Прости. Прощай. Привет. (II ч.)

Глухой стук разнёсся по кабинету. — Войдите. — вполголоса, так, чтобы не напрягать связки, показать свою незаинтересованность. Так учили. Сколько лет уже учат? Зато получается. Дверь тихонько приоткрылась. Мужчина в тёмном костюме и красном галстуке сделал пару шагов в кабинет, потёр вспотевшую шею. — Нашли? — скучающе поинтересовался Федерация, прокручивая в руке ручку и не отрываясь от якобы важных бумаг. Вошедший откашлялся, подошёл ближе. На стол легла повязка. Натуральная кожа, Италия, дорогой подарок, между прочим. А он так взял и оставил? — Только это, нашли на выходе из подъезда. Значит не оставил, потерял. Или обнаружил сюрприз, а потом выкинул? — Что предприняли? — Всех выезжающих и вылетающих из страны проверяем тщательно, как вы и сказали. Патрули на границах усилены. Мы делаем всё, что в наших силах. — А должны больше. — ледяные глаза сузились до маленьких щёлочек, белые ресницы слегка подрагивали. Мужчина тяжело взглотнул, на лбу выступила лёгкая испарина. — Да, сэр. Россия махнул тонкой рукой, докладчика тут же как ветром сдуло. Значит, план провалился? Ну, не план, но этот его кусочек… Даже как-то жаль. Он взял повязку в руки и сдавил подушечками пальцев уплотнение между двумя кусочками кожи. Дорогой, мать его, кожи. Итальянской. Где-то сейчас потухла на экране красная точка с точными координатами, там же у кого-то в наушниках раздался мерзкий писк. Слегка заострённые зубы терзали обветренные губы, тонкие пальцы отбивали ритм по дорогому дереву стола. Что он скажет? Что скажет? — Ты молодец. — леденящий душу голос прорезал тишину. Федерация слегка дёрнулся, но тут же судорожно выдохнул. Он молодец. Молодец. Холодные пальцы обвили тонкую шею, слегка ослабили галстук. — Это твоё напускное безразличие… Оно наводит на них ужас. Потому что они знают, что когда ты злишься, то выдаёшь лишь крупицу своего истинного гнева. И они боятся даже этих крупиц. Руки сдавили шею чуть сильнее. Кожа на губе лопнула, алая капелька становилась всё больше и больше, ещё чуть-чуть и она сорвётся, скатится по подбородку и испортит идеально белую рубашку. Но она не скатывается. Её подхватывает чужой горячий язык и губы с причмокиванием расползаются в хищной улыбке.

***

— Только не опять, только не снова! — забормотал Союз, оглядывая палату. Пальцы крепко сжимали тонкое больничное одеяло, в нос ударил мерзкий запах медикаментов, от которого кружилась голова, а к горлу подступала тошнота. Пошатываясь, Союз встал и кинулся к окну. Этаж эдак пятый, не выпрыгнуть, придётся так прорываться… В голове тяжело гудело, ватные колени еле удерживали тело, перед глазами всё плыло. Не понимая как, Союз оказался в светлом коридоре. Босые стопы с сухим шарканьем несли его вперёд. Перед глазами замаячила какая-то фигура, что-то неразборчиво затараторила, да так, словно и не на русском. СССР зашагал мимо, придерживаясь местами за стену. Чужая рука прихватила свободную белую рубаху. — Да не трогай ты меня! — рявкнул Союз, и ткань тут же выскользнула из тонких пальцев, стоило русскому рвануть. Позади послышались непонятные возгласы, спереди снова замаячили люди. Грёбаные уроды. Неясные фигуры тянули руки, что-то бормотали, касались, одёргивали. Завязавшийся где-то внизу живота комок страха выплеснулся в паническую агрессию, размахивая руками, Союз проломился через толпу непонятных фигур, завернул за угол и застыл. — И ты?... И ты с ним?... — скомкано пробулькал русский. Рейх обернулся и тоже замер. Стоявший за ним Германия отступил на пару коротких шагов. — Союз? Какого чёрта ты здесь делаешь? Тебе вообще вставать нельзя! — всполошился Рейх. — Так и ты с ним заодно… — С кем с ним? Союз, я не понимаю… Тебе нужно вернуться в палату. — С ним… — продолжал бормотать СССР охрипшим голосом — С ним, с… — имя вертелось на языке, но не хотело с него сходить, застряло где-то в горле мерзким, вязким комком. — Пожалуйста, вернись в палату, — настаивал Рейх, делая несколько шагов ему на встречу — мы пытаемся тебе помочь, понимаешь? — Нет! Не подходи! — вскрикнул Союз, хватаясь за голову, от собственного крика накатила новая волна боли — Он также говорил! Также! Говорил, что избавит меня от галлюцинаций! — Союз, пойдём в палату. — с напором говорил Рейх, острая морщинка залегла между тонкими бровями. — Нет, нет… Я никуда не пойду…. — СССР покачнулся в одну сторону, потом в другую, опёрся одной рукой о стену. Сразу несколько рук подхватили ослабевшее тело.

