Прости. Прощай. Привет. (II ч.)

Прохладные тяжёлые пальцы скользили по бледным линиям рубцов, чуть щекоча молочную кожу. Острые лопатки, выступающие цепью гор позвонки, множество шрамов, их скопление на одной стороне, где как могли избавлялись от пигмента, насильно вбитого под кожу. Рейх удовлетворённо промычал, сильнее прижимаясь к чужому телу, обмениваясь теплом, укутываясь в мягкое одеяло. — Проснулся? — мягким бархатом разлился голос по комнате, заставляя мурашки мелким табуном пробежать по нежной коже. Немец чуть приоткрыл глаза, щурясь от ярких лучей солнца, взглянул на Союза. — Доброе утро, — пробормотал он, утыкаясь куда-то в ключицу любимого и расплываясь в тёплой улыбке. — Доброе, — кивает Союз, оставляя целомудренный поцелуй на светлой макушке — вставать собираемся? — Угу… Ещё пять минуточек… — тонкие руки обвили широкий стан, Рейх чуть приподнял голову, проходясь носом по крепкой шее — Так лежится хорошо. — он втянул носом дурманящий запах любимого тела. — Вставать всё равно нужно, а то всё самое интересное пропустим. — мягко ответил Союз, осторожно выбираясь из нежных рук и садясь на кровать. Рейх лишь недовольно засопел, стягивая одеяло с русского и укутываясь в него чуть ли не по подбородок. Союз хмыкнул, растрепав рукой белоснежную копну волос, от чего немец фыркнул, забавно косясь на него. — А что же сегодня должно произойти такое интересное, что мы рискуем пропустить? — Не знаю, — просто пожал плечами Союз, до конца скидывая с себя одеяло и вставая с кровати. Вытянув две руки вверх, он потянулся, широко зевнув — Что сами придумаем интересное, то и будет. — Ты бы хоть трусы надел, искатель приключений, а то щеголяешь тут, в чём мать родила. — усмехнулся Рейх, наблюдая за тем, как Союз подходит к окну и подставляет лицо под тёплые солнечные лучи. — Не нравится, не смотри. — отмахнулся СССР, показывая язык. Но Рейх смотрел. Сел на кровати, притянул к себе тощие ноги, положил голову на колени, но взгляд не отрывал ни на секунду. Скользил им по объёмным мышцам, ловил то, как кожа слегка обтягивала линии рёбер при вдохах, как слегка напряглась спина, когда Союз начинал насвистывать какую-то мелодию, как перекатывались под кожей руки сухожилия, когда он отстукивал пальцами ритм этой же мелодии по широкому гранитному подоконнику. — Что ты насвистываешь? — спросил Рейх. — Сам не знаю. Просто мелодия в голове крутится, вот и всё. А что? — Звучит знакомо. — повёл плечом немец. Союз только хмыкнул и повернулся лицом к Рейху, опираясь поясницей на подоконник. — Знаешь, что я вдруг вспомнил? — СССР чуть сощурил глаза, скрестив руки на груди. — Что же? — Я когда маленький был, меня одна служанка гадать на книгах научила. Глупость, конечно, но весьма забавная. Давай? — Гадать на книгах? — усмехнулся немец — Ну давай. А что делать нужно? Чуть шаркая босыми ногами о ковровый ворс, Союз подошёл к стеллажу с книгами и поднял одну руку. — Я сейчас буду водить по книгам, а ты скажи стоп. Так мы выберем книгу. Понял? — после кивка Рейха, он начал водить вытянутой рукой по корешкам, пока не услышал “стоп”. Вытащив попавшуюся книгу, он продолжил — Теперь назови страницу и строчки. То, что выпадет, будет описывать тебя. — Хм… Давай 68 станицу, первые семь строк. — ответил Рейх, с интересом вытянув шею. Старые страницы податливо зашуршали под мозолистыми пальцами. Открыв нужный разворот, Союз с чувством, с толком, с расстановкой прочитал:

Себялюбивый и сухой,

Мечтаньям преданный безмерно,

С его озлобленным умом, кипящим в действии пустом.

Чудак печальный и опасный,

Созданье ада иль небес,

Сей ангел, сей надменный бес.

