Прочь из моей головы

Тут под ногами началось какое-то движение, вибрация все усиливалась. Неведомая сила резко сжала мешок и, сократившись, вытолкнула всех к узкому отверстию над ними. Эмма оказалась чуть ближе остальных, головой уперлась в проход, который был слишком узким, и чтобы пролезть в него. Эмма достала кинжал — подвигала им в дыре, расширяя ее так, чтобы в нее вошли голова и плечи. На мягких стенках мешка брызнули капли крови. Все же Эмме удалось протиснуться. Вспотевшая, покрытая слизью, она полезла дальше вверх и пошатнулась от нового толчка. Мешок сократился и выплюнул Эмму наружу, и Киллиан с Региной последовали за ней. Они оказались в длинной трубе, которая была такой узкой, что в ней поначалу приходилось ползти, но постепенно она расширилась и вскоре уже было идти в полный рост по жесткой, отдающей металлическим стуком, поверхности, обтянутой живою, пульсирующей плотью, резко пахнущею кровью и мясом. Они шли, освещая путь огнем, что стрекотал на пальцах Эммы. Раздался оглушительный и страшный вой сирены. Зажегся красный свет. На полу, на стенах и потолке раскрылись кровоточащие щели, и из них посыпались странные существа. Это были вымазанные кровью и слизью эмбрионы с еще не сформировавшимися телами, вместо ног у них были длинные острые лезвия. Они напали гурьбой, их становилось слишком много, они визжали, кряхтели, плакали и смеялись, рвали, резали и били, и не было от них спасения. Они запрыгивали на грудь, на спину и пытались придушить маленькими, короткими руками и вопили, когда их опрокидывали на пол и пронзали кинжалом или крюком. И умирали, выдавив из горла отчаянный, полный нестерпимой боли крик. Их трупы стали соединяться, лепиться друг на друга, как пластилин, формируя огромное жуткое существо: гигантскую черно-багровую, опоясанную длинной пульсирующей пуповиной смолистую субстанцию, из которой время от времени формировались покрытые кровавой пленкой детские личики, они строили отталкивающие, страшные гримасы. На верхнюю часть туловища монстра была насажена маска красивой фарфоровой куклы. У нее были огромные зелено-голубые глаза, белоснежная кожа с розоватым румянцем на щеках, маленький аккуратный носик и ярко-алый ротик. Золотые локоны волос спадали туда, где должны были быть плечи. Ласковый взгляд кукольного личика казался невинным и нежным, улыбка была такой доброжелательной, и это пугало еще сильнее, чем если бы это была морда плотоядного чудовища. Киллиан и Регина смотрели на монстра с ужасом, а Эмму вообще как будто парализовало. Она застыла на месте, мучительно глядя на фарфоровую куклу. — Надежда… — прошептала она чуть слышно, схватила Киллиана за руку, но тут же выпустила ее. Она выронила кинжал из ослабевших пальцев, и ее глаза наполнились слезами. — Мамочка! — заговорила фарфоровая кукла. Голос у нее был звонкий и писклявый. — Я так люблю тебя. Киллиан беззвучно открыл и закрыл рот, нужных слов не находилось у него в голове, он только протянул к Эмме руку, но она ушла от прикосновения. Судорожно всхлипнула и выдохнула. Существо подползло к Эмме, обхватило ее пуповиной, и стало туго стягивать ее, обвивая кольцами. Эмма не сопротивлялась. Она растерянно и печально смотрела в глаза куклы. — Обними меня, мамочка! — то ли попросила, то ли приказала кукла, и Эмма подчинилась. Распростерла руки и крепко обняла Надежду. Детские личики прижимались к Эмме губами, целовали и лизали ее. Фарфоровое лицо Надежды проскользнуло по телу вниз, опустилось к обнажившейся груди Эммы и стало жадно и громко, с жутким причмокиванием, сосать ее потемневший и набухший сосок, из которого брызнуло белое молоко с красноватыми каплями крови. Как завороженная, как загипнотизированная, полностью лишенная воли и желания сопротивляться, Эмма медленно таяла в удушающих объятьях Надежды. Все глубже и глубже погружалась в мягкую и склизкую субстанцию ее тела, растворялась в ней. — Эмма! — выкрикнул Киллиан. Он набросился на монстра, пытаясь высвободить Эмму, вонзая крюк в толстую, похожую на жесткую резину, кожу пульсирующей, плотной пуповины, которая извивалась и билась, точно обладала своим собственным разумом, и с каждым ударом крюка лишь сильнее стягивала Эмму. Тогда Киллиан ударил по телу монстра, по лицам, выныривающим из тяжелой, густой слизи, от этого они кривились, морщились, плевались в Киллиана едкой слюной, пытались укусить его беззубыми ртами. Оторвавшись от груди Эммы, фарфоровое лицо погрузилось в желеобразное тело и вынырнуло с другой стороны, обратилось к Киллиану жалобным девичьим голоском. — Папочка, почему ты так поступаешь со мной? — и кровавые слезы текли по фарфоровым щекам, оставляя борозды и трещины, стирая румянец и белизну, превращая лицо в бурое месиво. — Я тебе не папочка! — Киллиан размахнулся и ударил крюком по лицу монстра, разбивая его на два куска. Но разделенные части быстро срослись обратно, и фарфоровое лицо исказила злобная ярость. Чудовище ожесточилось, взревело, зашипело, зарычало, и, вытянув змееподобную шею, набросилось на Киллиана, раскрыв рот, превратившийся в многозубую пасть, из которой изливалась черно-красная желчь, разъедающая и отравляющая все вокруг. Киллиан попытался увернуться, перекатившись, но все же весь оказался оплеванным, давился и кашлял, дрожал от ужаса и омерзения. Эмма полностью погрузилась в черную слизь. Она оказалась внутри, а снаружи разрасталась и растягивалась во все стороны прозрачная плазма, заполняя собой все пространство от пола до потолка. Детские лица злобно зыркали и щерились, хихикая и повизгивая. Фарфоровая маска легла на побледневшее и заострившееся лицо Эммы, приросла к нему. Эмма сама стала частью чудовищем. Распахнулись ее глаза, наполненные болью и ненавистью, загорелись белым огнем. Она заговорила, и голос ее, многократно усиленный, множился и отражался от стен металлическим громким эхом. — Вы все виновны! — кричала она. И по венам растекался обжигающий гнев, отчаянье выплескивалось из глаз жгучими слезами. Эмма кричала, надрывая горло, все еще существо было пропитано безутешной скорбью, ведь счастье рождения обернулось ужасом смерти, боль толчками заполняла измученное тело, выворачивая кости, разрывая душу в ошметки, и Эмма не могла сопротивляться той тьме, что все глубже и глубже проникала в нее, заполняя голову отвратительными мыслями, злым желанием — немедленной мести всем, кто был виновен в гибели ее Надежды. — Киллиан, у нас с тобой могла родиться дочь, но ты так и не смог выбрать меня и признаться Регине, что больше не любишь ее и между вами все кончено! И это убило Надежду! — надсадно кричала она. — Но я ведь все еще люблю, — пробормотал Киллиан и получил сгустком слизи в живот, поскользнулся и упал. — Она погибла из-за тебя! Моя дочь, моя Надежда, — Эмма выставила руку в сторону Регины, и выстрелила из ладони сгустком черной слизи. — Мне жаль, что так вышло… — едва слышно сказала Регина, пойманная как муха в паутине. — Ничего тебе не жаль! — выкрикнула Эмма, и ее голос потонул в тревожном звоне сирены.