***

Союз снова открыл глаза. Всё это походило на какое-то издевательство, идиотскую шутку, такую, над которой смеётся только сам шутник. Сколько уже можно просыпаться в больничной палате? Когда это уже закончится? Взгляд скользнул по комнате, от чего в правой глазнице резануло. Союз прижал к глазу ладонь, но почувствовал только бинт. Повязка, значит. Он хотел положить руку обратно на койку, но одёрнул, почувствовав что-то тёплое. Рейх, сложив голову и руки на краю койки и сидя в кресле спокойно дышал, примирительно сопя себе в локоть. Нет, он не мог. Он бы не предал. Не он. Союз аккуратно опустил ладонь на белоснежные волосы, провёл – мягкие, шелковистые. Через задёрнутые шторы еле пробивался свет уличных фонарей, за окном шумно гулял ветер, трепая пожелтевшие кроны деревьев. И когда они только успели сменить окраску? Рейх зашевелился, подполз чуть выше, ластясь под тёплую ладонь. Союз аккуратно коснулся чужой щеки, провёл за ухом, снова запустил пальцы в волосы. Рейх лениво приоткрыл один глаз, прищурился, словно кот, всмотрелся в темень. Поймав блик чужого глаза приподнялся. — Сбегать не будешь? — Не буду. — тихо ответил Союз. Рейх потерянно хлопал глазами, сонный, тёплый, даже домашний. Правда, как самый настоящий кот, даже зевнул, блеснув клыками. Может, даже замурчит? Нет, не замурчит. Забурчит — это да, это с лёгкостью, но не замурчит. Мурчать не от чего. — Ты совсем дурак? — и в правду, словно читая мысли, забурчал немец — Ты хоть знаешь, что я тут пережил? И там что пережил? Настоящую ажитацию мне тут устроил! Хоть бы словом обмолвился про своё состояние, про причину, партизан чёртов! — шептал Рейх, сжимая простынь до белых костяшек — Ты мне сейчас всё здесь выложишь! Тут же, ясно? Ясно? — получив покорный кивок, немец поджал тонкие искусанные губы — Ты… Ты вообще… Какой же ты всё-таки! — густой ком застрял где-то посередине гортани, дыхательные пути словно стянули колючей проволокой и пережали, послышался первый тихий всхлип, потом второй, из глаз потекли горячие слёзы — Не прощу тебя, слышишь? Не прощу за такое! — горячо зашептал он, утыкаясь лбом в койку, пытаясь спрятать слёзы — Ненавижу… Ненавижу тебя, ненавижу… — Я знаю. — таким же шёпотом ответил Союз, гладя немца по голове. — Ты знаешь, как я за тебя перепугался, когда ты там свалился? Ты хоть представляешь? — Рейх приподнял голову и впился глазами в густую, почти осязаемую темноту, стараясь уловить чужие движения — Почему ты не сказал? Просто почему? — Ты не должен был узнать. Я не знаю, каким я стану под конец, я не хочу, чтобы ты меня таким видел. Я не хочу быть для тебя обузой. Не хочу, чтобы твои последние воспоминания были не обо мне, а о переваренном овоще, который может только делать вдох и выдох. Я не хочу быть таким для тебя. — Под конец? Совсем одурел? — и снова эта морщинка между бровей, острый прищур глаз. Слёзы текли сами