Предчувствие (оридж I feel you)

      Дом Фюрстенберга ничем не отличается от десятков таких же, расположенных вдоль улицы: узкое двухэтажное строение в череде аналогичных, словно сельдь в банке. Мия стоит на пороге и собирается уже постучать, хоть и совершенно не знает с чего начать разговор. Она отлично помнит слова Марго, сказанные на прощание:       — Надеюсь, ты хорошо знаешь английский. Не уверена, что он ещё хоть что-то понимает по-русски.       Вздох. А вон Алекс вообще отморозился: только привёз ей сумку с вещами и всё, даже не обнял напоследок. Мия кривится, вспоминая, как Алекс попросту сжал её плечо со словами «Скоро увидимся» в завершение. Она встряхивает головой, стараясь согнать неуместные размышления — сейчас не время — и нажимает кнопку звонка. Спустя минуту дверь открывается, а на пороге стоит пожилой мужчина, около семидесяти лет, с квадратным лицом и выцветшими от возраста пепельно-голубыми глазами.       — Мистер Фюрстенберг? Меня зовут…       Старик просто отходит в сторону, даже не дослушав до конца, и впускает её внутрь. Видимо, он предупреждён о приезде гостьи, — считает Мия и проходит в дом. Хозяин жилища также молча закрывает дверь и направляется в другую комнату. Она следует за ним. В воздухе витает запах старины и ладана. Мия присаживается на жестом указанную скамью с мягкой обшивкой перед журнальным столиком напротив такого же древнего, как и всё в гостиной, дивана, на который опускается мужчина.       — Ты от неё, — он не спрашивает, утверждает.       — Да. Марго предупредила вас о моём приезде…       — Нет. — Старик снова не даёт возможности ей и слова вставить. — У тебя глаза такие же.       До Мии не сразу доходит, о чём идёт речь. Она хмурится, стараясь догнать ускользающую мысль. Раз не предупредили, тогда почему этот человек впустил в свой дом незнакомку? Из-за глаз? Бред, да и только.       — Как вы догадались?       — Это глаза убийцы.       Мия вскакивает с места, ошалев от такого заявления, столкнув попутно скамью. Её возмущению нет предела. Что это за заявления такие? Она уже готовится высказаться на тему наглых безосновательных обвинений, а во взгляде пылает огонь, только что-то ломается внутри со следующими словами.       — Сядь. — Голос мужчины звучит так, будто сейчас её четвертуют.       Сглотнув, подрагивающими руками она поднимает табурет, роняя на пол сумку, и усаживается на место, хотя внутри всё бушует от негодования. Фюрстенберг продолжает:       — Раздражение — всего лишь признак внутреннего расстройства, бесконтрольного гнева.       Мия сжимает зубы, с ненавистью глядя на старика и пытаясь успокоить клокочущую во всём теле ярость. Вот тебе и первое знакомство. Удачненько всё так сложилось, вышло прямо замечательно.       — Я не убийца, — шипит она сквозь зубы.       — У тебя точно такие же глаза, как и у этой старой стервы. — Старик кажется абсолютно спокойным, а его взгляд буравит едва ли не до самой души. — Что это за несчастная девочка, чьё место ты заняла?       Мия даже не знает, что её больше шокирует: заявление из уст пожилого о том, что сорокатрёхлетняя Марго — старая, да ещё и стерва, или тот факт, что он знает. Он знает! Но как? Каким образом? Неужели этот человек тоже является колдуном худу?       — Я не убийца, — уже твёрже повторяет Мия, но всё равно ощущает себя не в своей тарелке.       — О, убийца, и ещё какая. — С ним невозможно спорить. — Что этой дряни от меня понадобилось?       Мия взбешена, но всё-таки наклоняется, открывая сумку и доставая из неё папку, что получила накануне из рук Марго, а затем небрежно откидывает её на столик. Фюрстенберг не спешит, медленно и осторожно, будто перед ним не документ, а гремучая змея, двумя пальцами подтягивает ближе и также аккуратно раскрывает. Он окидывает беглым взглядом первый лист, а затем вновь переводит взор на Мию.       — Ты знаешь, что тут?       — Понятия не имею, — цедит слова Мия.       — Верю. — Старик щурится и закрывает папку обратно. — Я отказываюсь.       — Вы не понимаете…       — Отказываюсь.       Терпение Мии лопается, как мыльный пузырь. Она рывком поднимается на ноги и надвигается вперёд, опуская обе ладони на злополучную папку и нависает над абсолютно беспечным хозяином дома.       — Я не уеду, пока эта чёртова бумага не будет подписана и подтверждена. От неё зависят жизни. Они зависят от вас. Нравится это или нет, но вы распишетесь на проклятом акте, иначе я просто не отстану.       — Я не стану потакать эгоистичным желаниям этой дуры и её безрассудной протеже.       — Единственный, кто тут ведёт себя, как эгоист — вы, — выплёвывает Мия. — Чем бы ни был этот документ, он важен для многих людей.       — И для тебя, несомненно. — На старческих губах проступает усмешка.       — И для меня, — подтверждает Мия. Всё, что касается Алекса, имеет значение и для неё.       Фюрстенберг смотрит внимательно, словно пытаясь прочитать что-то в выражении её лица, и Мия видит, как шевелятся его губы, но не слышит ни единого слова. Веки наливаются тяжестью, в голове звенящая пустота, она что-то пытается ответить, спросить, но не выходит. Раздаётся резкий громкий звук, похожий на удар гонга, и туман рассеивается, словно и не было ничего. А затем мужчина, совсем уж неожиданно, хлопает себя по коленям и тем же стальным голосом выдаёт фразу, услышать которую так быстро Мия и не надеялась.       — Я подумаю.       Он встаёт с дивана и идёт по направлению к боковой двери, попутно отмечая:       — Спать будешь в задней комнате.       — Сколько времени надо, чтобы ты принял решение, старик? — Плевать на все условности и манеры, с этим человеком она не будет церемониться.       — Посмотрим на твоё поведение, ребёнок. — Тот ухмыляется и ведёт её в другую часть дома.       Когда Мия возвращается за своими вещами, папки на столе уже нет, и она корит себя за то, что в самолёте так и не просмотрела содержимое, вместо этого предаваясь думам об отношениях, которые связывают Риту и Алекса. Эти отношения волновали её тогда, волнуют и сейчас. Самая навязчивая мысль: «Что, если Рита — соулмейт его брата?»       Как поступить в таком случае Мия не знает, потому что попросту не уверена, остаются ли хоть какие-то ощущения и связи после удаления метки. Да, носитель умирает, его душа отправляется дальше, но ведь — в случае с Алексом — разве его брат не остался в замкнутом круге? Вдруг это как-то способствует дальнейшему взаимодействию с истинной парой? Тем более, Алекс явно интересуется жизнью девушки, да ещё и заботится о ней, пусть и с неким налётом угрозы. Становится страшно от одной только возможности восстановления их пары, ведь в таком случае Мие заново предстоит пройти весь тот кошмар.       За размышлениями она не замечает, как снова оказывается в отведённой специально для неё комнате, больше напоминающей своими габаритами тюремную камеру. Мия скидывает вещи на пол у одноместной постели и достаёт телефон. Нужно отзвониться Алексу, рассказать как она, спросить про дела, может, мимоходом поинтересоваться о чём-то более личном, а ещё, возможно, удастся высказаться на тему слишком холодного расставания. Только вот оказывается, что телефон сеть не ловит. В аэропорту Мия проверяла — всё было в порядке, но сейчас сигнал отсутствует совсем.       Нахмурившись, она перезагружает гаджет, но результат остаётся прежним. Чертыхнувшись, Мия засовывает бесполезное устройство обратно в джинсы и отправляется исследовать временное место своего пребывания. Уже второй раз за один и тот же месяц она оказывается в посторонней обители с довольно странными жильцами. Хоть этот дом не такой мрачный и пугающий, как особняк Марго, но в нём тоже присутствует нечто таинственное, будто он хранит какие-то запредельные или даже потусторонние секреты. Помещение действительно такое небольшое, каким кажется снаружи, хоть и имеет два этажа: на первом — коридор, гостиная, кухня и маленькая комнатушка позади, в которой она и расположилась, на втором — три наглухо запертые двери, а одна из ручек и вовсе покрыта слоем пыли. Мия предполагает, что тут должна находиться спальня хозяина и, быть может, кабинет, для чего же предназначена третья идей нет.       Осмотр не занимает много времени и оставшуюся часть дня ей приходится провести на первом этаже на том самом диване. Чтобы не поддаться соблазну и не начать вновь подозревать Алекса в измене и лжи, Мия хватается за первую попавшуюся ей книгу, если быть точной, единственную, что она вообще нашла. К счастью, книга на английском языке, но вот название сразу же выбивает её из колеи. «Религиозная символика и церемониал древних обрядов» гласит выбитая красным на чёрной обложке надпись, а чуть ниже указывается автор. Мия читает, не верит своим глазам и уже зачитывает вслух, словно стараясь удостовериться в верности написанного.       — Борис Фюрстенберг.       — Интересуешься ритуалами, ребёнок? — Что за дурная привычка появляться, словно чёрт из табакерки?       — Это твоя книга, старик? — Игнорирует вопрос Мия.       — Моя, — неожиданно признаётся тот. — Я профессор оккультных наук в местном университете.       — О, — только и может выдавить из себя Мия и снова переводит взгляд на книгу, а затем всё-таки собирается с мыслями. — И про худу тоже знаешь?       Фюрстенберг щурит светлые глаза, поджимает морщинистые губы — этот жест Мие подозрительно знаком — и утвердительно кивает. Он подходит к тумбочке, расположенной у входа в комнату, достаёт из неё коричневый кожаный футляр и вытаскивает сигару. Затем медленно прикуривает, глубоко вдыхает дым и только после решает продолжить разговор.       — Магия худу — одна из первых, которые мне пришлось изучать. А что про неё знаешь ты?       Мия не уверена, как много можно рассказать этому человеку, поэтому рискует начать с малого: одни только основные сухие факты, вроде происхождения данного термина и переселения души из одного тела в другое, про африканский ад и вечный замкнутый круг. Опустив важнейшие детали, она заканчивает говорить о проклятии для колдуна, свершившего данный переход. Старик всё это время внимательно её слушает, не прерывает, только как-то хитро и немного ехидно усмехается, докуривая свою сигару.       — И это всё? — Интересуется он в конце.       — Всё, — соглашается Мия, но отчего-то убеждена, что старик знает про враньё.       — Так вот, твоя информация — не полная.       — Неужели? — Немного сарказма в её голосе не ускользает от наблюдательного Бориса.       — Чтобы ритуал свершился, необходима безоговорочная вера жертвы в худу, потому что только в таком случае души можно будет заменить.       — Что значит «заменить»? — Мия не совсем понимает, как правильно разъяснить этот нюанс, но тут определённо что-то есть.       — То и значит. — Борис, кряхтя, передвигается по помещению, складывает футляр обратно, будто специально оттягивая время. — Колдун не просто перемещает свою душу в другое тело, но и душу жертвы в своё.       — То есть…       Слова застревают в горле. Теперь Мия прекрасно осознаёт озвученную информацию. То, чего не было в свитке Марго, тот самый недостающий участок, который не позволял ей окончательно разобраться во всём… Нет, этого не может быть.       — Тебе знаком вавилонский язык? — Вырывается у неё с непривычной хрипотцой.       — Отчасти.       Мия встаёт, оглядывается, находя взглядом маркер на тумбочке, берёт его в руку и быстро чертит на собственной ладони буквально въевшийся в разум символ, тот самый, который она никак не могла правильно перевести.       — Что он означает? — Она протягивает руку, и старик впивается в неё своими худыми острыми пальцами практически до боли.       — Откуда ты его… — Он поднимает глаза на Мию. — Хотя, и так понятно. Это знак смерти, но также он трактуется, как жизнь. Зависит от контекста.       — Что если… — Мия сглатывает. — Он как-то связан с худу?       — Так тебе известно больше, чем признаёшься. — Снова эта коварная ухмылка. — Всё правильно, малая. Переселение может быть осуществлено лишь при условии, что оба его участника живы.       Мию обдаёт холодом. Она вспоминает, как касалась той девушки в момент ритуала и поражалась тому, насколько тёплоечужое тело, хотя была уверена, что это всего лишь труп. А потом они скинули живую двадцатилетнюю девчонку в питерские воды. Убили, чтобы она, чёрт побери, жила! Мия рывком отдёргивает руку и прижимает к груди совсем детским жестом.       — Так ты не знала, — констатирует Борис. — Значит и ритуал проводила не ты… — И уже задумчиво добавляет: — Она?       — Она, — шёпотом подтверждает Мия.       Прикосновение чужой ладони к её макушке застаёт врасплох. Мужчина легко ерошит тёмные пряди и вздыхает.       — Ты не виновата. Ты не убивала.       Мия кивает, хотя сама в этом совершенно не уверена.       — Давай ужинать, — возвращает её в реальный мир старческий голос.       Она послушно следует за профессором, всё ещё пытаясь в полной мере осознать, что по её вине убили ни в чём не виноватого человека. Хоть эта девушка и была сиротой, но может у неё остались близкие, друзья, парень, соулмейт в конце концов! А её просто взяли и… Жуткий особняк, красная комната, человек в проводах. Чёрт! Мия с размаху ударяет ладонью о ближайшую стену и совсем не чувствует боли. Эту девушку держали в доме Марго, готовя, как скотину на убой, маринуя в этой ужасающей атмосфере, заставляя поверить в мистику и худу, чтобы потом привести на верную погибель!       — Не стоит так убиваться, — спокойно комментирует её поступок Борис. — Что сделано, то сделано. Ты ничего уже не исправишь. А ей уже не привыкать.       — Так ты в курсе того, чем занимается Марго? — В памяти всплывает одна из первых фраз, услышанных от старика. — Получается, она тоже?       — Ни в чём нельзя быть уверенным наверняка. — Тот раскладывает столовые приборы, не глядя на собеседницу.       Только вот Мию такой ответ не устраивает. Плавным слитным движением она оказывается у стола напротив Фюрстенберга и шипит похлеще, чем в самые задиристые свои годы, заставляя подобной манипуляцией мужчину оторваться от сервировки и посмотреть наконец на неё: глаза в глаза, чтобы добраться до самых глубинных истин.       — Что ты о ней знаешь? Марго такая же, как и я?       На мгновение ей кажется, что чужой взгляд затуманивается, сереет, но это лишь мимолётное впечатление.       — А ты способная, — довольно тянет немец.       — Что? — Такая резкая смена разговора и настроений выбивает её из колеи.       — Теперь я понимаю почему она отправила ко мне именно тебя.       — О чём ты? — Ярость как рукой сняло, остаётся лишь недоумение.       — Я заметил это сразу. — Борис возобновляет прерванное занятие. — Ты не так легко поддаёшься гипнозу, и более того, умеешь ему сопротивляться. Это у тебя природный дар?       — Какой дар? Что ты несёшь, старик? — Она взмахивает руками, едва не сбивая со стола тарелки.       — Даже не заметила, как попыталась меня загипнотизировать… — Фыркает себе под нос мужчина. — Скажи мне, часто люди соглашаются делать то, что ты им говоришь? Особенно, если сама на эмоциях?       Мия хмурит брови и честно пытается вспомнить. А ведь правда, такое случалось и не раз. Взять хотя бы тот случай с Владиславом, когда он явно не хотел близости со своим соулмейтом, но почти что согласился. Или многочисленные споры с Милой, даже когда Мия была не права — подруга поддавалась. И подобных ситуаций было немало, только вот сама Мия считала виной тому обстоятельства или характер своих оппонентов. Получается, что это она всегда заставляла других принимать нужное решение?       — Бред.       — Совсем нет. Я научу тебя контролировать эту особенность. — И, заискивающе глядя из-под белесых ресниц, Фюрстенберг добавляет: — Если ты захочешь.       Мия понимает, что хочет, потому что вместе с воспоминаниями о своих «удачных переговорах» в голове появляются и образы, которые изначально не получалось правильно охарактеризовать и прочувствовать. Взять тот же кровавый отблеск серёжек Марго перед их с Алексом вылетом на похороны, когда внезапно на неё накатила усталость и нега. Или необъяснимая весёлость и умиротворение в кафе по возвращению, в обществе всё той же женщины.       — А Марго… — Мия присаживается на стул. — Она умеет?       — Кто, по-твоему, кого научил?       Фюрстенберг умолкает и подаёт разогретый ужин, садясь с противоположной стороны. Мия не спешит прерывать воцарившуюся тишину и принимается за еду, хотя аппетита нет и в помине. Этой ночью ей снится, как она под толщей воды захлёбывается мутной влагой, стараясь вырваться из этого круговорота, барахтается в попытке всплыть, но её тянет на дно. Просыпается Мия в холодном поту: вскакивает на постели и судорожно хватает воздух ртом. «Это не сон. Это был не сон» — бьётся фраза в голове, заставляя принять правду до последней, как ни иронично, капли.       Утром Борис пропадает наверху в одной из комнат, как выясняется — библиотеке, а Мия тем временем листает вчерашнюю книгу, не пытаясь вчитываться. Сперва все её мысли занимает эта девушка, чьё тело она заняла, но постепенно они переходят на Алекса. Чувство непонятной тревоги и тоски наполняет с головы до пят, очень хочется хотя бы услышать предназначенного, просто поговорить, плевать на разборки. Ей жизненно необходимо знать, что тот в порядке, но сеть, как назло, по-прежнему не ловит. Тут Мия начинает подозревать неладное, идёт к входной двери, тянет ручку — закрыто, а ключа нигде не видно. Она хмыкает и переходит в кухню, осматриваясь в поисках чёрного входа — того тоже нет. Вот как. Она заперта в ловушке с ненормальным стариком без возможности связаться с кем-то по телефону. За-ме-ча-тель-но. Просто обалденно.       