Рейх замер, немигающим взглядом уставившись куда-то в пол. Мышцы спины напряглись, волосы встали дыбом, по коже словно прошёлся ток. — Рейх, ты чего? Обиделся что ли? — по-доброму усмехнулся Союз — Да ладно тебе, это же детские глупости, да и всё, никакой ты не бес. Рейх медленно перевёл взгляд на Союза, потом на книгу в его руках. Одеяло зашуршало и упало на пол, когда он заторможено встал с кровати, переступая ногами по ковру, чувствуя каждую ворсинку, проскальзывающую между его пальцев, но не ощущая, он подошёл к СССР и, аккуратно вытянув из его рук книгу, пролистал несколько страниц, затем перевернул, посмотрев на обложку – “Евгений Онегин” Александр Сергеевич Пушкин. Взгляд скользнул по комнате, окну, ковру, кровати. Всё казалось обычным, но не тем, словно не совпадали мельчайшие детали. Словно комнату воссоздавали по памяти. — Рейх? Ты чего? — встревоженно спросил СССР, пытаясь заглянуть в алые глаза. — Ты… Ты зачем пришёл? — Рейх чуть покачнулся, взглянув на русского. — Что ты имеешь в виду? Рейх, я не понимаю… Мне уйти?... Немец свёл тонкие брови, протянул руку и боязливо коснулся чужой груди, провёл пальцами вдоль предплечия, плеча, дальше, а дойдя до ладони одёрнул руку, резко отшатнувшись. — Рейх, ты меня пугаешь, что случилось? — У тебя руки холодные… — пробормотал немец — Это ты ко мне пришёл, или я к тебе?... — Что? Кто куда пришёл, о чём ты говоришь? — Это ведь сон, не так ли? Союз замер, тяжело сглотнув ком в горле и сжав челюсть. — С чего ты это взял? — аккуратно спросил он. — У меня нет в доме русской классики. Вообще никаких русских книг. И ты ведь… Ты… — Рейх запнулся, пытаясь привести мысли в порядок, но они всё равно спутанно метались внутри головы — Тебя нет... — тихо прохрипел он — Ты за мной пришёл? — Рейх, нет, что ты, я… — Так это сон? — Ну, не совсем, но можно и так сказать… — А ты, ты… Настоящий, или я тебя выдумал? — Скорее настоящий, чем выдуманный, — неоднозначно повёл плечом русский. —И ты пришёл, чтобы забрать меня с собой? — встрепенулся Рейх, сделав шаг вперёд. — Нет. — Почему? Почему нет? Союз, прошу, забери меня к себе, — горячо зашептал Рейх, практически вплотную подходя к русскому. — Глупенький, ну как же я тебя заберу? Каждый уйдёт тогда, когда ему положено, и ты в том числе, — Союз аккуратно провёл костяшками пальцев по выступающей скуле. — Подожди, значит… Значит, после смерти что-то есть? Есть Бог? Рай и ад? — Я не знаю, дорогой, извини, но я не смогу дать ответа на такие вопросы. Нельзя, понимаешь? — Союз… — прошептал Рейх, подставляя щёку под мягкие прикосновения — Почему ты ушёл? — Милый мой, любимый, самый дорогой… Если бы я мог, я бы никогда от тебя не ушёл, провёл бы с тобой целую вечность, а после не пожалел бы ни об одной секунде… Рейх шумно выдохнул, прижимаясь к родному телу. — Почему ты не хочешь забрать меня? — прошептал он. — Не имею права. — Тогда, тогда… Тогда давай я сам к тебе приду? Я найду способ, обещаю, найду! — Рейх приподнял голову и чуть не отшатнулся. Хватка Союза стала грубее, пальцы стиснули голую кожу, его глаза словно потемнели, налились свинцовой тяжестью, тронулись болотной мутью. — Не смей. Слышишь? Не смей. — Но почему? — слегка оробев спросил немец. — Повидал я уже одну личность на такое решившуюся. Страшное, ужасное зрелище. Если ты с собой сотворишь подобное, я, я… Я просто не вынесу, понимаешь? Пообещай, нет, поклянись, что ты с собой ничего такого не сделаешь! Рейх поджал тонкие губы, внимательно смотря в глаза напротив, нехотя, но честно произнёс: — Клянусь. Взгляд Союза чуть смягчился, немцу даже показалось, что тот с облегчением выдохнул. — Но кто это был? Тот, кого ты встретил? — Я не могу тебе