Предчувствие (оридж I feel you)

      Мия живёт в Кёртис Вэйли вот уже второй месяц, а никто за ней так и не приходит. Поначалу она сторонится окружающих, почти не выбирается наружу, потому что выработанные за полтора года инстинкты никуда не деваются: засев глубоко, они наказывают сидеть и выжидать, чтобы в любой момент можно было сорваться с места и понестись прочь, заметая следы. Вот только на вторую неделю пребывания в городке становится так сильно скучно, что она заглядывает в находящийся неподалёку «Каритас». Там её сразу же угощают воистину самым восхитительным кофе за всю жизнь. Тодд сдерживает обещание и улыбается счастливо, когда Мия признаёт его мастерство. Вот только…       У Тодда глаза… Серые, но под определённым углом переливаются голубым, что наводит на мысли об одном конкретном индивиде. Коварные такие глаза, гулящие, в общем-то. Но человеком Морено оказывается хорошим в противовес тому другому. И Мие даже удивительно, как легко они сошлись за частыми совместными перекурами и беседами, да и коллега баристы по работе тоже пришлась ей по нраву. Миранда — двадцатитрёхлетняя студентка исторического факультета, подрабатывающая тут и учащаяся заочно, выглядит, как вымирающий вид женского рода. Именно так Мия и называет её в беседе с Тоддом, отчего тот смеётся и поддерживает, ибо воистину таких, как Мира осталось очень мало: она милая, она скромная, вежливая и чуткая, никогда не хамит, не грубит, не ругает, карие глаза только следят внимательно, если нашкодить — с неодобрением, а в остальном чудо, а не девушка. И Мия замечает, как немного краснеет внешне непоколебимый оптимист Тодд, когда официантка невзначай касается его рукой или заправляет выбившийся из причёски каштановый локон. Мия едва сдерживается, с усмешкой прокашливается в ладонь и делает вид, что ничего не происходит.       — Так заметно? — Вздыхает смущённый Тодд, когда Миранда отходит.       — Ты бы ещё на себя табличку повесил. — Фыркают в ответ.       Эти двое для неё становятся чем-то сродни Камиллы и Гриши в своё время. С ними Мия теперь проводит большую часть свободного времени, потому что они почти одногодки и имеют общие темы для разговоров. Несмотря на новый образ жизни, Мие есть, чем заняться. Просто тот пакет, что оставил ей Фюрстенберг — самый дорогой подарок на свете. В нём хранится второй из трёх отрывков свитка, большая часть которого находится у Марго. Как Мия и подозревала, есть возможность снять проклятие, а этот клочок старинного пергамента содержит половину инструкции об обратном ритуале. К сожалению, где находится последний отрывок неизвестно, и она тратит уйму времени на изучение уже имеющейся информации, рыскает в интернете, связывается с профессорами оккультных наук из различных университетов, но так ничего и не может найти. Вечная жизнь не для неё — это Мия поняла уже давно, потому что просто не хватит сил столько скитаться по миру в одиночестве, а здесь и сейчас, в этом маленьком городке, где впервые за долгое время можно ощутить себя по-настоящему живой и реальной, она даже чуточку счастлива, но совсем чуть-чуть.       Изредка её дни разбавляются посещением мистера Примэра, который приходит совсем уж неожиданно: спрашивает, как Мия устроилась, не надо ли ей чего, интересуется новостями и одобрительно похлопывает по плечу, когда узнаёт о новоиспечённых друзьях. Примэр, оказывается, бывший мэр города, а по профессии и вовсе врач, чем вызывает у Мии если не доверие, то хотя бы уважение. Пусть медики и не смогли когда-то спасти её бабушку, но они заслуживают почтения. Правда Мию всё же несколько настораживает уж больно странный взгляд старика, который смотрит на неё не как на съёмщицу, знакомую или внучку, а как на кого-то куда более важного. Так на Мию глядели лишь во времена её триумфа в балете.       