Что, если Фюрстенберг так и не согласится поехать в с ней? Мия скрипит зубами и идёт на второй этаж. У неё очень мало времени, у Алекса мало времени. Она настолько привыкла к ежедневному присутствию соулмейта в своей жизни, что без него, без возможности связаться с ним и элементарно поговорить, становится реально паршиво на душе. И тревожно. Ведь, если старый хрыч прав, то есть вероятность, что и Алекс находится под воздействием Марго. Вот только для чего это ей Мия пока не может разобраться, но здесь определённо что-то нечисто.       Бориса она находит в той же библиотеке, открывает дверь без стука и вваливается внутрь, глядя, как тот, сидя за рабочим столом, перебирает бумаги, и с ходу заявляет:       — У тебя тут телефон вообще есть?       — Есть. — Профессор так и не поднимает головы. — Хочешь кому-то позвонить?       — Хочу, — огрызается Мия. — Где он?       — Ей? — Снова эта идиотская манера игнорировать чужие вопросы.       — Нет. — На мгновение она замолкает, решая можно ли признаться. — Соулмейту.       Наконец старик отрывается от документов и обращает на неё внимание. Ещё одна бесящая привычка, так отчаянно кого-то напоминающая, выражающаяся в мимике: поджатые губы, немного подтянутые вверх к кончику носа и презрительный взгляд сощуренных глаз.       — У тебя есть соулмейт? — Борис ехидно добавляет: — Или у твоего тела?       — Очень смешно. — Мия фыркает. — Так где.       Фюрстенберг кивает в сторону, указывая на находящийся в углу на специальной стойке стационарный телефон допотопного вида с проводом, трубкой и дисковым номеронабирателем. Мия глядит на аппарат ошарашенно и только потом с трудом выдавливает из себя слова:       — Ты издеваешься? Сколько ему лет?       Мужчина молчит. Мия чертыхается, медленно, но верно приближаясь к этому «чуду» техники доисторических времён, когда слышит всё те же нахальные интонации:       — Только он не работает.       — У тебя тут заглушка, верно? — Догадывается Мия, а в ответ тишина. — Зачем тебе это?       — Нынче вся эта связь так ненадёжна.       — Паранойя разыгралась, — по-своему интерпретирует она заявление, а затем вздыхает. — Так когда мы возвращаемся?       — Я ещё ничего не решил. — Борис снова утыкается в свои бумаги.       — Решай быстрее! — Взрывается Мия, сжимая кулаки. — Ты даже не представляешь насколько это важно!       — Единственное, что сейчас важно, — начинает громовым голосом старик, но тут же смягчается, прочищает горло и продолжает: — Тебя не касается.       — Отлично! — Она плюхается на ближайший стул и закидывает ногу на ногу. — Я тут посижу, подожду.       Фюрстенберг игнорирует этот выпад и возобновляет чтение, изредка дописывая что-то на листках, судя по всему, работах студентов. Мия откровенно скучает, но не сдаётся, упрямо буравя человека за столом злобным взглядом и нервно подёргивая ногой. Она не уступит так просто и будет надоедать этому старью до последнего, если придётся — даже ночью. Спустя полчаса первым не выдерживает, на удивление, именно хозяин дома.       — Вместо того, чтобы так бесполезно проводить время, лучше бы почитала кое-что.       — Что? — Без намёка на заинтересованность вздыхает Мия.       — Это.       Мужчина достаёт с ближайшей полки явно распечатанную и подшитую в домашних условиях книгу без обложки, подталкивая её к краю.       — Самоучебник по гипнозу? — Мия пробегает взглядом по титульному листу, с её места прекрасно видно написанное. — Зачем он мне?       — Я же обещал тебя научить.       — Вот именно, что научить, а не давать читать всякую белиберду.       Старик вздыхает, слишком наиграно, откладывает своё занятие, упирается локтями в стол и складывает руки в замок, прижимаясь к ним подбородком.       — Сюда садись. — Он указывает на место перед собой.       Мия впервые спешит выполнить его указание и подтягивает стул ближе, умещаясь строго напротив собеседника и пребывая в состоянии странного предвкушения.       — Гипноз, — начинает лекторским тоном Борис, — это установление контакта с воображением вместо сознания, при этом разум примет то, что создаст воображение. Он может создать новые ложные воспоминания или стереть старые, в остальном субъект нормален во всём, кроме предмета гипноза. Главное, что ты должна запомнить — никакое внушение мира не может заставить тебя сделать то, что противоречит твоим принципам и воле.       — Да-да. — Она машет рукой. — Давай к делу.       — Ребёнок. — Старик хмыкает. — Это очень важный вопрос, не торопись. Гипнотизёром может стать каждый. Достигнуть способности гипнотизировать — значит уметь привлекать, навязывать и внушать другим свои мысли и желания. Эта способность может быть приобретенной в результате полученных знаний или врождённой, как, например, у тебя. Но этого мало, нужно развивать дар. Ты должна быть абсолютно уверена в своих силах — вот главное правило. Внутренняя уверенность должна пронизывать сознание и подсознание, потому что она и есть сущность гипнотизера. Ты понимаешь о чём я?       Мия коротко кивает. Ей действительно всё понятно: уверенность, сила, стержень и убеждение в том, что у неё получится — что тут сложного? Для неё не впервые так себя вести или ощущать, ведь на сцену без веры в собственные умения никак нельзя, иначе соперники задавят. Фюрстенберг замечает твёрдость в её взгляде и довольно ухмыляется.       — Какую бы природную силу воли не имел человек, загипнотизировать можно любого, включая тех, кто изучил все основы гипноза. Всегда есть риск подчиниться влиянию другого человека. Однако, данный факт не распространяется на тех, кто расположен к этому природой. — Он немного кривит губы. — Между прочим, это неизученный аспект гипноза. О нём знают лишь те, кто глядит в самые истоки возникновения, заложенные более трёх тысяч лет назад.       — Всё это хорошо. — Мия цокает языком. — Но как оно происходит?       — Основой любому гипнозу является контакт с внушаемым. — Борис окидывает её задумчивым взглядом. — Можешь привести пример?       Мия задумывается, но вместо логических рассуждений в мозгу всплывают почти подзабытые образы: крепкая хватка женских рук, мерно покачивающиеся серьги, пристальный взгляд, пробирающий едва ли не до самого сердца.       — Глаза в глаза, — выдыхает она тихо.       — Зрительный контакт, — переводит старик.       — Прикосновения… — И тут же добавляя: — К руке…       — Физический контакт.       — Голос. — Совсем уже хрипло.       — Верно. Говорить надо твёрдо, чётко и ясно. Хм. Ты, когда срываешься и пытаешься что-то внушить, переходишь на шипение, но выходит довольно различимо, это даже завораживает. Несомненный плюс голосовым связкам этой девуле. — Снова язвит, зараза. — Что же касается тактильных ощущений… — Он наконец разъединяет руки. — Наиболее действенным является прикосновение к пульсу. — И указывает на место на запястье. — Если обхватить чужую руку таким образом, ты сможешь предугадывать реакцию человека, сможешь распознать лжёт он или нет по частоте пульса, и даже получится расположить к себе.       Борис поднимается с места, пока Мия прикладывает большой и указательный пальцы — как было продемонстрировано — к своему запястью, проверяя правдивость слов и улавливая, как быстро бьётся в этот миг её сердце. Мужчина тем временем начинает мерить библиотеку шагами, сложив руки на груди и постукивая пальцами по плечу — опять знакомый жест.       — Также можно использовать посторонние предметы для внушения, желательно такие, чтобы создавалась аналогия с безвольностью, нечто повисшее, раскачивающееся… — Мия вспоминает длинные серьги, колышущиеся при движении головы Марго. — Сейчас каждый самоучка считает своим долгом использовать этот приём, потому что он наиболее действенный с легковнушаемыми субъектами. Они трясут их руки и резко опускают, дёргают из стороны в сторону, разминают, зацикливают внимание на однообразном движении. Жалкие дилетанты, изображают из себя клоунов. — В голосе мужчины откровенное презрение. — Для таких, как ты, наиболее важным является именно зрительный контакт.       Мия хмурится. Сама она не понимает, как можно внушить что-либо человеку таким образом, но молчит, ожидая дальнейших разъяснений. Собеседник некоторое время выдерживает паузу, замерев, и разглядывает висящий на стене пейзаж.       — Особенно для таких, как ты… — Он тяжело вздыхает. — Глаза переселённой души контрастируют с остальными чертами, смотрятся чужеродными на новом теле, поэтому вас легко различить. И всё же я отвлёкся. — Борис встряхивает седой головой, возобновляя движение взад-вперёд. — Как ты и сказала, «глаза в глаза», но ты не должна быть напряжена или взволнована, тут очень важно контролировать себя, свои эмоции и их возможное проявление не только посредством жестов или мимики, но и следить за тем, чтобы твои «зеркала души» не раскрыли истинных чувств.       Мия буквально впитывает каждое слово. Почему-то вся выложенная информация кажется ей очень близкой, воспринимается легко и доступно, словно так и должно было быть всегда. Она не пробует прервать монолог старика, ловя любое замечание и напутствие.       — Если ты хочешь заставить человека что-то сделать, то ему нужно дать установку: сначала ты говоришь, чего хочешь, затем — для чего. Это для более точной фокусировки на задании, требуемом ожидании, чтобы подсознательно он знал какого исхода требуется достичь. При таком гипнозе важно говорить от своего лица, использовать местоимение «Я» и «Я хочу», следует попросить субъект расслабиться и довериться, при этом надо ловить каждую реакцию внушаемого, спрашивать об ощущениях. И ни при каких, слышишь? — Довольно громко и жёстко. — Ни при каких условиях не смей раздражаться. Потеря покоя и решительности в процессе грозит срывом гипноза.       Он переводит грозный взгляд на Мию, и она быстро кивает, сглатывая. «Спокойствие и только спокойствие» — проносится в голове, но удаётся подавить смешок. Борис возвращается за стол, присаживаясь на прежнее место.       — И любой установке нужно подтверждение, условный сигнал, вызывающий транс. Он может быть зрительного, слухового или физического свойства. Чаще используют именно прикосновения: к руке, плечу, бедру — лёгкое похлопывание или сжатие.       — А какие признаки у этого состояния? — Вот что волнует её сейчас больше всего: как распознать внушение, чтобы потом можно было проверить Алекса.       — У субъекта под гипнозом ровный пульс и расширены зрачки, при этом он не находится под воздействием психотропных или наркотических веществ. Такой человек, пребывая в состоянии транса, легко внушаем и не закомплексован, может сделать то, чего жаждет больше всего без намёка на стеснение, если его попросить.       Мия закусывает губы и ёрзает на стуле. Значит вот оно как: всё оказывается гораздо проще, чем можно было подумать. Но это просто теория, как же практика?       — Как мне научиться? — Подобную уверенность в решении она проявила в последний раз, когда собралась сменить тело.       — Для начала, научись терпению, умению держать себя в состоянии покоя при любой ситуации. Это будет основой твоего внушения, потому что без контроля над собственными чувствами ты не сможешь управлять другими. — Борис усмехается. — Особенно при таком-то характере.       Пожалуй, будь Мия чуть менее честолюбива, она бы задумалась над тем для чего вообще ей нужен гипноз, но жажда новых знаний, способных влиять на чужое подсознание, жажда свободы и неосознанное стремление к власти над собственной судьбой вызывают совершенно другую реакцию. Она поднимается на ноги и направляется к двери. Значит надо научиться держать себя в руках при любых обстоятельствах, что ж. На выходе Мия притормаживает и бросает через плечо:       — А потом ты научишь меня, как использовать зрительный сигнал?       — Научу. — Невозможно понять врёт Фюрстенберг или нет. — У тебя особенные глаза.       Она покидает библиотеку и направляется вниз, заходит к себе в комнату, валится на кровать спиной и широко раскидывает руки, глядя в потолок. Контроль, уверенность, контакт — крутится в голове, словно мантра. А что? Это может сработать. И раз уж в неё изначально заложена эта способность самой природой, то почему бы не попробовать использовать её себе во благо? Например, вырвать Алекса из-под влияния Марго. Тогда они точно смогут уехать далеко и наконец станут счастливыми, как завещала перед смертью её бабушка. И да… Перед этим не забыть отвадить мерзкую Риту от своего соулмейта.       Последующие дни Мия проводит за чем-то отдалённо напоминающим медитации: старается концентрироваться, не срываться, учится быть спокойнее и отстранённее, чтобы контролировать свои порывы. Но тут появляется новая проблема. Если раньше она выпускала пар в зале, то теперь все желания рвутся на свободу с удвоенной силой. Тут самоконтроль летит к чертям. Особенно, если учесть, что пытаясь очистить сознание от лишних эмоций, их место сразу же занимает Алекс.       Все мысли вертятся вокруг него с сумасшедшей скоростью, память, издеваясь, подкидывает образы: Алекс на кухне у плиты что-то готовит и наклоняется, демонстрируя соблазнительный зад, обтянутый тонкими домашними брюками; вот он переодевается прямо в комнате на виду у страдающей похмельем Мии; Лекс за рулём машины, уверенно сжимающий сильными ладонями руль; и худшее из воспоминаний — сухие тёплые губы Алекса на её собственных. Оказывается, сдерживать себя не самое лёгкое занятие из всех возможных — это Мия понимает довольно быстро.       