сказать. — Почему? — Потому что время там идёт совсем по-другому, оно даже не идёт, а словно перескакивает. Тот, кто здесь ещё жив, может одновременно находиться там. Это сложно понять, но каким-то образом это работает. В небе сверкнула молния, после чего по ушам ударил звучный раскат грома, проносясь эхом дальше по полю. Союз чуть напрягся, прислушиваясь к своим ощущениям, но через мгновение расслабился, продолжая перебирать в руках лист папоротника, тут и там раскиданного меж соцветий вереска. — Не оно. — буркнул он себе под нос. За спиной, под медленные, ползущие шаги зашуршали травы, проминаясь под аккуратными стопами. Девушка села на камень рядом с русским, уперев локти в колени, а голову уложив на раскрытые ладони. Её взгляд скользнул по далеко простирающемуся пейзажу, потом на русского, а после снова вдаль. — Хорошо здесь, — произнесла она с сильным акцентом, на что Союз только хмыкнул и кивнул — Там сакура только весной цветёт, и то, всего неделю, а здесь, кажется, круглый год. СССР чуть приподнял одну бровь, уставившись сначала на Японскую Империю, а потом на вереск. Сакура? Ну ладно, сакура, так сакура. — Здесь тебе не там, там тебе не здесь. — только и ответил он, разведя руки в стороны и отбрасывая истерзанный лист папоротника. Девушка усмехнулась, сощурив лисьи глаза. — Его работа? — спросила она, заметив множество тонких шрамов на лице русского, что расползлись, словно паутина. — Нет, что ты. Тут можно благодарственное письмо другому индивиду отправить. — Ну да, он бы сделал красивее, — хмыкнула Японская Империя — И кому же спасибо сказать, если не ему? — А это тебе знать необязательно. — фыркнул Союз, чуть скривив морду. Империя пожала плечами, отведя взгляд в сторону. Её плечи мелко дрогнули, а грудь стиснул тяжёлый кашель. Кровь, оставшаяся на приложенной ко рту руке, загорелась розовыми искрами и тут же погасла, словно салют, оставляя после себя маленькие ранки. Девушка тут же испуганно сунула руку куда-то многочисленные слои дзюни-хитоэ, но через мгновение одёрнула её, покрытую сжигающейся кровью. — Не трогай лучше, здесь кровь обжигает. — произнёс Союз, не особо заинтересованно глядя на покрасневшую аккуратную ручку. Японская Империя нахмурила брови, но кивнула. — Тебя-то кто так? — Никто. — грубо ответила она, отворачивая голову. Союз приподнял и опустил брови, но, ничего не сказав, сорвал новый лист папоротника, начиная перебирать его пальцами. Чувствуя затянувшееся молчание, Япония решилась и тихо спросила: — Слушай, может странно прозвучать, но тебя никуда… Не тянет? — Тянет, — просто кивнул Союз — К этому самому камню и тянет. — К этому камню? — удивилась девушка. — Именно. А тебя куда? Япония вытянула руку, указывая куда-то в сторону горизонта. — Вон туда. Будто там что-то важное, что-то нужное. — Ну так иди туда, чего сидишь? — пожал плечами СССР, не зная, что ещё сказать. — Когда захочу, тогда и пойду. — Да я не настаиваю. Просто когда придёшь куда нужно, легче станет. Или ты не готова была? — К чему не готова? — К смерти, к чему же ещё. — Готова, — вдруг оскалилась девушка — ещё как готова, несколько месяцев готовилась и решалась! Союз замер на мгновение, медленно переведя на неё хмурый и одновременно ошалевший взгляд. — Так ты что, сама себя?... — Тебя это не касается. — отрезала она, вскакивая на ноги, но тут же сгибаясь от сильного кашля с кровью. — Ну и дура! Другие за жизнь как могут хватаются, отпускают, только когда сил никаких, и то, больше всего желают вернуться, а ты добровольно, ещё и сама! Жила бы себе спокойно, доживала бы, что тебе осталось! — Я очень рада за тех, кому жизнь в спокойствие и радость, но ты моей не знаешь, так что и судить