Несмотря на это чувство, она задаёт вопрос, на который подбил всё тот же Тодд, когда узнал, что Мия — бывшая танцовщица, и интересуется, можно ли использовать помещение внизу под зал для уроков танцев. Старик удивляется, но своё согласие даёт, более того, дополнительной оплаты брать не собирается. И вот уже через день они, вместе с Тоддом и Мирандой, отклеивают старые обои в студии, дожидаются пикапа с заказанными стёклами и принимаются за ремонт. В три пары рук дело идёт быстро, слаженно, с нотками веселья и непрекращающимися подколами в сторону друг друга. Благодаря Тодду, который родом из целого поколения строителей, получается даже лучше, а Миранда, услышав ярый протест Мии насчёт интернет объявления, занимается листовками, которые в скором времени заполняют каждую улицу селения.       Сама Мия ни за что на такое не подписалась бы, но энтузиазм этих двоих настолько заражает, что и она начинает верить в удачу. В день, когда последние зеркала расположены и зафиксированы в зале, а Миранда ушла уже на смену, Тодд зовёт её на берег посидеть и отдохнуть после тяжёлого дня. Они затягиваются сигаретами, расположившись на траве, смотрят на спокойные воды несколько мутного озера, а затем Тодд рукой указывает вперёд, туда, где за деревьями вдали виднеется высокий кованый забор и объясняет:       — Там находится закрытый район, полный богатеньких пижонов, но, спасибо им, у нас за счёт этого полно молодых посетителей при деньгах.       — Что, прям такой элитный? — Усмехается Мия.       — Даже очень. — Он кивает. — Там и миллионеры, и звёзды, и конгрессмены, а чаще — всё в одном.       — Вот как. — Она задумчиво стряхивает пепел в высокую траву и совсем не ожидает следующего вопроса.       — Слушай, ты ж совсем никуда из дома, кроме как в «Каритас» не выбираешься…       — И?       — В другом конце города есть каток. — Слишком прозрачный намёк.       — Хочешь пригласить туда Миранду? — Не сдерживается Мия.       — Ну… — Парень тушуется. — Ну да, но… Я кататься совсем не умею. А ты?       Мия пожимает неопределённо плечами, не желая отвечать, а сама мысленно уже там на льду, наслаждается каждым мгновением.       — Я подумал, раз ты профессиональная танцовщица. — Мия едва сдерживает порыв съязвить. — То может и на коньках неплохо стоишь.       — Возможно. — Выходит уклончиво и расплывчато, как и должно.       — Научишь?       Она поднимает голову, немного разворачивается телом к собеседнику, вновь осматривает его, словно видит впервые, скользит взглядом по белоснежной рубашке выше, по лёгкой полуулыбке, и встречается с глазами, полными надежды. Вздох.       — Поехали. — Мия откидывает недокуренную сигарету и выпрямляется.       Тодд едва ли не светится от радости, тащит её под руку на каток, сам платит, вытаскивает подругу ближе к арене и начинает переобуваться. Мия от него не отстаёт, также приседает, на чистых рефлексах идеально зашнуровывает коньки и слышит предупреждающий голос:       — Имей ввиду, я очень плох.— А потом Тодд добавляет задумчиво: — Ты видела когда-нибудь корову на льду?       — Нет. — Она усмехается и встаёт. — Но я видела кобылу в балетной пачке.       Мия ловит недоумённый взгляд Тодда, но только машет рукой, мол, не вникай, а затем ступает на лёд и… Всё исчезает. Мир перестаёт существовать. Это позабытое чувство полёта, невесомости, экстаза — так похоже на балет. Она неосознанно начинает движение, выполняет кружение, вскидывает руки, а затем фирменное — кораблик. Мало кто из её окружения знает, но с детства Мия мечтала стать фигуристкой. Бабушка тогда запретила, испугавшись, что внучка поранится, и отвела её в балетную студию. Однако это не помешало Мие заниматься фигурным катанием исподтишка, это было её вдохновением, вторым дыханием…       Мия не катается, она плывёт по ледовой поверхности, по наитию начиная исполнять один из старых номеров, которому её когда-то научил тренер по катанию. Даже чей-то восторженный вздох не может вырвать её из этого состояния: перед глазами искры, в голове — белый свет, а душа рвётся на тысячи осколков. Это другое чужое тело откликается на каждое движение, как на собственное призвание, будто всю жизнь рассекало коньками морозную крошку.       