удалось подавить, но неизвестно на сколько. Не хватало ещё собственные органы выблевать. Дышать становилось всё тяжелее и тяжелее, голова кружилась, ноги подкашивались. Наконец-то оказавшись в комнате Союз кинулся к шкафу, рывком вытащил сумку и вытряхнул всё содержимое. Схватив и открыв заветную баночку, он застыл. Сердце рухнуло вниз. Дыхание перехватило. Руки задрожали ещё сильнее, и баночка выпала, но из неё ничего не рассыпалось. Резкая мысль, словно стрела, пронзила его голову. Он тяжело поднялся и снова, буквально ползя по стене, вышел из комнаты и пошёл к двери на против. Она легко поддалась. Рейх спокойно сидел за своим рабочим столом и перебирал какие-то бумажки. — Где они. — взревел Союз не своим голосом. Пот лился с него в три ручья, стоять помогала только дверь, на которую он опирался. — Не сейчас, СССР, я занят. — совершенно бесстрастно ответил немец, не отрываясь от бумаг. — Отдай мне их. Отдай мне мои таблетки. — продолжал Союз, делая тяжёлый шаг вперёд. — Нет. Я не хочу, чтобы в моём доме был наркоман. — Рейх, отдай мне таблетки. — голос становился всё более и более хриплым, тело практически не подчинялось. Но он упрямо сделал ещё один шаг. — Ты знаешь, что практически всё, что есть в твоих таблетках – это морфий? Я не знаю, кто тебе их дал, но они тебя не лечат, а лишь заглушают боль, вызывая привыкание. Я тебе такого не желаю, так что больше ты их не получишь. — Ре-е-ейх! — взревел Союз с новой силой. Он отпустил дверь и, сделав ещё пару шагов, пошатнулся — Отдай! Мне! Они нужны! Кабинет перед глазами поплыл, немец сначала вырос, возвышаясь над столом, словно великан над горошиной, потом снова уменьшился, посинел, порозовел, стал жёлтым, красным… Невыносимо громкий собачий лай ударил по ушам, потом визг, какие-то грубые, звериные немецкие слова, вспышка, ещё одна, Союз пошатнулся, расставляя руки в стороны, пытаясь поймать равновесие ухватился за какую-то полку. Книги с грохотом повалились на пол. СССР был уверен, что тонет в них, страшные лица замелькали перед глазами: плачущие, смеющиеся, кричащие от ужаса. Союз зажмурил глаза так сильно, что в темноте увидел сверкающие огни фейерверков и вспышек. Открыл. Он медленно и спокойно дышал, слегка приоткрыв рот. В ушах всё ещё слегка звенело, но все те ужасные звуки исчезли. Лёгкий летний ветер колыхал его волосы, шелестели листья берёз, возвышавшихся везде и всюду. Берёзовая роща. Он поднял взгляд. Там, где кончались зелёные вершины, возвышалось светлое голубое небо, с редкими белыми облачками. Трава мягко щекотала босые стопы. Союз вдохнул лёгкий чистый воздух. Сзади хрустнула ветка. Он обернулся и замер. Маленький мальчик, лет девяти, уставился на него большими, по-детски наивными, красными глазами. Он держал в руках ошейник и поводок. — Извините, а вы не видели моего пса? — тоненьким голоском спросил мальчик. Союз отрицательно помотал головой. Мальчик заметно поник, уставившись себе под ноги. — Он убежал сегодня утром, и я всё никак не могу его найти. — Может, я могу помочь тебе? — спросил русский. Красные глазёнки уставились на него с каким-то иступлённым то ли изумлением, то ли даже страхом. — Нет, что вы, вам нельзя! Скоро стемнеет, вам домой нужно. Союз поднял взгляд наверх, солнце стояло в самом зените. — А я не дома? — спросил он. — Не дома. — просто ответил его маленький собеседник. — А мне и здесь нравится. — с лёгкой улыбкой выдохнул СССР. — Нет, нет, нет, — отрицательно замотал головой мальчик — вам домой нужно, вас там ждут. — Да кто же меня там ждёт? — Вы знаете кто. — Ну раз я знаю, мне тогда точно домой нужно. — улыбнулся Союз. — Нужно-нужно, вот, уже начинает темнеть! СССР снова поднял голову. Солнце всё ещё стояло в зените. Он опустил взгляд, но мальчик исчез, словно его и не было.