Предчувствие (оридж I feel you)

      — Ты отменила занятия.       Укоризненный голос и взгляд — первое, что видит Мия спросонья. Надо бы узнать откуда у Шона ключи, хотя, сделать дубликат не так уж и сложно. Она что-то неразборчиво выдыхает и переворачивается на другой бок, спиной к миллионеру. Тот присаживается на край кровати и мягко касается её предплечья рукой.       — Ты заболела? — Снова бормотание в ответ. — Отвезти тебя в больницу? — А затем с хитрецой: — Или вылечить самостоятельно?       Мэлборн склоняется к ней, прижимается целиком, обнимает, а губы уже скользят по шее вверх, касаются скулы и двигаются дальше, чтобы вовлечь в поцелуй, пока чужие бёдра вжимаются в тело. Мия не сразу вникает в происходящее, подставляется ласке, но в памяти всплывает тот вечер на полу в душе и мгновенно её отрезвляет. Она отстраняет Шона и садится на постели, потягиваясь.       — Чего пришёл?       — Хотел узнать, как ты.       — Узнал, иди работай. — Отмахивается Мия и сползает с кровати.       — Ноэ, ты точно в порядке?       — Да вообще, на все сто, а то и двести. — Только бы он отцепился.       Мия всё же встаёт, на ходу начиная раздеваться, и скидывает вещи прямиком на пол, игнорируя пристальный взгляд Шона. Она заходит в ванную, только там стаскивая последний предмет — чёрную перчатку, и забирается в душевую. Вода обволакивает тело, смывая усталость и сонливость, Мия ведёт руками вверх, поддевая цепочку на шее и вздыхает. Самая натуральная удавка, символ принадлежности, но уже лень снимать — плевать, пусть будет. Закончив с процедурами и не удосужившись обмотаться хотя бы полотенцем, она выбирается в комнату, заглядывает в первую очередь в ящик со сменной одеждой в поисках новой митенки и не находит. Мия хмурится, прижимает испещрённую узором ладонь к животу и оборачивается, чтобы увидеть, как Мэлборн внимательно разглядывает одну из них, держа пальцами.       — Отдай.       — Почему ты её носишь?       — Отдай, Шон. — Она тянется за необходимой вещью.       — Не хочешь ничего мне рассказать?       — Не хочешь не лезть не в своё дело? — Мие удаётся вырвать митенку и натянуть на ладонь.       — У тебя так много секретов.       — Нет у меня никаких секретов, — отрезает Мия, вспомнив нечто важное. — К слову, зато у меня есть просьба.       — Внимательно слушаю. — Шон отчего-то усмехается.       — По поводу Тодда… Там можно что-то сделать?       — Я узнаю.       — Хорошо. — Она перебирается на кухню.       — Сходим сегодня куда-то? — Не сдаётся тот, идя следом.       — Хочу сегодня побыть одна.       На самом деле Мия просто не знает куда себя деть. Вроде можно заняться приготовлением завтрака, чтобы намекнуть гостю, что пора уходить, но есть не хочется. Вообще ничего не хочется. И она даже не удивляется тому, как ей на всё плевать. Видать, сегодня мироздание соизволило сжалиться, и Шон без лишних разговоров уходит, обещая заглянуть попозже. Делать решительно нечего, потому Мия одевается, водружает очки на нос и тоже покидает квартиру. Бесцельное шатание по городу ни к чему не приводит, поэтому она заходит в первое попавшееся заведение, оказавшееся любимым местом Примэра — «Грин Лэйк». Садится у барной стойки и заказывает вопреки всем своим привычкам чай, а бармен не может удержаться от комментариев.       — О, Наоми, давненько тебя не видел. Слышал, ты ребёнка спасла?       — Вроде как. — Мия кивает, не горя желанием продолжать тему.       — Геро-о-оиня, — тянет уже немолодой мужчина и подаёт заказ. — Кто бы мог подумать, что в этих местах растут такие опасные вещи.       — Действительно, — добавляет кто-то другой.       Этот голос она не спутает никогда ни с одним другим, а на соседний стул присаживается чёрная тень, знакомая до последней чёрточки, до малейшего изгиба. Сердце заходится бешеным стуком, в голове туман, руки не слушаются, дрожат, и, чтобы унять непрошенную слабость, она цепляется пальцами за чашку, как за спасительную соломинку. Не надо оглядываться, чтобы удостовериться, всё ясно и без доказательств. Бармен подаёт новоприбывшему эспрессо, отходит к другим посетителям, и только после этого человек сбоку начинает разговор.       — Тебя сложно найти.       — Странно, что ты искал.       — Искал. — Слишком жёстко звучит. — С того самого дня.       — Зачем? — На грани слышимости.       — Ты всё неправильно поняла.       — Ой ли, — шипит Мия и наконец поворачивает голову. — Сложно было понять произошедшее иначе.       — Ты сбежала, не дав мне объясниться. — Собеседник хмурит брови.       — А что там объяснять? — Она переходит на шёпот. — Как вы сговорились против? Как собирались убить и меня, и Риту? Как похитили нас и преследовали? Прямо не знаю, что я поняла «не так».       — Мия…       — Ноэ.       — Ноэ. — Вздох. — Я отступил тогда, потому что ты была на взводе и не стала меня слушать.       — Какое благородство.       — Ты и сейчас не хочешь.       — Не хочу. — Простое согласие.       — Но тебе придётся.       Мия усмехается, с трудом подавив очередной приступ смеха, слезает со стула, оставляет деньги, немного склоняется над невозмутимым собеседником и хрипло выдыхает перед тем, как отстраниться и выйти из помещения:       — А ты заставь меня, Лекс.       Следующие два дня превращаются в одну сплошную игру «Салочки»: Алекс — водящий, а Мия играет роль добычи. Она всячески пытается улизнуть от всюду за ней следующего соулмейта, тот же не сдаётся ни при каких обстоятельствах, но и в активное наступление так и не переходит: следит издалека, не пытается вновь заговорить, чего-то выжидает. Куда бы Мия не пошла, как бы ни старалась запутать след и маскировалась, всё равно за ней по пятам отправлялась давно уже ставшая привычной чёрная тень. И она считает истинной удачей-то, что Шон в эти дни не появляется, иначе как бы она объяснила это Алексу? Ведь, что бы не происходило, он остаётся её родственной душой и, наверняка, проникся в своё время всей прелестью их с Шоном взаимоотношений, но добавлять к имеющемуся ещё и их совместное проживание или встречи для Мии сродни откровенному издевательству. Словно что-то не позволяет ей причинить дополнительную боль соулмейту.       Сложившаяся ситуация откровенно коробит Мию, и она всеми правдами и неправдами стремится оказаться как можно дальше, даже задумывается о новом побеге, но и эти планы нарушает очередное событие, которое предугадать не вышло бы ни при каких обстоятельствах. А случается это в конце октября, спустя три дня её попыток избежать Алекса и буквально за день до Хэллоуина. В городке полным ходом идёт подготовка к празднику: жители выставляют напоказ вырезанные тыквы, закупаются сладостями, как перед концом света, украшают окна и двери разнообразными жуткими декорациями, пытаясь перещеголять друг друга в оригинальности. Мию же ни капли не заботят детские забавы, все мысли заняты лишь одним человеком, потому приход Шона поздним вечером действительно становится неожиданностью. Мужчина выглядит как-то иначе, более отстранённым и сосредоточенным, нежели обычно, проходит в квартиру, не обращая внимания на её недовольство и начинает мерить комнату шагами.       Мия гостя не торопит, сейчас ей важнее увиденный в окне байк, припаркованный прямо напротив здания, и отсутствие его владельца. Тем не менее, приходится переключиться на Мэлборна, уж слишком тот подозрителен, и Мия думает, что знает в чём тут дело.       — Что слышно насчёт Тодда?       — Вряд ли ему можно помочь, он признался в убийстве.       Она поджимает губы и отходит от окна. Есть проблемы поважнее.       — Никак?       — Никак. — И, не давая времени ответить, он продолжает: — Мне вот что стало интересно… Знаешь, моя жена не была мне истинным соулмейтом.       Разговор приобретает неприятный поворот, Мия внутренне подбирается, ожидая продолжения. И правда, она видела метку Шона и та была чёрной, но думала, что метка принадлежала матери Мэри.       — Моя жена не вынесла связи со своим предназначенным и покончила жизнь самоубийством.       — И при чём тут я?       — У тебя тоже есть шрам на спине, такой бывает, если свести метку, но при этом ты упрямо прячешь ладонь от посторонних глаз, мне показалось это странным.       Шон отходит к стене, усаживаясь в кресло, закидывает ногу на ногу и окидывает её нечитаемым взглядом, а затем произносит, как доклад, монотонно, лекторским тоном:       — Наоми Уолкер — пустышка, хоть и грамотно созданная, в действительности — свидетельница некого преступления, проходящая под программой защиты, Мия Абилева. — Она даже не мигает. — Но и тут оказывается подделка.       Мэлборн проводит пальцами по губам, не отводя при этом взгляда и не замечая никаких реакций, откидывается назад и начинает отбивать ими по подлокотнику неизвестный мотив.       — Некто довольно влиятельный М.Фюрстенберг — увы, имя выяснить так и не удалось — создал ей новую биографию с нуля, однако, если копнуть глубже, то можно узнать, что Мия Абилева была подающей надежды танцовщицей — Дарьей Таланцевой, но, в связи с травмой, ей пришлось окончить карьеру в возрасте двадцати двух лет, после чего она на год пропала и появилась в качестве Абилевой.       — И? — Не выдерживает Мия спустя длительное молчание.       — И мне показалось крайне занятным, что на фотографиях у Дарьи Таланцевой метка соулмейта на спине, но ведь её там нет. — Шон подаётся вперёд и как-то зловеще ухмыляется. — Кто ты на самом деле, «Наоми»?       Мия щурится, сжимая ладони в кулаки. Весь этот монолог пробудил почти усмирившуюся злобу, но теперь… Внутри клокочет и искрится молниями буря, чуть тронь — разнесёт к чертям, ведь есть грани, что нельзя переступать, и вот в этот момент…       — Или, точнее, что ты?       — Думаю, мы закончили. — Она ещё держится.       — Невозможно иметь две метки, Ноэ, — он специально выделяет имя. — Признай, что ты такое?       — Тебе пора. — Мия отступает ко входу, не глядя.       — Будешь отрицать факты? — Шон вскакивает с места, направляясь к ней. — Как ты это сделала? Как ты выжила?       Последняя капля. Дверь распахнута до предела. И яростно, нетерпеливо:       — Уходи.       Мэлборн хватает её за локоть, дёргает на себя, всматривается в глаза и тут же вздрагивает, отпуская с шокированным выражением на лице.       — Вон. — Сквозь зубы.       — Ты, — выдыхает миллионер, но тут же затыкается. Глаза напротив — океан во время шторма, врывается в его душу, смывая всё на своём пути.       — Я не хочу более тебя видеть, всё кончено, Шон, убирайся.       Мужчина делает шаг в сторону, практически вываливается на площадку у входа и цепляется взором за мотоцикл в стороне, что-то там увидев. Мия прослеживает его взгляд, но никого так и не замечает. Вместо этого она захлопывает дверь обратно и с силой ударяет по ней ногой. Чёртов Мэлборн! Проклятая метка! Долбанная Марго! Она оседает на пол, рычит от бессилия, тянет пальцами тёмные пряди волос. Из-за этого ритуала вся жизнь под откос. Ей нельзя сближаться с людьми, нельзя заводить отношения, нельзя элементарно быть собой! Быть Мией Савицкой!       Всхлипнув, она плотно прикрывает веки, сжимает губы в узкую полоску и прижимается спиной к двери, ощущая по ту сторону удивительное тепло даже сквозь преграду, которое приносит отчего-то умиротворение. И Мия прекрасно осознаёт, что сейчас там в точно такой же позе сидит ещё один человек. Её человек. Лекс… Но так и не произносит имя вслух.       Эта теплота не покидает её на протяжении всей ночи вплоть до самого рассвета. Молчаливое и понимающее присутствие, хоть и отделённое барьером. Они вроде и вместе, но при этом слишком далеки. Мия задаётся вопросом: «А будет ли так всегда?». Как долго ещё Алекс будет рядом? Сможет ли она сама простить предательство лучшего друга и соулмейта? На сколько им обоим хватит терпения? Мысли шумным роем вертятся в голове, не оставляя ни на секунду, провоцируя всё новые и новые дилеммы. Но одновременно с этим приходит до смешного простое понимание, что Мия даже поражается тому, как до неё не дошло раньше. Три цвета, окутывающие её в последнее время, три чувства, живущих в душе, три человека — всё связано. Когда-то давно она не могла этого понять, потому что не имела ни друзей, ни любимых, ни любовников, но не теперь. Сейчас всё ясно, как божий день.       Есть огромная разница между дружбой, той самой, настоящей, что связывает их с Тоддом, и взаимодействием, которое было между ней и Алексом. Тодда не хочется коснуться, не тянет его поцеловать, даже в качестве благодарности, нет необходимости связываться с ним ежечасно, видеть постоянно, как тогда с Лексом. Она вспоминает моменты, омрачённые больной связью с Владом, в которых льнула исключительно к своему «другу», но не столько за помощью и поддержкой, сколько за ним самим, за его любовью. Как же слепа она была… Этот белый свет, олицетворяющий Тодда в её сознании, и есть дружба, искреннее приятельство, без лишних навязчивых желаний. Ах да, желание.       