Мия замирает в финальной позе и только сейчас замечает, что каток полностью освободили, а люди толпятся по сторонам и заходятся аплодисментами. Чёрт! Так неразумно спалиться перед посторонними. А Тодд уже подъезжает на расходящихся ногах, едва удерживает равновесие, цепляется за неё, как за спасательный круг, и выдыхает шумно едва ли не в самое ухо.       — Это было шикарно!       — Согласен, — раздаётся откуда-то сбоку. — Очень впечатляюще.       Мия разворачивается, не забывая при этом поддерживать друга, и видит перед собой высокого статного мужчину в красной водолазке. Тому около сорока, хорош собой, крепкий и мускулистый, тёмные волосы модно уложены, лёгкая щетина покрывает подбородок, щёки и участок над чувственными губами, а глаза острые, дерзкие, серо-зелёные всматриваются внимательно, почти что плотоядно. У Мии от него перехватывает дыхание и становится сухо во рту. Красный действует, как на быка, и даже яркая белизна рубашки Тодда не в состоянии перекрыть этот кровавый оттенок.       — Спасибо, — шипит Мия и пытается оттянуть баристу в сторону, но тот не поддаётся.       — Она у нас — мастер. Во всём хороша. — Вешается на неё Тодд, упираясь ладонью о плечо. — Гениальная танцовщица и преподаватель!       — Интересно. — Мужчина не сводит глаз с Мии, вызывая в её теле волну мурашек одним лишь своим видом, а голос… Боже. — Значит, танцы преподаёте?       — Типа того, — открещивается она от лишних расспросов, изо всех сил держа себя в руках.       — У неё и свой учебный зал есть, да, Ноэ? — Тыкает её в бок пальцами Тодд, и Мия фыркает.       К этому сокращению от «Наоми» она привыкла сразу, как услышала, хотя изначально считала, что никогда не сможет откликнуться на нечто подобное. Как многое может изменится за пару месяцев, однако. Всё, чего ей хочется — уйти побыстрее от этого человека, который будит в ней — казалось, искоренённое — желание. Именно желание. Страсть. А Тодд тем временем, с трудом передвигаясь, приближается к незнакомцу и протягивает подготовленный Мирандой флайер.       — Вы приходите. — Он улыбается. — Если Ноэ может научить кататься такого, как я, то танцам обучит совершенно любого.       Черноволосый расплывается в ответной улыбке, слегка вздёргивает бровь в выразительном жесте и хрипло выдыхает:       — Обязательно.       Мия думает, что закон подлости всегда работает против неё. Этой ночью она проваливается в сюрреалистичный сон, где переплетаются в один ком три цвета: белый, красный и… Чёрный.       С этого случая проходит ещё несколько дней. Мия продолжает тренировки совершенно без задней мысли. Когда-то давно, словно в прошлой жизни, она попыталась самостоятельно исполнить танго, чтобы обрести нужную чувственность в исполнении и уверенность. Тогда её нашёл Влад и помог воплотить идею. Вышло грязно, вышло жарко, безумно и невыносимо. Сейчас же Мия вновь сама отрабатывает движения под тот же аккомпанемент, но в этот раз выбирает ремикс.       «Libertango» из фильма про агента 007 стоит на повторе, пока она, облачённая в плотно прилегающий чёрный тренировочный костюм, скользит по гладкому паркету, отражаясь неясным пятном в зеркалах. Партии выполняются обе: и за ведущего, и за ведомого, но отчего-то каждый раз ей кажется, будто присутствует кто-то позади неё, чей-то незримый образ. Тень движется следом, вторит любому движению, держит свои призрачные руки на её талии, подталкивает, влечёт, ведёт за собой. В такие моменты Мия хочет остановиться, но не может, просто не получается до самого финального аккорда.       