***

Прядильщик крутит колесо, и между спицами рождаются картины: что было, что есть, что будет или что могло бы быть. На золотой ткани времени, что выходит из-под мозолистых, исколотых иглами пальцев Прядильщика, Эмма видит девочку, родившуюся без кожи. Ее синюшно-красное, покрытое белой пленкой, тельце воспалено, внутренние органы такие непропорционально огромные, что вываливаются наружу. Набухшие глаза вылезают, выдавливаются из глазниц. Все ее существование — это бесконечная пытка. Агония, из которой нет выхода и нет исцеления. Девочка надрывно кричит, но ничто не может ей помочь, ведь даже ласковое прикосновение любящей матери — лучшее из возможных лекарств — причиняет ей невыносимую муку. Лучше бы ей не рождаться вовсе, чем быть обреченной на такое страдание. Разве заслужила она его? Эмма плачет, находя в девочке, которая была так похожа на нее саму, свою неродившуюся дочь, которую потеряла, но не только от горя плачет — от облегчения, от осознания, что Надежда избавлена от злосчастной земной жизни, что не будет знать она болезней и печалей, что так и останется в сердце своей матери невинным ангелом. Вечно живым. Эмма, хоть и была объята скорбью и тоской, но все же чувствовала утешение. И она запела. Колыбельную, которую слышала еще тогда, когда сама была в утробе матери, слов этой песни Эмма не знала, не могла знать, но они рождались на кончике языка. Она ласково называла Надежду по имени, рассказывала ей сказки, говорила, как сильно ее любит и как сильно горюет по ней, но что в душе ее теперь покой, ведь она знает — Надежда спасена!

***

Все изменилось. Эмма с усилием сорвала маску с лица, было это не просто: так сильно фарфор прилип к коже. Пришлось поддевать маску лезвием кинжала, отчего на влажных щеках остались красные полосы. Но Эмма справилась и отбросила маску на пол, разбив ее на множество осколков, рассыпавшихся белой крошкой под ногами. Эмма ударила по пульсирующей пуповине, из которой брызнула кровь, и чудовище ослабло. Оно было повержено. Его растянутое тело развалилось бесформенной кучей пластилина, и детские лица с нелепыми гримасами теперь застыли навеки с распростертыми в немых криках уродливыми ртами. Но под чудовищной плотью Эмма обнаружила маленькую, не больше дюйма, девочку с зелено-голубыми глазами и золотыми волосами. Девочка была похожа на куклу, но в отличие от нее была живой, улыбалась искренне и светло, и Эмма ответила на ее улыбку. Положила ее в сложенные лодочкой ладони, поцеловала в лоб, и от этого поцелуя свет пронзил тело девочки, вышел золотыми лучами из ее макушки, ладоней и стоп, превращая ее в яркую звезду. Она поднялась, озарив тьму своим ангельским сиянием, таким ослепительным, что человеческое зрение просто не могло его вынести и постичь.

***

Где-то наверху свет распадается на бело-золотые нити, тянущиеся к прялке, за которой сидит Прядильщик и, смеясь, все прядет и прядет полотно жизни. На нем изображены все пройденные миры, а может быть, это всегда был один и тот же мир, просто по-разному собранный, как детский конструктор, из деталей которого можно сложить любую реальность, какую захочется.