не тебе! — воскликнула девушка, взмахивая руками. Союз смерил её ровным, но недовольным взглядом. У всех свои тараканы, свои решения, свои причины. Чёрт бы с ней. — Как ты это сделала? — спросил он, чуть помедлив — Разве страну можно убить так, насильно? — Ты действительно веришь в эти байки? Разумеется, можно. Люди уже давно разработали сплав, способный на это. Только вот любое упоминание об этом факте – прямой путь к смерти. Мои люди были одними из первых, кто разработал этот сплав в лабораториях во время Второй Мировой. Тогда на мой заказ сделали клинок. Я собиралась сделать это, если перестану существовать как страна. В итоге всё оказалось куда сложнее, но сейчас время пришло. — Вот оно как… — пробормотал Союз, уходя в свои мысли. Заметив это, девушка повела плечом и посмотрела в сторону горизонта. — Я пойду туда. Сейчас. Удачи тебе с камнем. — Ну спасибо, — хмыкнул русский. — Нет, серьёзно, почему именно камень? — Потому что жду. — Кого ждёшь? — Его. — Что, прям на столько сильно?.. — Прям на столько — кивнул Союз, провожая взглядом чуть пошатывающуюся фигуру. Как же ей больно. — А ты там много кого встречал? — Нет, буквально пару-тройку. И то, не особо разговорчивых. — Тебе там, наверное, очень скучно? Ему никто не ответил. Кожа Рейха покрылась мелкими мурашками, от прошедшего по ней холодка. Немец открыл глаза и ничего не увидел, кроме чернеющей пустоты. К этой же пустоте он прижимался. К горлу подступил животный страх, поглощающий с головы до ног, обволакивающий, пожирающий. Рейх приоткрыл рот, делая шумные короткие вдохи, стараясь увидеть хоть что-то во тьме. — Союз? — сорвалось с его дрожащих губ — Союз! Хриплый возглас эхом пронёсся по пространству, возвращаясь непонятным бормотанием, смешанным со скулежом. Воздуха в лёгких становилось всё меньше и меньше, горло сжал спазм, тошнота накатывала мерзкими волнами, темнота, словно липкий кисель, поглощала его. Рейх распахнул глаза, тяжело втягивая ртом мерзкий спёртый воздух. Он подскочил с кровати, кидаясь к окну и распахивая его настежь, глотая кислород, по полу покатилось несколько бутылок, задетых ногами. Тяжело дыша, Рейх проморгался, стараясь понять, что только что произошло. Впившись пальцами в подоконник, он обернулся, оглядывая комнату. Повсюду разбросаны вещи, бутылки, кружки и рюмки, патефон лежал на полу, несколько сломанных пластинок валялось рядом. Грудь стиснуло, словно та была завалена камнями, из глаз хлынули слёзы, немца мелко затрясло, он сел на пол, сжимаясь в комочек, стиснул зубы до боли в дёснах. Первый всхлип, второй, третий, переходящий в истошный вой. Дверь тихо скрипнула, Берта аккуратно подошла к Рейху, присела рядом. Стараясь хоть как-то успокоить, она уложила его голову к себе на колени, гладила, шептала, что всё хорошо. Когда немец чуть поуспокоился, она осторожно заглянула ему в глаза. — Мне кажется, вам стоит привести себя в порядок. Что вы думаете на этот счёт? — Я не хочу, — слабо отозвался Рейх — Сил нет. — Я вам помогу. Давайте, поднимайтесь, — девушка медленно помогла немцу встать на ноги, после чего отправила его в ванную комнату. Достав телефон, она взглянула на время, но взгляд невольно упал и на дату. Ровно год. Главное – ему не говорить, а то совсем потеряется в своих терзаниях… Рейх вошёл в просторную ванную комнату, взглянул в зеркало и чуть не отвернулся, испытав отвращение. Длинные лохмы сальных, спутанных волос, синяки и мешки под покрасневшими глазами, лицо, заплывшее от алкоголя. Отвратительно, мерзко. И при этом нет сил, чтобы что-то менять. Он еле как заполз в горячую набранную ванну, борясь с желанием просто-напросто утопиться, начал стирать липкий пот, оставшийся от