Это «нечто» её совершенно не пугает, хотя, почему оно приходит ей не понятно. Просто это выглядит таким естественным, тем более, учитывая, что оно не проявляется больше ни в чём другом кроме как в танце. Мия, в итоге, решает, что эта тень — душа, вырванная из её же тела в своё время. Вроде Фюрстенберг упоминал, что Марго тянет за собой все души убиенных, так может, и с ней происходит то же самое? А раз танцы — стихия, присущая погибшей девушке, то нет ничего удивительного в проявлении неясного фантома в такие моменты. Нет, это совершенно её не пугает, наоборот даже, не так одиноко, а в остальном всё по прежнему. Или почти всё.       Утром Мия просыпается впервые не по будильнику от собственного крика. Дикая боль в голени вырывает её из сна. Она вскакивает на постели, рывком откидывает одеяло и принимается рассматривать ногу. Ничего: кожа чистая, без намёка на ранение, но пытка, словно кто-то полил её керосином и поджёг, не прекращается. Мия валится обратно на кровать, сворачивается в позу эмбриона и тихонько скулит, зажимая зубами ребро ладони. Больно просто нереально, да так, что ощущается во всём теле. Она всхлипывает, дрожа, и пытается подавить рвущиеся на рефлексе слёзы. Гадство какое-то, будто кто-то специально заставляет её… Алекс!       Рывок, и она уже на ногах, забив на жжение и ломоту, хватает пальцами телефон, набирает половину номера и… Нажимает кнопку блокировки. Вот уж нет, больше на это её не подловят. Даже если эта боль настоящая, ибо фантомную передать невозможно, — поддельные картинки — да, ненастоящие чувства — нет, — всё равно не поддастся. «Лекс» — вновь отчаянно проносится в голове, и Мия оседает на пол, подтягивает саднящие ноги коленями к груди, утыкается в них лбом и дышит глубоко и часто. Настоящий пожар сейчас разворачивается глубоко внутри, в самой душе, и выжигает подчистую всё на своём пути.       Пересилив себя, она встаёт, собирается на рефлексах и спускается в зал. Сегодня тренировка отличается от предыдущих, хотя бы тем, что тень не приходит. Вместо неё в помещение проникает тот, кого увидеть Мия не ожидает совершенно.       — Наоми? День добрый.       Незнакомец улыбается, складывает сильные руки на груди и едва заметно щурится.       — У вас фетиш на водолазки? — Не может сдержаться Мия и останавливает музыку.       — У меня фетиш на красивые вещи. — Снова этот хитрый взгляд. — Вы хотите об этом поговорить?       — Вы что-то хотели мистер… — Она ждёт.       — Шон Мэлборн, — представляется мужчина и добавляет, не дожидаясь реакции: — Владелец «Melbourne Incorporated» — самого крупного поставщика программного обеспечения и ИТ-сервисов во всех пятидесяти штатах. — Затем добавляя: — Миллионер.       — Мистер Мэлборн, вы что-то хотели? — Делая вид, что её это совсем не впечатлило, спрашивает Мия.       — Решил заскочить к вам, раз уж у меня есть приглашение. — Он встряхивает листовкой.       — Это не приглашение.       — Я проходил мимо.       — Миллионерам нечем заняться? — Она даже не пытается скрыть язвительность в голосе.       — Мне скучно, — честно признаётся Шон.       — Так развлеките себя сами. — Мия уже подходит к двери, намереваясь покинуть помещение.       — Но я хочу вас… — Сказано так тихо и интимно, что пальцы покалывает от предвкушения.— В учителя.       Мия вскидывает голову, встречает чужой пристальный взгляд и усмехается в открытую.       — Простите, но я преподаю лишь детям.       