Красный, резкий, горячий, как и тот, кто с ним связан. Шон — страсть, похоть, вожделение, в нём нет любви или дружбы, только тяга тела к наслаждению. Именно поэтому она никак не могла принять мужчину в качестве кого-то большего, даже не задумывалась об этом, не стремилась улучшить их отношения, разложить по полочкам, что-то рассказать, пообщаться на чистоту. Мия сама его отвергала, сама довела до того, что на неё нарыли нехилое такое досье, и, что хуже всего, нет ни малейшего сожаления о расставании, никакой печали или боли. Только самые близкие и дорогие сердцу причиняют настоящую муку. Такие, как Алекс, её тень, её предназначенный, пусть искусственно. Когда самый незначительный проступок наносит рану, но даже будь она окровавлена и изрезана до полусмерти — это не изменит ровным счётом ничего. Потому что это любовь.       Мия не сразу обнаруживает, что плачет. Слёзы текут сами по себе, крупными каплями скатываются по щекам, губам, стекают в ворот и падают на грудь. Она этого даже не чувствует. Следы подсыхают, стягивают неприятно кожу, чешутся едва уловимо, но ей нет никакого до них дела. Тепло пропадает уж больно резко, становится одиноко до жути. Мия поднимается на непослушных от долгого пребывания в одной позе ногах, выглядывает в окно — никого, даже байка нет, и как она только не услышала мотора… Видимо, слишком задумалась.       Вывод, к которому она пришла, неутешителен, и приговор уже вступает в силу. Мия рыщет в закоулках шкафа, там, где припрятано самое важное, достаёт карточку, которой даже не пользовалась, накидывает куртку и убирается из дома, пока её не успели перехватить. Сначала она снимает крупную сумму у банкомата на окраине города, берёт машину напрокат и отправляется в путь. Нет, это не бегство, пока ещё нет. По дороге Мия останавливается в разных местах, пока не опустошает карточку в нули. Спустя несколько часов она прибывает в нужный город — сюда приходилось заглядывать по пути к Кёртис Вэйли — и находит нужного человека. Тот, приметив знакомое лицо, гаденько шкирится, потирает руки и любопытничает:       — С чем пожаловала?       — Нужен новый паспорт. — Мия кидает сумку с деньгами на стол.       — Вот как. — Мужчина заглядывает внутрь и улыбка становится ещё шире. Появляется подозрение, что ещё немного и она порвёт тому противную рожу. — Многовато… Что ещё?       — Ствол.       — Ствол могу сейчас, а вот документики придётся подождать.       — Сколько? — Задерживаться может быть опасно.       — Сутки, завтра заберёшь.       Фармазон передвигается к сейфу, выуживает оттуда явно не новый глок и вручает девушке. Мия перепроверяет составляющие, взводит курок, прицеливается, забирает отдельно магазин с патронами и удаляется восвояси. Ей стоило сразу забрать все вещи, но, будучи на эмоциях, она просто обо всём забыла. По возвращению Мия боится, что не успеет, что Алекс её остановит, но того впервые не видно на горизонте. «Наверное, уехал куда-то», — подытоживает Мия и собирается со скоростью света, кидая в сумку немногочисленные пожитки: только самое нужное и, конечно же, свиток с вавилонским проклятием. Зал танцев открывается с понедельника, но и это не волнует. Она просто уедет, так какая разница, что там подумают, когда учительница не обнаружится на месте.       Мия уже готовится на выход, но замирает, услышав стук в дверь. Открыть — не открыть? На улице темно, а света снаружи нет, так что разглядеть пришедшего невозможно. Глубоко вдохнув, она всё-таки отворяет и видит перед собой Миранду в довольно откровенном наряде медсестры, покрытой брызгами крови. Сказать она ничего не успевает, так и смотрит ошалело на подругу.       — Ноэ, здравствуй. — Та мягко, но грустно улыбается.       — Привет. — Кивок. — А это…       — Костюм на вечеринку. — Миранда неловко тянет подол платья ниже. — Я хотела тебя попросить. Не сходишь со мной?       — С тобой? — Она не сразу улавливает мысль.       — На вечеринку. Мы должны были идти вместе с Тоддом, но… — Миранда резко замолкает и окончательно сникает.       — Я не могу, у меня дела.       — Какие дела? Тебе помочь? — И это участие в её голосе и взгляде. Чёрт.       — Ладно, подожди.       