Wanderlust

      — Что ж, — начала Микаса спустя пару минут пути обратно в Трост, когда как Эрен пытался немного вздремнуть у окна.       — Что ж? — проговорил парень, не удосужившись поднять голову со стекла. Он был истощен, морально и физически. Все, что он хотел сделать, это свернуться калачиком в своей постели и никогда больше не вставать.       — Как поездка? — спросила брюнетка, бросив обеспокоенный взгляд в сторону брата.       — Хорошо. Весело. Удивительно, — начал перечислять он, прежде чем вздохнуть, не в силах притворяться, что в данный момент все в порядке, — Я ценю, что ты приехала и забрала меня, Микаса, но я устал. Я не смог поспать в самолете, поэтому я просто хочу отдохнуть, это же нормально, верно?       Микаса кивнула, вместо этого включив радио, затем секунду помедлила, прежде чем закончить разговор.       — Ты же сказал бы мне, если бы этот наглый коротышка сделал что-то, чего ему не следовало делать, верно? Я надеру ему задницу, если он хоть что-нибудь…       — Леви не… — Эрен оборвал себя. Он многое мог делать, но врать — нет. Он мог избегать правду, переводить тему на другую как можно дольше, но он никогда не мог лгать, особенно своей сестре. Аккерман причинил ему боль, но… — Это не твоя работа — защищать меня. Я могу позаботиться о себе.       После этого в машине стало тихо, и шатен уснул беспокойным сном на пассажирском сиденье.       Он проснулся, когда машина резко остановилась, и затуманено моргнул, пытаясь сориентироваться. Давненько он не был дома, даже до поездки в Париж он редко бывал тут. Конечно, его дом находился всего в тридцати минутах ходьбы от общежития, но у него никогда не было причин возвращаться сюда. Он все равно чаще всего был пуст, а когда это было не так, шатен все равно не горел желанием быть тут.       — Как он? — спросил Эрен. Они оба пока не выбрались из машины, лишь поглядывали на здание сквозь окна.       — Он был в порядке, когда я уезжала. Спрашивал, где ты, — сообщила ему сестра, сохраняя ровный и легкий тон.         Йегер кивнул, понимая, что Гриша, вероятно, понятия не имел о поездке. Он уж точно не собирался искать его непонятно где и беспокоиться о его внезапном уходе. Честно говоря, парень, вероятно, мог просто войти в дом и вести себя так, как будто он был там все это время, и его отец никогда не заподозрит обратное.         Собравшись с духом, Эрен толкнул дверь.       — Давай уже покончим с этим дерьмом, чтобы я мог наконец поспать.         Микаса последовала за ним, помогая донести сумки из машины до входной двери. Она вошла в дом первой, волоча за собой чемодан, студент последовал за ней. Было тихо, на кухонном столе стояли пустые бутылки из-под пива. Гриша точно был дома, но видно его нигде не было.         — Наверное, вырубился, — пробормотал Эрен себе под нос, следуя за сестрой по коридору в свою комнату. Она совсем не изменилась с тех пор, как он в последний раз был там несколько месяцев назад, за исключением того факта, что Микаса, очевидно, в какой-то момент заправила ему постель и немного прибралась.         — Эрен… — начала брюнетка, когда как сам парень направлялся к постели, не утруждая себя распаковкой вещей. Он был измотан и хотел как можно дольше ни о чем не думать. Возможно, во сне он сможет вернуться обратно в Париж, туда, когда все еще не пошло прахом.         — Дай мне поспать, Микаса, — пробормотал он в подушку, глаза уже были плотно закрыты. Наверное, она все-таки смогла разобрать его неразборчивый шепот, потому как все, что услышал шатен, было тихим щелчком двери.       Эрен крепко спал, лишившись сновидений. Он полагал, что должен быть благодарен за это. В любом случае, его сны либо превратились бы в кошмары, либо сделали бы и без того острую боль от потери Леви еще более губительной. Напоминание о счастливых моментах, которые они разделили друг с другом, в виде сладкого непостижимого сна только напомнило бы ему о его душевной боли. Лучше бы он не мечтал о французе. Лучше бы он никогда больше не вспоминал об их коротком романе, но он знал, что это было невозможно.         Так что сон без снов был именно тем, что ему было нужно. Это позволило Йегеру ненадолго избавиться от чувства неуверенности в себе и сожаления о том, что они расстались; это дало ему первый настоящий отдых с начала конца всего.         Но все хорошее когда-либо заканчивается.         Было темно, когда он проснулся.         Рядом с Эреном мигали часы на прикроватной тумбочке — почти два часа ночи. Он понятия не имел, во сколько он заснул, или даже в какое время они прибыли в аэропорт, но прикинул, что проспал не менее двенадцати часов.         Парень собирался сбросить ботинки и штаны, перевернуться на другой бок и вернуться в постель, но урчание в животе остановило его.         