сна, до боли, до красных полос втирая мочалкой мыло, словно он мог таким образом стереть себя самого. Почистить зубы, дать Берте расчесать себя, после долгих уговоров немного поесть. Точнее, просидеть над тарелкой около часа, отправив в рот всего пару ложек. Попросить новую бутылку. Неожиданно получить категорический отказ. Пожать плечами. Уйти в комнату. Окно так и осталось открытым, свежий воздух сменил затхлость и вонь. Рейх подошёл к окну, желая закрыть, но остановился, кладя пальцы на подоконник. Те медленно начали отстукивать какой-то ритм. С губ сорвался лёгкий свист, складывающийся с ритмом стука в одну мелодию. Рейх замер, пытаясь понять, где он слышал эту мелодию. Что-то до боли знакомое, такое тёплое и родное… Одёрнув руки от подоконника, он закрыл ставни, отворачиваясь от окна и хмуря тонкие брови. Шатаясь по комнате в поисках чистой одежды, он натянул какую-то синюю футболку взамен старой серой, покрытой пятнами. Кинув грязную одежду на пол, он вышел в кабинет, остановившись посреди помещения. Тут всё стояло аккуратно, ровно, ведь он перестал им пользоваться, а заходил только по дороге в туалет или кухню. К собственному удивлению Рейх сел за кресло рабочего стола, растерянно осмотрел столешницу. Чернильный прибор из чёрного мрамора, перьевая ручка, пресс-папье, баночка закрытых чернил, шариковой ручкой писать он так и не приучился. Несколько пустых листов, блокнот, настольная лампа, из-под основания которой выглядывал краешек пожелтевшей фотографии. Рейх знал, чья это фотография, кто на ней изображён, знал, сколько на ней загибов и какой они длины, он знал её вдоль и поперёк. А ещё он знал, что смотреть на неё — выше его сил, так что она так и осталась лежать под лампой. Аккуратные пальцы легли на гладкую лакированную поверхность и начали отстукивать ритм. Почему-то он успокаивал немца. Рейх откинулся на спинку кресла и простонал сквозь плотно сжатые зубы. Как же плохо, противно и мерзко от себя. От своего жалкого состояния, от того, куда он снова опустился. От того, что теперь нет того, кто его вытащит. Его нет. К горлу снова подступил вязкий ком, немец схватился рукой за голову, оттягивая волосы. От постоянных слёз болела голова, терпеть это, казалось, уже просто невозможно. Как же он жалок. Рейх вскочил с кресла и остановился посреди помещения, не зная, куда идти. В комнату? От неё порядком уже тошнило. На улицу? Нет. Просто погулять по дому? Кажется, встретить какую-нибудь прислугу сейчас было бы худшим наказанием. Взгляд остановился на двери в комнату музыки, как он её называл. Поколебавшись пару мгновений, он всё-таки подошёл и дёрнул ручку, но та оказалась закрыта. Рейх нахмурился и дёрнул ещё раз — ничего. Ни в одном из ящиков стола ключа не нашлось, так же как и на стеллаже и в шкафах. На помощь пришла Берта. Девушка оказалась в комнате через несколько мгновений после короткого звонка. — Берта, где ключ от этой комнаты? Нигде не могу его найти… — пробормотал немец, ещё раз перерывая ящики стола. — Кхм… Вы приказали его выкинуть, сэр. — Выкинуть? — поднял голову Рейх, приподняв брови. — Да, сказали, что никогда больше не зайдёте туда, закрыли на ключ и приказали его выкинуть. — Но, ты ведь его не выкинула? — нервные нотки отлично слышались в его голосе. — Нет, сэр. — Отлично, просто отлично, я всегда знал, что ты умная девочка, — облегчённо выдохнул Рейх — давай его сюда. Берта послушно сняла с шеи цепочку с ключом и протянула немцу, на что тот устало, но искренне улыбнулся. — Спасибо, теперь можешь идти. Хотя нет, погоди, принеси-ка мне бутылочку чего покрепче... — Сэр, мне кажется, вам хватит. — отрицательно покачала головой девушка. Рейх недовольно нахмурился, чуть