Переобуваясь, Мия корит себя на чём свет стоит. Сложно иметь друзей, куда как сложнее, чем может показаться. И чувство вины перед Мирандой за то, что не защитила Тодда, не позволяет ей отказать. Какая, в принципе, разница? Ей в любом случае нужно убить сутки прежде, чем удастся уехать, а так, хотя бы напоследок, сможет поддержать подругу своим присутствием. Она вновь натягивает куртку, зачем-то берёт с собой пистолет, заправляя его за ремень за спиной, удостоверяется, что его не видно и он не выстрелит случайно, и выходит к ожидающей Миранде. Вдвоём они направляются к клубу, расположенному в другой части города. По пути им попадаются дети, спешащие домой с донельзя счастливыми лицами и годовыми запасами сладкого. Миранду зрелище умиляет, а Мие отчего-то паршиво. Ведь нравится ей и этот город, и его жители, но снова приходится уезжать.       Перед клубом жёсткий фейс-контроль: все, кто в костюмах, проходят бесплатно, остальным же приходится отстегнуть сумму за вход. Мия морщит нос, но деньги даёт, и проходит внутрь, фактически затащенная туда подругой. Они сразу приближаются к бару, Миранда идёт чуть впереди, а она старается не отстать. Уже почти у самой стойки Мия сталкивается с ещё одной девушкой, которая, видимо, как и она, не разделяет всеобщего настроя на веселье: тёмно-синие джинсы, обычная футболка без принта, тоже куртка и, что странно, очки. Мия на ходу извиняется, лишь едва оглянувшись на удаляющуюся фигуру, и мысленно фыркает. Надо же, очки в помещении, да ещё и ночью. Развить эту идею не даёт та же Миранда, вручает ей шот с текилой, а затем подаёт лимон. Мия не отказывается, вот тут ей стихия, спасибо Борису, который научил пить, ну и конечно же внучке старика.       За первой стопкой следует вторая, там и третья, четвёртая, а ей всё нипочём, только жарче стало. Мия наблюдает за развлекающейся толпой, пестрящей всеми известными миру монстрами и жуткими тварями, а сама про себя усмехается. Глупые люди. Все эти их маски… Демоны не снаружи, демоны внутри. Куда более жуткие, чем эта мишура. И запивает свои рассуждения очередной порцией алкоголя. Миранду увлекает какая-то знакомая с собой в компанию, а Мия и не против: пускай веселится, ей это полагается после всего. Но независимо от выпитого, от атмосферы, что царит в помещении, не отпускает некое чувство, такое цепкое, жалящее — это одиночество в толпе.       Время переваливает далеко за полночь, а безумие не утихает. Миранда выскакивает, словно чёрт из табакерки, пытается вовлечь её во всеобщие танцы, на что она только отмахивается, натанцевалась уже. Текила всё же ударяет в голову, вызывая лёгкое помутнение, и не сразу доходит, что кто-то настойчиво тянет за руку, стараясь вывести из клуба, и она идёт, продирается сквозь толпу и выбирается на задворки здания, вдыхая свежий воздух полной грудью и оборачиваясь, чтобы посмотреть кто там захотел поговорить наедине. А ведь до этого считалось, что удивить её невозможно. Мия опирается о стенку в переулке и оценивающе рассматривает двух близняшек напротив, тех самых, что частенько захаживают в «Каритас», и ждёт ответов.       — Ноэ, да? Ты же Ноэ?       — Ну, — сказано лениво и без особо энтузиазма.       — Так вот, Ноэ, руки прочь от нашего соулмейта.       Мия смеётся в голос. Нашего соулмейта, выдумают же. Растирает виски, качает головой и продолжает едва ли не хохотать.       — Что смешного? — Психует первая девушка.       — Какого такого вашего соулмейта? — Со смешком.       — Алексея. — Вторая хмурится.       — Не знаю таких.       Мия отрывается от стены и намеревается уйти, но одна из близнецов рывком перехватывает её за грудки, и склоняется к самому лицу.       — Алекс Ким — наш соулмейт. Оставь его в покое.       — Ах, Алекс… — Для неё происходящее сущий абсурд. — Ну так он и не ваш. У каждого человека может быть лишь одна родственная душа.       — Он наш, — шипит девушка. — У нас и метки есть.       — Плевать, — отзывается Мия и ловким движением ударяет по руке, заставляя незнакомку отшатнуться. Вместе с этим действием слетает и её цепочка, зацепившись за манжет напавшей, с тихим стуком падая на тротуар.       — Ну вот, порвали. — Она вздыхает, но, по правде говоря, это её тоже не волнует.       — Если ты не понимаешь по-хорошему, то…       — Что? Помахаться решили? Так вперёд, но не здесь. — И рукой указывает в сторону. — Там.       