Она выходит на улицу, дожидаясь, когда Шон пройдет следом, запирает дверь и лёгким шагом направляется в сторону «Каритас», совсем не ожидая, что тот последует за ней. Напряжение, исходящее от этого человека, непроизвольно передаётся Мие, даже воздух кажется каким-то невероятно горячим, забивается в глотку и оседает пламенем в животе. Мия сглатывает, как всегда машет Миранде рукой и усаживается теперь уже за «свой» столик в дальнем углу. Судя по всему, в приглашении Мэлборн не нуждается, потому что опускается напротив и совсем уж нагло сверлит её глазами.       Помощь приходит «откуда не ждали». Тодд сам приносит Мие кофе, плюхается на стул рядом, подмигивает Шону и протягивает меню, а затем произносит:       — Это ведь вас мы тогда встретили на катке?       — Меня. — Кивает миллионер и представляется, но в этот раз без пафоса, а Мия мысленно фыркает, отпивая напиток. Ну конечно, чего ему набивать себе цену перед Морено.       — И что вы там делали? — Не успокаивается Тодд.       — Дочку привозил отдохнуть.       На этих словах Мия давится, захлебнувшись, откашливается и только после этого рискует посмотреть на мужчину через столик. Шон тянет настолько коварную улыбку, не сводя с неё при этом взгляда, что сразу становится понятно: в момент, когда Мия отклонила его просьбу, сославшись на детей, её поймали в ловушку. Чёрт! А Тодд тем временем, совершенно не понимая подоплёки, продолжает спокойно беседу. Мия даже не вслушивается в их разговор, пребывая полностью в поисках выхода из сложившийся ситуации и не замечая приближение Миранды.       — Ноэ. — Как же бесит её эта кличка. — Тебя мистер Примэр искал.       Обращение вырывает Мию из размышлений. Она кивает в ответ, наблюдая, как Миранда ставит на столик напиток, заказанный Шоном, и хмурится. Официантка уже отошла к другим посетителям, а Тодд печально вздыхает ей вслед. Видимо она что-то упускает, раз последующий диалог заставляет Мию удивиться проницательности миллионера.       — Тодд, ты невнимателен. — Они с Шоном перешли на «ты»? — Когда человек. — Он указывает на Миранду. — Смотрит на то, что ему нравится, у него расширяются зрачки, как у вашей подруги сейчас.       Тодд моментально краснеет и отворачивается, силясь скрыть смущение, а Мия кидает краткий взгляд на Шона. Тот немного перегибается через стол, пересекается взглядом, склоняется к ней с усмешкой и шепчет так, чтобы услышала только она:       — Я вижу, что у тебя они расширены.       — Вы слишком высокого о себе мнения, мистер Мэлборн.       — В постели тоже будешь обращаться ко мне так официально? — Ни намёка на скромность.       — Боюсь, — усмехается Мия, — вы этого никогда не узнаете.       В глазах напротив проскальзывает лукавый огонёк, а Тодд наконец отвлекается на них, видимо понимая, что произошло нечто крайне интересное. Мия фыркает, отставляет чашку и поднимается с места.       — Пойду найду мистера Примэра.       Она кратко прощается с присутствующими и уходит, оставляя двух мужчин позади. Старик предсказуемо находится в «Грин лэйк», сидит, как обычно, за барной стойкой перед нетронутой чашкой с чаем и задумчиво смотрит прямо перед собой, словно сквозь помещение. Мия направляется прямо к нему и осторожно касается плеча, так как на оклик тот не реагирует.       — Мистер Примэр? Всё в порядке?       Мужчина вздрагивает, будто очнувшись ото сна, глядит как-то странно на девушку и сам тут же встаёт, зазывая с собой. Делать нечего, Мия пожимает плечами и идёт с ним. Спрашивать куда они направляются не хочется, вряд ли её заманивают в какую-то хитроумную ловушку, но она всё равно немного напряжена. Вместе они проходят пару улиц, останавливаясь у небольшого непримечательного домика, старик открывает дверь, пропуская внутрь.       — Это ваш? — Интересуется Мия.       — Мой. — Коротко и ясно. — Ты кажешься удивлённой.       — Просто не думала, что вы живёте в обычном доме.       — А где же ты думала? — Как-то совсем невесело смеётся Примэр.       — Ну… — Мия поджимает губы. — В норе, у реки, или в пещере как-то так.       Она не надеется, что иронию поймут, ведь в действительности, старик выглядит так, будто бомжует днями и ночами напролёт, хоть вещи его довольно качественные и дорогие, но старенькие. Мужчина хрипит, в этот раз рассмеявшись вполне искренне.       — Чаю?       Мия поджимает губы, — странно всё это, с чего бы, — хочет отказаться и уже открывает рот, чтобы высказаться по поводу столь резкого и необычного приглашения, как её перебивают.       — У меня к тебе просьба.       — Слушаю, — несколько скованно отзывается она.       — Я уже стар, — слишком по-тёплому звучит голос, — и очень болен, мне осталось жить всего ничего.       Мия молчит, дожидаясь терпеливо продолжения, приобретённое с переходом в другое тело предчувствие подсказывает ей — тут есть некий подтекст, скрытое и наверняка довольно неприятное прошение, и она не ошибается, потому что дальнейшие слова вызывают стойкое чувство дежавю.       — Я хочу сам закончить свою жизнь.       «Смерть» и «старик» набатом ударяют по разуму и душе, как когда-то гибель Фюрстенберга. Мия до боли закусывает щеку изнутри, делает глубокий вдох и берёт себя в руки.       — И что нужно от меня?       — Я знаю, что ты не простая учительница танцев. — Примэр проводит её в гостиную и опускается на диван. — Сама понимаешь, городок небольшой, все друг друга знают, за новичками следят, вот и тебя в тот день видели с представителем правоохранительных органов. Ты ведь тоже из них. — Мия хочет возразить, но её останавливают взмахом руки. — Если самоубийство зафиксирует кто-то из органов, то никто не станет расследовать дело, и моё тело не будут вскрывать для выяснения причин смерти.       Мия опускает голову, слегка прикрывает глаза и сжимает руки в кулаки, ощущая дрожь в пальцах и неприятное покалывание в животе. Невидимая рука плотно сжимает горло, мешая нормально дышать и рассуждать. Почему всё это происходит именно с ней?       — Я не хочу, чтобы меня после смерти потрошили, как животное. Стоит представить себя на столе патологоанатома — сразу становится нехорошо, поэтому…       Старик явно ждёт от неё хоть какой-то реакции, ответа, наблюдает выжидающе и даже просяще. Судорожный выдох.       — Сделаю вам чай.       Мия выходит на кухню на негнущихся ногах, различая донёсшееся приглушённое «Спасибо», ставит чайник, рыскает по шкафчикам в поисках заварки, наконец разливает кипяток по чашкам и возвращается. Губы у Примэра уже неестественного синеватого оттенка, а дышит он сложнее, и она сразу всё понимает. Расставляет чашки на небольшой кофейном столике, помогает взять одну старику в руки, к своей даже не прикасается. Тот слегка улыбается, удерживает с трудом хрупкую ручку, а в голову Мие не приходит ничего лучше, кроме как…       — Хотите покажу фокус?       Мужчина моргает, и Мия достаёт из кармана затесавшуюся монетку, демонстрируя её со всех сторон. Не зря же она столько времени провела в одиночестве в запертых комнатах, надо было чем-то отвлекаться, чтобы не сойти с ума. Пальцы ловко перебирают металлический кругляш, перемещая его из одной стороны в другую от указательного к мизинцу и обратно.       — Смотрите внимательно, вот она здесь, и вот её нет. — Монетка исчезает в рукаве, а затем, как по волшебству, вновь появляется. — Следите за монетой… Так легко и спокойно. Есть и нет, всё хорошо, никакого напряжения. Тихо и умиротворённо… Есть и нет…       Под конец голос срывается. Мия всхлипывает, отнимая чашку из расслабленных рук. Человек напротив мёртв и ничего уже нельзя изменить, он сам выбрал этот путь, решил принять смерть вместо мучительного ожидания. Воздух проникает в лёгкие подобно морозным иглам, выжигает изнутри и дерёт горло. Как же больно. Этот злой рок преследует её по пятам и захватывает в свой стремительный водоворот всех, кто находится рядом.       