кривя губы. — Ты отказываешься выполнить мою просьбу уже второй раз за день, не кажется ли тебе, что ты переходишь границы? — Вы сами попросили меня следить за вашим состоянием, держать вас на плаву, дали полную свободу в этом аспекте, так что я считаю, что не перехожу никакие границы. — Я правда так сказал? — прищурился Рейх. — Да, правда. — соврала Берта. — И как же ты тогда допустила то состояние, в котором я сейчас нахожусь? — Я не могу влиять на вас достаточно сильно, ваше состояние всё ещё в ваших руках. Это вы опустили себя. Рейх скривился, скрежеща зубами. — Я знаю, что это тяжело. Он тоже был мне другом. Но нужно жить дальше. Ради его памяти. Извините, если я сказала чего лишнего, но считаю, что вам это необходимо слышать. — после этих слов девушка тихо вышла, под взгляд полный то ли ярости, то ли раскаяния и слёз. Рейх сжал ключик в своих руках, разом выдохнул, словно выпуская из себя всю злость. Она права. Он сам себя опустил. Сам виноват. Жалкий, ни на что не способный трус. Он помотал головой, силясь избавиться от тяжёлых мыслей. Дверь тихо скрипнула, отпираемая старым ключом. Каждый сантиметр немаленькой комнаты покрылся слоем серой пыли, стул у инструмента жалко скрипнул под тяжестью тела. Рейх открыл фортепьяно, нажал несколько клавиш, слушая протяжные, всхлипывающие ноты, закрыл. Достав несколько папок с расписаными нотными листами, немец зарылся в них с головой. Откуда этот ритм, откуда эта мелодия, где он её слышал? Может, он сам её написал, от того она кажется такой знакомой? Но несколько часов, проведённых за листами, не дали никаких результатов. То слишком быстро, то слишком игриво, то слишком растянуто. Всё не то! Что же, что же это может быть… Сев опять за инструмент и слегка размяв пальцы, он начал проходиться ими по клавишам, ловя эту мелодию, перерисовывая её в реальные звуки. Поначалу выходило криво, неказисто, в какие-то моменты он вовсе не знал, какую ноту взять, из-за чего появлялись пропуски. Вскочив со стула, он понёсся в кабинет, схватил ручку с чернилами и нотные листы, мигом возвратился назад. Руки чуть дрожали от нетерпения, потому запись выходила кривой, где-то еле разборчивой, но главное, что суть уловима. Так метаясь между клавишами и листами Рейх провёл немало времени, пока аккуратная женская рука не коснулась его плеча. Немец вздрогнул, переведя непонимающий, но живой взгляд на Берту. — Извините, что прерываю вас, просто, вы сидите за инструментом уже несколько часов, может, вам стоит прерваться? Я приготовила ужин. — Ужин? А что же, время обеда уже прошло? — получив в ответ кивок, Рейх растерянно оглядел фортепьяно — Да, да, только секундочку…. Знаешь что? Помнишь того скрипача, с которым я работал раньше, помнишь, нет? Как нет? Как же его там звали-то… Кажется Седрик? Клянусь, не помню, вроде что-то на С, позвони ему и пригласи ко мне, кажется, у меня есть одна идея! — Сэр, я боюсь, я не знаю этого скрипача, вероятно, с ним связывалась Ераста, но не я. — Ну так пойди, спроси у неё номер, в чём проблема? — Сэр, вы её уволили. — Уволил? — Да, именно так, больше, чем полгода назад. — Ох, вот оно как… Что же, в таком случае найди его номер у меня в записной книжке на столе, там отдельная страница с музыкантами. — Так точно, сер. На какое число его пригласить? — На самое ближайшее, когда он может. Девушка кивнула, собираясь выйти, но Рейх окликнул её. — Ох, да, кажется, в последний раз я попросил передать ему, что я больше не буду работать с этой еврейской свиньёй, так что постарайся с ним договориться, если он в сильной обиде, скажи, что в извинение я готов купить ему любую скрипку, которую он захочет. — беспечно пожал плечами немец.