Ей нужно отвлечение, новая исходная точка, как некогда балет. В один из дней Мия попросту начинает передвигать мебель в гостиной, освобождая пространство для своих тренировок. Места не так уж и много, но для разминки и растяжки вполне достаточно, так же, как и для элементарных движений. Борис застаёт её как раз в тот момент, когда она сидит на поперечном шпагате, потягиваясь поочерёдно к вытянутым носкам. Он проходит внутрь и даже присвистывает.       — А у тебя, губа не дура, ребёнок. Хорошее тело, гибкое.       — Я и сама не промах, старик, — огрызается Мия, мигом растеряв утренний покой.       — И сколько же тебе лет? — Мужчина тянется к уже знакомому шкафу с сигарами. — Именно тебе.       — Двадцать один. — Мия шумно выдыхает и наклоняется всем телом вперёд. — Первого числа исполнилось. А ей двадцать два скоро будет.       — Такая молодая. — Фюрстенберг проходит к отодвинутой к дальней стене скамье и прикуривает сигару, попутно усаживаясь. — Что толкнуло тебя на это?       Мия замирает в позиции, отсчитывает необходимое время, и меняет положение на продольный шпагат, прогибаясь.       — Связь. — Коротко и ясно, как ей кажется.       — От родственной души бежала? — Борис внимательно следит за каждым действием. — Почему?       — Он оборвал связь со своей стороны.       — Долго терпела?       — Четыре года.       Мужчина умолкает, но не сводит с неё взгляда. Дым наполняет комнату, оставляя тёрпкий и горьковатый аромат на мебели и вещах с едва заметным нюансом лимона. Недокуренная сигара отправляется прямиком в единственный вазон в доме. Борис, кряхтя, поднимается с места.       — Как зовут-то тебя, ребёнок? — Очень своевременно.       — Мия, — коротко бросает она в ответ.       — Настоящую тебя.       — Мия. — Она начинает злиться. — Савицкая Мия.       — Русская значит, — неразборчиво хмыкает себе под нос старик, но она слов не разбирает. — Идём обед готовить, поможешь.       Он уходит, а Мия цыкает, решает всё же закончить упражнение и только после отправляется следом. На кухне уже вовсю кипит работа: по столу рассыпана мука, духовка разогревается, а в отдельной ёмкости мужчина замешивает тесто. Мия вскидывает вопросительно бровь и становится сбоку, следя за процессом.       — И что мы будем печь? — Это «мы» странным отголоском отдаётся в её душе.       — Пирожки. — Борис выглядит донельзя важным и довольным собой.       — Я помогу. — Мия утвердительно кивает, больше для самой себя, моет быстро руки и принимается за начинку.       — Откуда умеешь?       — Бабушка научила.       — Хорошая у тебя бабушка, учит полезным вещам.       На кухне повисает странное молчание, в котором различимы лишь звуки готовки.       — Она умерла несколько месяцев назад.       — А родители?       — Не знала никогда. — Мия пожимает плечами, словно это само собой разумеющееся.       — Значит, у тебя остался только соулмейт?       Мия хранит молчание, продолжая своё дело и стараясь не смотреть в сторону старика, а тот только вздыхает, впервые не притворяясь, и меняет тему разговора.       — Их часто пекла моя жена. Она родом из Литвы, — говорит даже не отвлекаясь. — Она была очень щепетильна и сдержанна, но при этом напориста, везде требовала порядка, особенно в доме и семье… — Он снова соскакивает на другое. — Вроде всё…       Мия тянется, отщипывает кусочек теста и кладёт в рот, пробуя и тем самым вызывая откровенное недоумение со стороны Бориса.       — Не ешь сырое тесто, — ворчит он, а потом добавляет уже глухо себе под нос: — Русские… — Но его слышат.       — У самого имя русское, — парирует Мия, добавляя соли.       — Вот негодница. — Борис усмехается совершенно не зло, а даже весело, и осторожно треплет уже вымытой рукой Мию по спине. — Давай лепи, я разберусь с остальным.       Это ощущение уже почти забыто. В последний раз она что-то пекла со своей бабушкой, но это было так давно, ещё до болезни. Поэтому сейчас, находясь рядом с этим человеком, помогая ему, изредка шуточно переругиваясь, Мия ощущает себя как прежде. Ей хорошо и легко, даже становится весело откликаться на язвительные замечания мужчины по поводу корявых рук. Она чувствует это: все преграды пали. Оказывается, надо было просто раскрыть все карты, чтобы начать воспринимать Фюрстенберга, не как вредного брюзгу, а вполне адекватного и даже заботливого старика. Мия знает, что он не заменит никогда ушедшей на покой бабули, но ощущения настолько схожи, что плохое затирается, хотя вместе с этим появляется и грусть по былым временам. Они оба лишены семьи, оба закрыты внутренне от мира, и это их сближает.