собой, обжигая щёки — Не будет никакого конца! Не сейчас, ясно? Тебя вылечат, всё будет хорошо! — Не пытайся давать надежду безнадёжному, — горько усмехнулся Союз. — Тебе уже удалили большую часть этой пакости! Ею был полностью поражён правый глаз, его тоже удалили… — ах, вот оно что, вот почему так режет в правой глазнице. Видимо, удалили где-то пару дней назад — сказали, что некоторые органы частично поражены, но их можно пересадить, правда, они будут обычными, человеческими, но мы что-нибудь придумаем — тараторил Рейх. — Успокойся, — попросил Союз, выдавливая из себя слабую улыбку, будто в этой тьме её можно было различить. Немец замолчал, тихо смотря в слабый блик, маячивший на глазу Советов. Хотелось поймать его, разжечь, сделать ярче, живее. Вернуть ту самую искру. Он встал с кресла, раскрыл шторы, позволяя слабому фонарному свету проникнуть в комнату, подошёл обратно к койке и сел на её край. Теперь ему отчётливо были видны чуть грубоватые черты лица Союза. Лёгкая горбинка на носу, бритый, по настоянию врачей, крепкий подбородок, широкие скулы, перемотанный глаз. И второй. Зелёный, чуть блёклый. Или это из-за темноты кажется блёклым? Да, наверное, из-за темноты, всегда ведь был ярким, как изумруд, или малахит с его вкраплениями и узорами… Точно, никакие они не изумрудные. Малахитовые, самые настоящие малахитовые глаза. Рейх любит малахит. Теперь. Давно залегли эти тяжёлые морщины? Казалось, раньше таких не было, даже намёка. Особенно глубокие под глазами и эти тёмные круги. Нет, это из-за операции, организм переживает стресс, скоро всё это пройдёт — и морщины, и тёмные круги, и блёклость глаз. Глаза. Точно, теперь глаза. — Что, страшный? — спросил Союз, ловя алый взгляд. — Дурачок ты… Какой же из тебя страшный? — прошептал Рейх, кладя тонкую кисть на впалую гладкую щеку. Чуть помолчал. Провёл пальцами по шероховатой коже — Ты из-за этого собирался уехать? Союз молча кивнул. — И куда бы ты делся? — Не знаю. Уснул бы где-нибудь на обочине, да и всё. Рейх снова поджал губы, чуть дрогнув. — Не смей так говорить. — Хорошо, не буду. — И прости. — За что? — Я сказал, что ненавижу тебя. Это неправда. Я не должен был так говорить. — Хорошо. И снова молчание. В голове слегка гудело, отдавало жжением в рёбрах, наверное, там шов. — Рейх. — Чего? — Пообещай мне кое-что. — Что пообещать? — Не вини врачей, если ничего не получится. Они не виновны. — Глупостей не говори, — нахмурился Рейх — воплощения не умирают от вирусов и болезней! Не было ни одного случая! Только если кто-то их убивает. — А если меня так убивают? Просто медленно, и будто не они это делают, чтобы руки не морать, чтобы на душе потом тяжко не было. — Объясни. — потребовал Рейх с тонким прищуром, кадык нервно дёрнулся — И расскажи мне всё. Хватит с нас уже глупых тайн, секретов и недосказанности. Союз устало выдохнул. Рассказывать долго, но что поделать.