Близняшки, переглянувшись, хмыкают, не подозревая, что их ждёт. Мия обходит обеих, попутно наступая ногой на изумрудный камень без тени раскаяния, ведёт их прочь от клуба, ближе к краю леса, где нет ни фонарей, ни лишних свидетелей. Она уже всё для себя определила, слишком плевать. Завтра её тут не будет, начнётся новая погоня, а день выдался чересчур сложным, чтобы проявлять милосердие. Алкоголь притупляет любые нравственные возражения. Мия стоит спиной к девушкам, заводит руку назад, отмечая, что место вполне себе удобное, и вытаскивает пистолет, тут же разворачиваясь и упирая ствол прямо в лоб одной из них.       — А теперь, я с удовольствием с вами поговорю.       Та, что под дулом, действительно шокирована и смотрит на неё, как на маньячку, вторая от сестры в мимике не отстаёт. Мия же улыбается, широко, показывая зубы, совсем как невменяемая. Вот им и страх на ночь всех святых, не на ту напали. Девушки даже заикнуться не успевают, когда раздаётся посторонний голос:       — Что вы тут делаете?       — Аль… Але… Ксей. — Пытается произнести одна из близняшек.       — Я вам уже говорил, это не моё имя.       — И ты тут. — Мия с трудом давит инстинкт, вопящий, что надо бы прицел сменить и направить оружие на незваного гостя.       — Мия, — совсем как прежде зовёт её Алекс. — Опусти пистолет.       — Отцепись, — огрызается она и взводит курок.       — Они тут не причём.       — Очень даже причём, сами захотели разобраться.       — Разобраться с чем? — Он обращается к девушкам.       — Мы просто сказали, что ты наш.       — Я не ваш. — Алекс — само спокойствие.       — Ничего подобного. — Дёргается та, что позади. — Мы твои соулмейты.       — Вы не можете быть моими солумейтами. — Он не даёт им возразить. — Мия — моя предназначенная.       — А метка!       — У нас и метка есть.       Алекс медленно, чтобы не спровоцировать Мию, приближается, взвешивая каждый шаг, и плавно при этом стягивает с себя перчатку, а затем также осторожно касается свободной руки девушки и снимает митенку и с неё, чтобы в следующее мгновение соединить их ладони. Узоры на коже моментально вспыхивают голубым, освещая их обоих.       — Видите? Она — моя, а я — её.       — Но наша метка…       — Я люблю её, — отрезает Алекс, не сводя глаз с Мии. — Идите.       Близняшки отступают, очевидно без особого желания или веры, но уходят, а Мия так и остаётся стоять с поднятой рукой, зажимая глок. Ей бы сейчас развернуться и всадить всю обойму в предателя, отомстить, но сказанное с безусловной честностью «Я люблю её» эхом раздаётся в разуме, не давая этого совершить.       — Мия, — с толикой нежности в голосе зовут её. — Дай сюда. — Из пальцев вынимают пистолет. — Ты научилась стрелять?       — В упор не ошибёшься, — отрешённо замечает она.       — Уже рассвет, — зачем-то уточняет Алекс. — Поехали.       — Куда? — Ненужное уточнение, потому как она уже следует за ним, не разжимая при этом рук.       — Увидишь.       Знакомый байк, шлем, скорость, как мираж, отголосок прошлого. Мия прижимается к чужой спине, защищаемая от ветра. Усталость даёт о себе знать, ибо вымоталась она не на шутку. Внутри так тоскливо и вместе с тем безразлично, что привези её сейчас Алекс к Марго или убей — она не пикнет.       Алекс останавливает мотоцикл в другом городе — тут Мия ещё не была — и оставляет на платной стоянке, обхватывает её за плечи и ведёт в сторону ближайшего кафе. Мия не сопротивляется, позволяет бывшему другу выбрать самостоятельно из меню, только разглядывает выжженный на деревянном столе узор. Странно, но рядом с ним просто хорошо. Алекс кажется таким же надёжным и непоколебимым, каким был всегда, человеком, спасшим её в который уже раз.       Мия неторопливо пьёт кофе, стараясь не смотреть в глаза соулмейту, и тому удаётся достучаться до неё лишь со второй попытки.       — Что? — Переспрашивает она.       — Я говорю, поешь.       — Кусок в горло не лезет. — Так непривычно говорить на родном языке.       Алекс вздыхает, возится, а затем у её рта оказывается вилка с едой. Мия вскидывает вопросительно бровь, решаясь поднять глаза, и понимает, что задыхается. Так на неё никто и никогда не смотрел, только Алекс. Взгляды были разные: завистливые, восхищённые, увлечённые, полные разврата, страха, подозрений или даже жалости, но этот… Такой единственный, и он принадлежит одному только Алексу, её Лексу. Губы раскрываются против воли, и он не упускает момент, отправляя вилку ей в рот.       — Здесь вкусно готовят.       