Всё, что происходит дальше, как в тумане: звонок, вызов на дом, установка даты и времени смерти, копы под окнами, допрос. Мия уже не помнит и даже не понимает что и как говорит. Кажется, ей не верят, но на спину между лопаток опускается чья-то сильная ладонь и кто-то чужой говорит вместо неё с полицией. Распознать спасителя получается не сразу, лицо его подёрнуто тонкой дымкой, но в память врезается чёткий образ плотно облегающей тело водолазки. В себя она приходит уже сидя на берегу озера в потёмках с зажатой между коленей бутылкой виски, а рядом умещается чьё-то тело. Слышен щелчок зажигалки, а затем ей протягивают прикуренную сигарету. Мия не отказывается, принимает, делает глубокую затяжку и медленно выпускает сизый дым носом.       — Не знал, что он был болен. — Тодд мнёт в пальцах пачку Мальборо. — Знакомые всё подтвердили, говорят — рак.       Мия молча курит, глядя на ровную гладь озера, в которой не отражается ни единой звезды, что крайне необычно для этого места. Сбоку вздыхают.       — Прости, это нелегко, просто Миранда за тебя волнуется и… Ты как?       — Нормально, — подаёт голос Мия. — держусь. На грани сердечного приступа.       — Я тебя понимаю, сам не раз видел смерть.       Лёгкий ветер проносится по траве, забирается под тонкую футболку — ведь она так и не переоделась — заставляет поёжится от прохлады. Слишком тихо, даже ставшие привычными пения цикад не раздаются. Могильная, гробовая тишина.       — Мне как-то один человек сказал, что у меня глаза убийцы. Видимо, он не ошибся. Смерть преследует меня по пятам. — После недолгой паузы Мия поворачивает голову к другу. — У тебя тоже глаза убийцы, но только другие, что-то отличается.       — Моя жизнь всегда была расписана по СПД. — Почти неразличимый грустный смешок. — Знаешь, что это?       — Стандартный порядок действий. — И затем, не вопрос, а скорее утверждение: — Воевал?       — Воевал.       В одном слове сквозит нечто такое, что Мие хочется сжаться. Какая же страшная штука, эта жизнь, и жестокая до невообразимости: люди рискуют ею на благо страны, семьи, друзей, знакомых, склоняют свои головы на плаху ради некой высшей цели, общего благополучия, а тут она — ребёнок, не выдержавший связи с собственным соулмейтом, который просто бежит от своей судьбы, подставляя других.       — Жалость к себе губит.       Это сказано не для Тодда, а только для себя. Он не реагирует на фразу, видимо понимает кому та предназначается, только вытягивает у неё бутылку и отпивает с горла. У Мии сейчас столько мыслей, столько смешанных чувств, что несложно потеряться и окончательно себя утратить, но почему-то в этот момент всплывает лишь один отрывок из прошлого: дорога, старенький потрёпанный пикап, сухая костлявая ладонь на её собственной и то выражение, которое она так и не смогла принять, от которого попросту открестилась, но именно теперь оно выглядит уместным, поэтому…       — Ты мне как брат.       Тодд совсем не удивляется заявлению, отставляет бутылку, щурит светлые глаза и открыто ей улыбается. «Ты мне тоже» — так и остаётся невысказанным. Парень просто кладёт руку ей на плечо, хлопает осторожно, словно сбивает этим простым движением всю боль, стряхивает страхи и усталость, поддерживает. А Мия в этот миг наконец осознаёт, что именно означает белый свет в её снах. Чистое, яркое чувство, именуемое дружбой. Белый. Тодд.       А может, эта тень, преследующая её повсюду, и есть сама Смерть.