Шатен давно не ел. Последний прием пищи состоял лишь из мороженого в самолете, который, казалось, был очень и очень давно.         Поворчав себе под нос, он выбрался из одеяла. Я скучаю по постели в Париже. Она была всегда такой мягкой и теплой, особенно когда..         Эрен прервал себя прежде чем его мысли успели бы принять опасный оборот.       — Еда, — сказал он вслух, пытаясь сосредоточиться лишь на поставленной задаче.         Студент вышел из своей комнаты и направился на кухню, надеясь найти там что-нибудь съедобное. Поскольку Микаса только вернулась с одного из своих бесконечных соревнований, шансы получить настоящую еду, а не просто пиво с закуской, были значительно выше. С другой стороны, ее определение еды состояло из моркови, протеиновых батончиков и салата. Он почувствовал, что тоскует по изысканным деликатесам Франции так сильно, что почти уловил запах завтраков, которые Леви готовил по утрам…         Блять, я же говорил тебе не думать об этом, отругал сам себя Эрен, снова выбрасывая из головы все мысли о мужчине.       Не обращая внимания на разбросанные по столешнице бутылки, Эрен обратился к холодильнику, мысленно скрестив пальцы, чтобы его содержимое было съедобным и аппетитным.         Его надежды, однако, потерпели крах, когда взгляд остановился на полках, заполненных пивом, салатом, протеиновыми коктейлями и единственным яйцом, оставшимся в картонной коробке.         Морозильная камера была не лучше, в ней хранились разнообразные замороженные фрукты и овощи, но не более того. Пока не….         Он порылся в пакетах, отодвигая их в стороны, пока не нашел то, что действительно могло сойти за достойный перекус.         Ведерко мятного шоколадного мороженого.         Это не было его любимым — он больше любил обычное шоколадное — это была слабость Микасы. Он всегда мог рассчитывать на то, что та спрячет хотя бы одну пачку где-нибудь в их морозильной камере.         Она разозлится, когда обнаружит, что его нет, но, к счастью, желание утонуть в сахаре пересилило любой страх, который он испытывал к собственной сестре.         Эрен схватил ложку и направился в гостиную, прежде чем его осенила мысль. Он распахнул настенный шкафчик и чуть не заплакал от радости, когда увидел коробку с поп-тартсами, которым уже несколько месяцев и которые, вероятно, уже давно испортились во всей своей нераскрытой красоте.         С мороженым и снеками в руке, он направился в комнату, чтобы разделить свое пиршество за просмотром дерьмового телевизора на родном английском языке впервые за несколько недель.         Шатен полагал, что не должен был быть настолько удивленным, увидев своего отца, сидящего на диване с очередной бутылкой пива, но он все равно был.         Они молча смотрели друг на друга несколько долгих мгновений, прежде чем Гриша первым разорвал зрительный контакт.       — Ты собираешься загораживать его всю ночь? — спросил его отец.         Запоздало, но Эрен понял, что стоял перед телевизором, и что экран, должно быть, был включен все то время, что он копался на кухне. Он просто был настолько поглощен собой, что не заметил этого.         Что было еще более странным, так это то, что Гриша просто кивнул куда-то на диван, приглашая присоединиться. Это было самое большее, что он получил от него за последние годы.         Шатен занял место на краю, изношенном и любимом старом предмете мебели, совсем не похожем на неудобный предмет искусства, который имел наглость называть себя диваном в Париже.         Отец и сын сидели в молчании несколько долгих минут, залечивая свои раны своим пороком — кто-то алкоголем, кто-то сахаром.         — Ты уехал, — проговорил Гриша, пытаясь перекрыть громкость телевизора, по которому сейчас крутили повтор «Субботним вечером в прямом эфире», своим скрипучим голосом.         Эрен ничего на это не ответил, сосредоточившись вместо этого на своем десерте. Ему было интересно, каковы будут на вкус сэндвич с клубничным пирогом и мороженым с шоколадной стружкой сверху.         — На недели, — продолжил тот, привлекая внимание сына. Он не ожидал, что его отец поймет, что его не было, тем более на такой большой срок, — Где ты был?         Он ожидал гнева, но в голосе мужчины было лишь тупое любопытство.       — Париж, — честность шокировала и его самого. Опять же, не было смысла врать. Что сделано, то сделано, нет смысла скрываться.         — Красивый город, — прокомментировал его отец, открывая еще одну бутылку пива. Эрен задумался, насколько он пьян, раз разговаривает с ним. Они не делали это годами, — Однажды мы были там с Карлой, — парень чуть не выплюнул недоеденный поп-тартс при упоминании имени матери. Вечер становился все болнее удивительным, — Она любила его, особенно Эйфелеву башню. Все-таки, это город любви.         Шатен кивнул, пытаясь осмыслить происходящее. Его отца сильно ударили по голове? Или он просто был пьян в стельку?         — Ты был не один, — Гриша все продолжал говорить, похоже, его не смущало отсутствие ответов сына.         — Ч-что? — парень снова закашлялся, на этот раз действительно подавившись кусочком снеков.         — В Париже. Ты был не один. Знаю ли я счастливицу?         Кто это, блять, такой, и где Гриша? Йегер тупо уставился на человека, который не мог быть его отцом. Годы молчания, неизвестности и неотвеченных вопросов, где был этот мужчина и вернется ли он; и вдруг он оказывается тут, в гостиной родного дома, пытаясь поговорить с ним о девушках? Какого хрена?         Эрен был смущен. С одной стороны, ему хотелось кричать, ругаться, требовать ответов от человека, который годами игнорировал его. Он был зол. Он был ранен. Он был в замешательстве. Но с другой... он так устал. Он устал от напряжения, которое он чувствовал вокруг своего отца, и ненавидел страх, который он чувствовал всякий раз, когда посещал свой собственный дом. Более того, он слишком устал, чтобы ввязываться в драку.         На этот раз его отец, казалось, был готов для разговора. Эрен тоже. Но он не собирался так легко прощать годы гробового молчания. Вместо этого он придумал лучший джеб, какой только мог, и произнес его с такой горечью и негодованием, что фраза резала слух одной лишь интонацией.       — Нет, ты его не знаешь.         Он сказал это.         Намек был настолько прозрачным, что даже такой пьяный идиот, как его отец, должен был уловить его.         Выкуси, Гриша. Твой единственный сын гей. От этого исходило некое извращенное чувство самоудовлетворения, хотя он не знал, откуда оно взялось. Он просто думал, что это каким-то образом заденет мужчину, разозлит его, и именно этого он и хотел. У парня не было объяснения, почему — он просто чувствовал, что ему нужна какая-то реакция после многих лет отсутствия.         Резкий смех нарушил напряженную тишину, но только заставил Эрена еще больше погрузиться в себя. Это не был счастливый смех, это был смех человека, который не делал этого много лет и больше не знает, как возобновить такую простую вещь.         Шатен напрягся. Он почти пожалел о своих словах, готовясь драться или бежать, в зависимости от того, какой инстинкт сработает первым.         — Мой сын педик, — Гриша казался почти шокированным, слова задели его больше, чем Эрен ожидал, — Я это заслужил.         Студент вскинул голову, их взгляды встретились впервые с тех пор, как он сел. Удивление охватило его волной. Это была не та реакция, которую он ожидал.         — Я заслужил и этот взгляд.         Гриша отвернулся и посмотрел на бутылку в руке.       — Я ужасный отец, Эрен, мы оба это знаем. Я бросил тебя, когда ты нуждался во мне больше всего, и обвинил тебя в том, что ты не мог контролировать. Я не виню тебя за то, что ты ненавидишь меня. Я ненавижу себя за это, и я ненавижу себя еще больше, потому что каждый раз, когда я смотрю на тебя, я все еще вижу ее. Я вижу ее жизнь, помню ее боль и не могу не думать, что она должна все еще быть жива. Я думал, что смогу это пережить, но я не могу. Не тогда, когда я вижу ее в тебе каждый раз. Прости, Эрен, прости за все эти годы, за настоящее и за будущее, где я только продолжу тебя разочаровывать.         Бывший доктор встал, снова повернувшись к сыну спиной.       — Я продаю дом. Тут слишком много болезненных воспоминаний, и нам всем давно пора уйти от них.       Эрен хотел опровергнуть это заявление, сказать, что тот не может продать дом, не может заставить их всех переехать, но понял, что в этом нет смысла. Гриша был прав. Не было никакой пользы владеть пустым домом, вокруг которого они ходили на цыпочках, владеть домом, в котором никто не жил, владеть домом, из которого никто не осмеливался уезжать.         Гриша был на полпути к коридору, когда снова внезапно заговорил.       — Держись за него, Эрен. Держись за него всем, что у тебя есть, потому что, потеряв его, ты никогда этого себе не простишь, — он говорил это с горьким знанием человека, что сам потерял все то, что так любил.         — Я уже потерял его, — признался парень больше себе, чем мужчине.         — Ради твоего же блага, я надеюсь, что ты ошибаешься, — слова были непривычно мягкими, являлись почти неслышимым шепотом, так что студент не мог быть уверен, сказал ли их Гриша на самом деле или это все было лишь игрой его воображения.         Эрен вернулся к своему мороженому, поп-тартсам и паршивому ночному телешоу. Его разум был в липком тумане, наполнен противоречивыми эмоциями и мыслями. Чтобы заглушить их, он включил телевизор на полную громкость и набил полный рот сладкого.         Микаса нашла его почти пять часов спустя, без сознания, сжимающего пустую коробку растаявшего мятного мороженого и обертки от дешевых завтраков как спасательный круг во время сильнейшего шторма.