Мия смущённо кивает, принимаясь за трапезу, а естество трепещет и заливается соловьём. Позабытое уже чувство, но такое приятное. Они то ли завтракают, то ли обедают, потому что никто за часами не следит. В перерывах Алекс говорит, что этот город особенный, на заинтересованность Мии отвечает, что тут неподалёку море.       — А я не знала. — Она хмурится.       — Я покажу. — Обещание.       После кафе они отправляются на побережье. Мие так многое хочется спросить и это настолько очевидно, что не выдерживает сам Алекс, давая зелёный свет одним простым: «Спрашивай», и берёт её за руку.       — Почему они назвали тебя Алексеем?       — Это имя моего брата.       Что ж, вот и найдено объяснение, но этого недостаточно, любопытство толкает дальше:       — И что, действительно обе — соулмейты?       — Как оказалось, да. — Ему видимо всё равно.       — А Марго? — Это главное, что требуется узнать.       — Она мертва.       Внутренне Мия откровенно злорадствует: эта стерва получила по заслугам. Однако огромное количество мотивов и деяний остаются для неё тайной.       — Как ты нашёл меня?       — Через Курманова.       — А он хотя бы жив? — Не может удержаться от язвительности Мия.       Алекс, насупившись, возмущается, рассказывает, как сложно было узнать о её расположении, что Рустам не хотел признаваться, как подпалил ему ногу, но специально умалчивает обо всём, что касается Марго, и Мия замечает, усмехается горько, пока они гуляют по пляжу, а затем переходит в наступление.       — По твоим поступкам не скажешь, что ты пытался её остановить или вроде того.       — У Марго тоже были свои причины.       — Она убила внука. Собиралась убить дочь. Какие тут могут быть причины?       На это заявление Алекс не находит, что сказать, и переводит разговор, как бы невзначай намекая:       — Я следил за тобой, был всегда рядом, хотел удостовериться, что ты в порядке и всё хорошо.       — Что ж тогда появился? — И вновь тишина на двоих, а потом еле слышно: — Докажи.       Пляж уже позади, близится закат, и Мия размыкает их ладони, забивая на компанию девушек, что вовсю снимали их со стороны. Ну конечно, такие метки на всеобщее обозрение привлекли стервятников. Она достаёт смартфон, находит нужную мелодию и включает. Ту самую, под которую тренировала танго вместе со своей тенью. Это вызов. Примет ли его Лекс?       Алекс подходит со спины, склоняется к плечу, и вместе они приседают на одно колено, отводя свободную ногу в сторону. Мия проводит по бедру партнёра ладонью, а затем перехватывает его руку своей. Совместные шаги, разворот, и они уже стоят лицом к лицу. Они становятся в позицию: Алекс ведёт, а Мия буквально скользит отведённой ногой по вымощенной дорожке, будто плывёт. Плавно так, завораживающе.       Их движения выходят лёгкими, само собой разумеющимися, словно всё даётся им так же просто и естественно, как само дыхание. А затем переход, её разворачивают, Мия крутится вокруг своей оси и падает в объятия Алекса, прогибается назад, почти повисая в сомкнутом кольце из рук, но её поднимают. Опять лицом друг к другу, ладони соприкасаются и от них исходит свет.       Мия также быстро отстраняется, уходя назад спиной и заманивая за собой движениями. Замирает, поднимает руки вверх, пока Алекс направляется к ней быстрым шагом, и останавливает, прижимая обе ладони к чужой груди, чтобы затем совершить разворот и принять чужую поддержку. Её дёргают, притягивая к себе, и она закидывает одну ногу назад на бедро Лекса, склоняет голову в сторону, прижимается щекой, заводя руку ему за шею, удерживается.       Движения становятся быстрее, настолько выверенные, будто они танцуют вдвоём всю свою жизнь. Алекс подхватывает её на руки, кружит, держа как самое дорогое в мире сокровище. А Мия буквально летит, прогнувшись на чужом плече, и улыбается так легко и… Свободно. После разворота она плавно останавливается, склоняется назад, прогнувшись в позвоночнике. Алекс придерживает одной ладонью её под спину и нагибается, прикасаясь к губам своими в нежном и мягком поцелуе.       Весь мир меркнет, сужается, воплощаясь в сладком касании. Каждое их прикосновение друг к другу — маленький пожар, их непрерывный контакт глаза в глаза — чья-то смерть от боли и восхищения. Они скользят, изворачиваются, перемещаются по узкому коридору из колон, а потом замирают, прижавшись боками и лбами, и смотрят на губы друг друга. Танго подошло к концу.       