***

— Вот, держи. — Рейх поставил на специальный поднос тарелку с варёной куриной грудкой и запечённой картошкой — жирное тебе пока нельзя, а ещё жареное, острое и всё в таком духе, так что пока довольствуйся этим. СССР задержал взгляд на еде. Не полезет. — Не хочу есть. — мотнул головой русский, скрещивая на груди руки. — Ну что ты как маленький? — закатил глаза Рейх — Есть нужно, чтобы организм сильнее был, чтобы выздороветь быстрее! Давай, давай… Но Союз упёрто отвернул голову. — Ну ты хоть попробуй. Не понравится – не будешь, от одного кусочка хуже тебе не станет. — главное – заставить попробовать, Рейх это понимал. Там уже уплетёт за обе щёки. — Попробую один кусочек, и ты отстанешь? — требовательно спросил Союз с лёгким прищуром. Получив кивок от немца, нехотя взял в руки приборы и отрезал небольшой кусочек курицы. Совсем свежая, ещё горячая. Наверняка жутко пресная и безвкусная, как любая больничная еда. Но стоило кусочку оказаться во рту, как Союз тут же расплылся в мягкой улыбке. Наскоро пережевав, с придыханием спросил: — Так она здесь? Рейх удовлетворённо улыбнулся и снова кивнул, мол здесь-здесь, ты главное ешь и жуй тщательно. — Приехала сюда вместе с нами, я попросил её остаться, договорился, чтобы предоставили место на кухне, знал ведь, что чужую стряпню ты ни за что не согласишься есть. Союз снова растянул губы в тёплой улыбке. Под конец трапезы в дверь аккуратно постучались, потом появилась в проёме тёмная копна волос, сверкнули красные глаза. — Не помешаю?— аккуратно спросил Германия, а увидев СССР, чуть приподнял уголки губ и приветственно кивнул — Ох, вы очнулись! Очень радостная новость! Союз приветственно кивнул в ответ. Ни черта не понял, но кивнул. Он чувствовал эту натянутую неловкость между собой и Германией. Им и говорить не о чем. С самого появления этого мальчишки на политической арене у них были странные взаимоотношения. Но что Союз знал наверняка, так это то, что Германия его побаивается. Безусловно, уважает, но побаивается. Даже сейчас. Германия подозвал отца, извинился перед русским за беспокойство и куда-то ушёл со старшим немцем, видимо, переговорить. Пока Рейх отсутствовал, в палату снова постучали. Берта, чуть увидев очнувшегося друга, кинулась в объятия, задела зудящий зашитый бок, испуганно залепетала, извинилась, забормотала что-то на своём, потёрла краснючие заплаканные глаза. — Ты дурак и идиот, Миша, — произнёс железный голос переводчика с какой-то странной интонацией — сказал бы хоть слово, хоть словечко, мы бы тут же помогли! Союз смиренно улыбнулся, пряча за этой улыбкой усталость, вину и слёзы, что в нём таились. — Извини. Так нужно было. Девушка возмущённо приподняла светлые брови. — Нужно было! Нужно было Борису Катерину с собой забрать, когда он уезжал, а это никому не нужно было! Теперь улыбка на лице русского была настоящая, самая искренняя. — Прочитала всё-таки? — Прочитала. И ещё бедную Лизу прочитала. — И как тебе? — Грустно, — выдохнула девушка, садясь на кресло. — Тогда прочитай двенадцать стульев, думаю, тебе понравится. И два капитана прочитай – хорошая книжка. — Прочитаю, — закивала девушка — ты главное выздоравливай…