***

— Переживаешь? Рейх повернулся к Германии, чуть улыбаясь. Он так похож на него, но в то же время так сильно отличается. — Нет, малыш, всё хорошо, ты же знаешь, что это не первое моё выступление на публике, с этим нет никаких проблем. — Но это ведь первый концерт, на котором ты выступаешь, это не речь. Рейх хмыкнул, в алых глазах блеснули блики от ламп гримёрной. — Музыка — это тоже речь, только другого языка. Всё будет хорошо, я долго готовился, не переживай. Германия нервно вздрогнул, когда прозвучал третий звонок. — Ну всё, беги и занимай своё место. Рейх приобнял своего сына и подтолкнул к двери. Оставшись один, он чуть выдохнул, унимая лёгкую дрожь в коленях. Что не говори, а он давно не выступал перед толпой, так что легкий мандраж всё равно присутствует. Но другим об этом знать необязательно. Уже слышалось, как настраивается оркестр, вот-вот позовут на сцену дирижёра. Чёрная маска с красными камнями легла на лицо будто влитая, перетекая со лба к носу, от скул к подбородку, делая черты его лица острее, менее узнаваемыми. Его объявили под выдуманным именем, пока никому не известным, но обещающим прогреметь на весь мир, благодаря новой симфонии, вышедшей из-под его аккуратной руки. Фрак поправлен в тысячный раз, ботинки идеально начищены, волосы, как и раньше, подстрижены и зализаны назад. Рейх чуть отвернул лацкан и вытащил из потайного кармашка две фотографии. Одна пожелтевшая, с рубцами изгибов и небольшой подписью "Er?" и вторая, чёрно-белая, с широко улыбающимся мальчишкой. Немец мягко улыбнулся, проведя большими пальцами по обеим фотокарточкам, взгляд на мгновение потеплел, кажется, готовы были навернуться слёзы, но в чувства его привело громкое объявление. Время пришло. Маска на лице, фотографии в кармане, палочка в руке. Сделав короткий выдох, он вышел под бурные аплодисменты толпы. Никто из присутствующих понятия не имел, на кого они смотрят, однако, эта тайна композитора-дирижёра вызывала в них неподдельный интерес и интригу. Поклонившись сначала гостям, а после оркестру, Рейх взошёл на специальное возвышение. Руки малость дрожали, но сделав глубокий вдох и выдох, он полностью абстрагировался от толпы. Теперь существует только он и музыка. И они есть одно целое. Короткий взмах кистью разбудил первые скрипки. Музыка полилась медленно, тягуче, приковывая всё внимание приглашённых людей. Трепещущее чувство в груди поселилось у каждого слушателя, даже самого скептически настроенного, некоторые даже вытягивали шеи, тянулись к плавным движениям дирижёра, к тяжёлому густому звуку, выходящему из-под рук виолончелистов, свистящим флейтам, переливающейся арфе. Казалось, в зале создался какой-то свой мир, особенный. Музыка становилась то чуть тяжелее, словно давя прямо на сердце, то успокаивалась, озаряя светом. Когда лёгкий звон треугольника ознаменовал конец композиции, зал взорвался бурными аплодисментами и вскриками “Браво!”, все люди аплодировали стоя. Рейх тяжело дышал, переводя дух, медленно развернулся к зрителям, окидывая их взглядом. В груди что-то словно гудело, трепетало, переполняло энергией и… И самым настоящим счастьем. Они услышали. Им понравилось. Они не знают, о чём эта композиция, но они чувствуют. Ощущая, как капля пота стекает по лбу, немец слегка улыбнулся. Каких усилий это стоило, но чем окупилось! Он низко поклонился зрителям, сердце стучало где-то в глотке, казалось, что опьяняющее чувство даже переходит в тошноту. В зале послышался вскрик. Рейх вскинул голову, которую резко прорезала неприятная боль. Он чуть поморщился, стараясь через маску разглядеть в тёмном зале, что случилось. Прожекторы и софиты слепили, галстук начинал немного душить, по виску что-то потекло, наверное, пот. Тяжело сглотнув, немец слегка пошатнулся. Толпа зароптала, некоторые повскакивали со своих мест, кидаясь к выходу, поднялся шум и гам. Рейх нахмурился, чуть пошатываясь старался сойти с парапета, но ноги заплетались, прохладный паркет охладил пылающие щёки, камни отлетевшей в сторону маски сияли под светом огней, словно настоящий фейерверк. Рейх сжался, чувствуя, как прохладный ветер обдувает его. Запах сырой земли и шуршание травы успокаивали, а на душе было так хорошо, как никогда не было. Эйфория, так это называется? Эйфория, какое мягкое слово… Рейх прошептал его, смакуя каждую букву, словно пытаясь уловить вкус. Он перевернулся на