Мия дышит громко, хрипло, загнанно, всё чувствуется настолько правильным и естественным, что невозможно сопротивляться. Новый поцелуй сметает остатки здравого смысла и сомнений. Они упоительно целуются, до боли зажимая друг друга в объятиях. Больше, чем любовь, возвышенней, нежели агапе, жарче любого эроса. В их личном мире нет места ничему и никому другому, там раздаются приглушённые голоса:       — Я люблю тебя.       — Поехали домой.       Назад едут даже быстрее, чем раньше. Алекс выжимает максимум из байка. О какой безопасности может идти речь, когда двое влюблённых дорвались до своей родственной души? Добираются без происшествий, вваливаются в квартирку на втором этаже, падают на кровать, стаскивая мешающую одежду. Раздаётся звук порванной ткани, но никто не этом не зацикливается, всё скидывается в одну груду у постели. Тела переплетаются, сливаются воедино.       Алекс до безумия ласков и горяч, в нём — средоточие самого желанного, самого лучшего и подходящего. Он подминает Мию под себя, кусая кожу на предплечье, оставляет засос на засосе, и, казалось бы, тут не до нежности, но каждое его прикосновение осторожно, хоть и обжигает до самых костей. Мия млеет, стонет, всхлипывает, обхватывает его за пояс ногами, впивается губами в шею, подтягивает ближе, стремясь отдать взамен как можно больше. Томительное ожидание вдоволь окупается первым проникновением, и тут Мия понимает, что вот оно, то самое, чего она так и не получила с Шоном. Единение не просто тел, а душ.       Руки заведены за голову, одной она цепляется за изголовье, вторую крепко держит Алекс, оставляя их метки сомкнутыми. Мия изгибается, двигается вверх нетерпеливо, заставляя партнёра сорваться. Новый безумный ритм охватывает их целиком, увлекая в темноту. Воздуха катастрофически не хватает, она ищет губами чужие, впиваясь в них и находя нужную опору. Тот, кто говорит, что секс — чудесен, явно никогда не пробовал заняться любовью со своим соулмейтом, разделяющим чувства. Каждое движение помножено на два, то, что ощущает один — принимает и второй, что дают друг другу возвращается двукратно, и когда наступает оргазм, исчезают телесные оболочки, есть только голубой свет, разорвавший мрак и заполонивший всё вокруг.       Мия просыпается посреди ночи, тянется рукой к тумбочке, недовольно мычит, не найдя телефона, свешивается с постели и в ворохе тканей находит смартфон. Часы показывают пять утра. Вздыхает, кажется, после второго раза она отключилась, не удивительно. И тут приходит осознание: Алекс с ней, в её кровати. Улыбка сама просится на лицо. Мия разворачивается, но вторая половина постели пуста, едва хранит остатки тепла. Она поднимается, разминая мышцы, пробирается к ванной, но и там никого, как и на кухне. Нехорошее предчувствие въедливым червяком прогрызается в сердце. Быть может, Алекс вышел на перекур? Но, чёрт побери, он же не курит.       В углу всё также покоится сумка, которую она собирала прошлым вечером. Мия кидается к ней, становится на колени, вздёргивает змейку и выворачивает содержимое. Перерывает вещи несколько раз, но так и не находит. Вавилонского свитка нет. Его нет. Словно чья-то жёсткая рука сдавливает горло, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Она скребёт пальцами по шее, силясь снять невидимую петлю, и не может. По рассудку бьёт наотмашь то, что предпочла проигнорировать, просто не стала сопоставлять, за что и поплатилась теперь.       Как ребёнок смог найти рицин в лесу, если она сама все кустарники вырубила? Яд подействовал слишком быстро, такого эффекта не добьёшься простым вдыханием. Перед глазами стоит бутылка с водой, забытая в зале и поданная на другой день маленькой Майе. Не девочка была целью, а она сама. И новый удар: девушка ночью в клубе в очках, аура, исходящая от неё… Чёрт! Мия сгибается, упирается лбом в пол и заходится дрожью. Дура. Полная идиотка! Обвели вокруг пальца, как ребёнка, забрали единственное, что могло её спасти и даровать свободу. Предали. Так жестоко: показали, каково оно может быть, и отняли, оставляя ни с чем. Больно, чёрт возьми, несоизмеримо больно.       В пустыне внутри неё наступает ночь, такая же промозглая и тёмная, как настоящая. И Мия тонет в своих же зыбучих песках, с головой уходит под золотистые залежи. Её окутывает мгла, непроглядная, холодная. Чёрная, как любовь. Алекс.