***

Спустя пару дней наконец-то разрешили снять бинт. Союз стоял напротив зеркала в ванной комнате. Как удобно, в каждой палате свой туалет, свой душ, прямо всё для людей. В последние-то дни нужно предоставить все удобства. Союз поёжился от собственных мыслей. Почему-то такие комментарии теперь преследуют его всюду. Может, так легче смириться? Мозолистые пальцы ухватили краешек белого бинта и начали медленно разматывать, слой за слоем. Не страшный, да?.. Вот теперь точно страшный. Даже не просто страшный, а по-настоящему уродливый. Вместо глаза осталась тёмная мясная лунка. Кожа вокруг опухла, покрылась жёлтыми и синими пятнами, так, будто ему кто-то хорошенечко врезал. Тонкие чёрные трещины расползлись ещё дальше, чем в последний раз, когда Союз снимал повязку ещё у Рейха в доме. Они стали шире, глубже, чёрные вязкие следы на бинте намекали на то, что трещины ползут дальше и сочатся этим трупным соком. Если врачи смогли замедлить их рост, то с какой скоростью они убивали бы его без лекарств? Видимо, этим препаратом воплощению изначально отвели определённый срок. Срок годности. Ещё немного, и он протухнет. Завоняет, начнёт гнить изнутри, если не уже. Союз чуть оттянул нездорового оливкового оттенка кожу под ещё живым глазом. — Блять. — зубы тихо скрипнули. Если совсем отвести глаз в сторону, еле заметным, но видимым проклятьем зияла чёрная трещинка. Прямо на глазном яблоке. Ну ничего, пока она вырастет, пока её заметят… Время ещё есть. Ещё насмотрится. А что потом? А потом может и не будет. В дверь постучали. — Союз, ну что там? Русский тяжело взглотнул. И что сейчас? Рейх не умел скрывать презрение. Он много чего умел скрывать, но не презрение, отвращение и брезгливость. Так что Союз сразу поймёт. Дверь с беспокойным скрипом поддалась. Рейх замер. Нижняя челюсть чуть дёрнулась, но тут же крепко прижалась к верхней. — Болит? Союз молчал. Урод. Калека. Бесполезный кусок дерьма, вот он кто. Какая разница, болит или нет? Какая разница, если смотреть противно, если блевать тянет? Тебе же противно, скажи это, скажи, Рейх. Мерзко. Должно быть мерзко. Рейх обвил скрюченную в три погибели фигуру руками, так, чтобы не задеть швы, уткнулся острым носом в чужую грудь. — Если бы я мог, я бы забрал всю твою боль. Всю, без остатка. Лучше бы я сейчас мучился, но не ты. Ты не заслужил такой участи… Не ты должен разла… — он прикусил язык, но Союз понял. Разлагаться. Изнутри, снаружи, духовно. Не смерть страшна, а знание её. Легче уснуть и не проснуться, чем слышать эту костлявую поступь, чувствовать всеми фибрами души — Я. Я это заслужил. — Не говори глупостей. — только и смог из себя выдавить СССР. Глупышка. Маленький глупый немец. Говорит так, будто сам сейчас не страдает. Так что хуже, забыться в вечном сне, или жить, чувствуя утрату, просыпаясь каждое утро с грудой камней на сердце? — Врачи сказали, что можно сделать глазной протез, будет даже незаметно. — тихо сказал Рейх. — Что, правда настолько страшно выгляжу? — усмехнулся Союз. — Нет, нет! Что ты! — вспыхнул немец, отлипая – Просто если тебя не устраивает, можно сделать… — Меня всё устраивает. — качнул головой русский. Наверняка, этот протез стоит как чугунный мост. Да и вообще, всё это его содержание здесь. Вот бы поскорее. Просто поскорее. Чтобы больше не обременять, не мучить. Он закусил губу, отвёл взгляд, потом вернул к Рейху. Зарылся неуклюжими пальцами в светлые волосы, чмокнул в высокий лоб — Шея у тебя такая красивая. Лебединая. Тонкая, аккуратная. — сорвалось у него с языка — А глаза как красный турмалин. Самые красивые. Единственные такие. Кожа мягкая, тонкая, светится как чистейший фарфор. А родинки как звёзды на ночном небе. Если бы я мог, я бы нарисовал на тебе звёздную карту. Расчертил бы каждое созвездие. Твоё. Особенное созвездие. И любовался бы на это небо каждую секунду, потому что другое мне не нужно. Ничего мне кроме тебя не нужно. Пусть я потеряю зрение, слух, обоняние, что угодно, только не дай мне потерять тебя. Только если я потеряю рассудок, тогда уходи. Оставь, забудь. Меня там уже не будет, только оболочка. Тогда уходи сразу. — Я не смогу уйти, — горячо зашептал Рейх, хватаясь за широкие, прохладные ладони, сжимая их, будто они могут просто исчезнуть. — Я тебя очень прошу. Я больше всего на свете боюсь такой участи. Лежать, не соображать, только и делать, что дышать. А если ты уйдёшь, меня в тот же миг не станет. И я освобожусь. Рейх задрожал, прижался к горячей грудной клетке, оставляя следы слёз на рубахе, слушая тихое биение чужого, но такого родного и любимого сердца.