спину, смотря в серо-голубое небо, затянутое медленно плывущими облаками. Вон то похоже на перо. А это на зонт. А вот это похоже на… Прикрыв глаза, немец медленно втянул полной грудью воздух, ловя приятный аромат. Что-то древесное, мшистое, чем-то похоже на жимолость. Трава щекотала шею выше воротника рубашки, проскальзывала сквозь пальцы. Приподнявшись и сев, Рейх оглянулся. Далеко-далеко простирались поля, усеянные сиреневыми соцветиями, где-то пробивались зеленоватые папоротники, ближе к горизонту плёлся сизый туман, в котором тонули немногочисленные деревья, заходящее солнце освещало всё розовато-золотистым свечением. Обернувшись назад, Рейх медленно растёкся в мягкой улыбке. Союзовская шинель трепалась под сильным ветром, сам он, словно каменная глыба, стоял посредь поля. Немец медленно поднялся и, слегка пошатываясь, направился к фигуре. Трава касалась босых стоп, земля охлаждала их, при этом, несмотря на ветер, настоящего холода Рейх не ощущал. Остановившись в восьми шагах от русского, он прошептал, глупо улыбаясь: — Привет. — Привет. — ответил Союз, чуть поджимая губы — Как ты? — Хорошо, — ещё сильнее разулыбался Рейх, прикрывая глаза — о-о-очень хорошо. А ты? — И я тогда хорошо. Немца чуть шатнуло из стороны в сторону, ноги слегка подкосились. Союз тут же оказался рядом, подхватывая ослабевшее тело. — Рейх, ты чего? — Не знаю, — продолжая улыбаться, говорил немец — так хорошо, а ещё так спать хочется… — Спи, спи… — пробормотал Союз, присаживаясь на колени и прижимая к себе Рейха — Тебе сил набраться нужно, потом легче будет. Рейх вяло кивнул, обвивая Союза руками и утыкаясь в него носом. Пролежав так какое-то время, то уходя, то приходя в себя, он поднял взгляд на обеспокоенное лицо Союза. Вытянув руку, он аккуратно провёл по тоненьким, еле заметным шрамам у него на лице, которые свивались между собой в подобие сети или паутины. — Это откуда? — чуть заторможено задал он вопрос. — От трещин. — А у меня тоже такие? — он провёл пальцами по своей щеке. — Нет, у тебя таких нет, — усмехнулся Союз, улыбаясь — ты не помнишь, что с тобой случилось? — Гм… — Рейх почесал подбородок, сощурив глаза — Я не помню. Не знаю. — пожал он плечами — А что? — А болит что-нибудь? Рейх отрицательно помотал головой. — Закрой глаза и сосредоточься на своём теле, прислушайся. Немец послушно сделал то, то ему сказали и через пару минут лениво пробормотал: — Висок правый немного колется. И голова слегка гудит. — Дай-ка, я посмотрю… — Союз аккуратно повернул его голову. В районе виска, чуть выше уха темнело пятнышко крови, он аккуратно приложил к нему палец, но тут же отдёрнул, почувствовав жар. Значит, оно — Ничего, скоро пройдёт. Сильно болит? Немец отрицательно помотал головой. — Вообще практически не чувствую. — Оно и к лучшему, — пробормотал сам себе под нос СССР — если не болит, значит даже не заметил, значит был в неведении… Спать всё ещё хочется? — Уже не так сильно. — Рейх потянул русского за шею вниз, повалив рядом с собой на землю и прижавшись всем телом. Союз только и успел охнуть, когда горячие немцевы губы коснулись его губ — Я скучал. — Так ты… Ты понимаешь, что произошло? — осторожно спросил СССР. — Наверное? Союз замер, смотря в красные глаза, утопая в них. — Я тоже. Тоже скучал. — ответил он, целуя Рейха сначала в кончик носа, а после в губы. Немец лениво отвечал, забираясь руками под шинель, но неожиданно прервал поцелуй, глядя куда-то поверх головы Союза в даль. — А что там? — спросил он, кивая головой в ту сторону. — Понятия не имею, а что? — Не знаю, меня туда будто тянет… Не могу объяснить. — Подожди, вон туда? —Союз приподнялся на локтях и указал одной рукой туда же, куда до этого кивал немец. — Да, туда. Будто там необходимо появиться, причём, как можно скорее. — И меня туда тянет. — с улыбкой пробормотал русский. — А что будет, если мы туда пойдём? — Не знаю. Все, кто уходили, назад не возвращались. — Исчезали? — Не знаю, возможно. — И мы тоже исчезнем? — А вдруг переродимся? — Или там придётся ответить за все ошибки… Союз фыркнул, привставая с земли и помогая подняться немцу. — Всё равно пойдём? — спросил он. — Куда же они от нас денутся? Я даже исчезнуть готов, но только если с тобой. — Рейх слегка протёр глаза, а после, притянув СССР для короткого поцелуя, взял за руку, потянув в сторону стелящегося тумана, озолочённого засыпающим солнцем.