***

С каждым днём Союз терял бодрость. Смотрел с тоскою больного человека, отстукивал какой-то ритм отяжелевшими, прохладными пальцами. Рейх усмирял чувства рядом с ним, веселил, болтал, выводил на смех. А сам потом шёл на кухню, позволял отвести себя в укромную комнатку, хватался за чужие хрупкие плечи, содрогаясь от каждого своего вздоха. Позволял себе испытать горечь, страх, возвращался к сомнениям и терзающим душу мыслям, позволял глазам, раскалённым от обиды, пролить хрустальные капли, а потом с апломбом, безапелляционным тоном доказывал то ли себе, то ли слушающей, что врачи всё исправят, что Союз идёт на поправку, состояние стабильное, и вообще он всё надумывает. Вот только страх всё равно ворочался где-то на задворках сознания, холодные, липкие мысли как кисель обволакивали с ног до головы, и ни вырваться, ни сбежать. Бледные руки в переплетении синих венок дёргали мелкие заусенцы на пальцах, расчёсывали до кровавых ранок. Потом Союз гладил эти истерзанные пальцы, целовал, просил больше так не делать, как на фортепиано потом играть-то.

***

СССР лежал на койке, перебирая в руках белую ткань одеяла. Белая она. Всё здесь белое. И только трещинка чёрная. Как на зло всё белое, а она чёрная, заметная, как кровавое пятно на снегу, такое не пропустишь, обязательно заметишь. Особенно, когда пятно расползается. Приоткрылась дверь, в палату заскочил Рейх со своей дежурной улыбкой. Будто Союз уже слепой и не видит полопавшихся капилляров на белках глаз. Как кровь на снегу. Немец присвистнул, оглядев комнату. — По какому поводу перестановочка? — спросил он. Перестановка правда была. Союз отодвинул койку от стены, а между поставил кресло. Пока перетаскивал, боялся, что швы от натуги разойдутся, но пронесло. А могли, ни черта они не заживают. Раньше бы через несколько дней уже снимать можно было, а сейчас… — Да вот решил так поставить, чтобы ты напротив окна сидел и на тебя свет падал, лучше видно. — ага, чтобы глаз не поворачивать, чтобы не заметил. Рейх только хмыкнул и сел в кресло. Заведя непринуждённую беседу обо всём и ни о чём одновременно, тихонько посматривал на русского. Что-то не так. Что-то неладно. Какой-то он зажатый, скованный, словно прячет что-то, а взглядом будто пожирает. Прошёл час, за ним второй, перевалило за полдень. Поднос с недоеденным завтраком одиноко стоял на столе, разговор тёк лениво, как только лениво может течь разговор о том, где переплетается русская литература с немецкой. И всё-таки, что-то было не так. Рейх это видел, чувствовал, чуял. Смотрит Союз странно. Будто старается в одну точку пялить. Немец прищурился и, немного пожевав изнутри щёку, резко перевёл взгляд на окно, вытянул указательный палец и воскликнул: — Ой, смотри, что там! Союз на автомате слегка повернул голову к окну и перевёл туда же взгляд. — Где? Рейх оцепенел, зацепившись за чёрную трещинку. Вот что. Вот, что он прятал. — Зачем прятал? Союз вжал голову в плечи, замирая, словно заяц перед фарами. Медленно перевёл взгляд на немца. — Зачем прятал, я спрашиваю. Тишина. — Дай посмотреть. — потребовал Рейх, привставая с кресла. Союз активно замотал головой, мол, только через мой труп. — Покажи. — Рейх навис над ним острой скалой. — Не говори им. Они удалят его. — прошептал Союз, жмуря глаз. — Я не могу не говорить, это значит, что оно распространяется, как ты не понимаешь… — Они ведь удалят глаз. Я стану слепым. — Союз… — Я больше никогда тебя не увижу. — голос дрогнул. Он не смог удержать его стойкость, надломился. — Это твоё здоровье! Неужели ты готов пожертвовать им, только бы смотреть на меня?! — брови немца взлетели вверх, глаза округлились. Союз безмолвно кивнул. Потом, сглотнув густую слюну, вымолвил: — Я готов умереть, но не готов терять твой лик. Рейх замолчал. Не мог выдавить ни слова. Какой же он всё-таки у него дурак. Немец рухнул обратно в кресло и уткнулся лицом в прохладное предплечье. — Это нужно сделать. Потом сделаем протезы. Знаешь, как далеко сейчас медицина в этой области продвинулась? Поправишься, сделают слепок, поставят механизм, будешь снова видеть. Союз поморщился. Когда поправится? Он что, так ничего и не понял?.. — Хорошо. — шепнул СССР, закрывая веки — Пусть будет по-твоему.