Краткое пособие по слишком взрослым детям для их безответственных родителей

— Почему это так хуёво и ахуенно одновременно? — Рюджин поднимает брови и вынуждает Йеджи залиться смехом. Тело ощущается чужим. Ноги атрофировались и больше не способны держать. Конечности кажутся слишком тяжёлыми, а в голове пустота и вечное наслаждение. Перед глазами Йеджи сливается со стиральной машиной, и эта картина кажется настолько смешной, что Рю падает на холодный кафель и вот-вот выплюнет свои лёгкие от смеха. Смешно. Смешно. Смешно. Всё вокруг светится, пляшет и наматывает круги. В голову лезут несвязные мысли, и от этого девушку накрывает новая волна смеха. Нет проблем. Нет мамы. Нет грусти. Нет. — Вставай уже, — Йеджи тянет её вверх и, не в силах держать равновесие, заваливается на спину, утягивая Рюджин за собой. Перед глазами всё также мельтешит, но лицо девушки, что спасла её от вечной тоски и проблем, удивительно чёткое. На лице её сверкает улыбка, как в ёбанной рекламе зубной пасты. «Рекомендовано девятью специалистами из десяти». Сука. — Ты такая ебать, — язык заплетается и кажется вяжет петлю, на которой утром Рю и повесится. — Можно? — и смотрит на губы. Йеджи просто лыбится. Если бы Рю всё ещё могла управлять своим телом, она бы врезала по этому чудному личику. «Дала изящную пощёчину», прямо в стиле Черён. Но тело, как и мозг, отказывалось работать. В голове не проносилось ни одной разумной мысли, кроме как: «Хочу засосать ее. Хочу поцеловать эту ненормальную. Хочу». А эта чертовка губы облизывает и смотрит так, будто мысли читать умеет. Одними губами произносит «дерзай» и подмигивает. Плывёт руками вверх по телу Рю и нетерпеливо сжимает волосы на затылке. «Сама напросилась», ага, так она и будет оправдывать себя всю оставшуюся жизнь. Но сейчас плевать. Сейчас, в эту секунду, в этот момент хочется попробовать на вкус эти малиновые губы. Хочется стереть эту улыбку. Хочется вытеснить все мысли из этой очаровательной головы, занять её разум также, как сделала это она. Хочется. — Так и будешь просто сидеть? — улыбка, опять. Йеджи смотрит с вызовом и немного подталкивает лицо Рю к себе. Тормоза срывает. Губы Йеджи, такие мягкие и до безумия сладкие, ощущаются лучше любого наркотика. Такие губы хочется целовать вечно. Сминать, кусать и никогда не отпускать. Руки звереют и путаются в волосах, а остановиться девушки не в силах. Не их это воля. Дыхание становится тяжелее, а холодные руки Хван нежно охватывают лицо Рюджин. Она мягко оглаживает щеки, заправляет непослушные локоны за ухо и постукивает пальцами по ушам. И при всей этой нежности умудряется буквально вгрызаться в губы Рю. Те вот-вот начнут кровоточить, но плевать. Воздух застревает где-то в лёгких, когда под футболкой холодные пальцы оглаживают ключицы. Невыносимо хорошо. Незабываемо. Мыслей нет, все они остались где-то за дверью этой ванной. Застряли в проблемах взрослого мира, и Рюджин рада этому. Она не думает, что будет завтра. Действует здесь и сейчас. Здесь и сейчас она никнет губами к шее Йеджи, здесь и сейчас оглаживает её бёдра. Здесь и сейчас покусывает шею и языком выводит узоры на ключицах Хван. Завтра не существует. Есть только момент, момент который нужно прожить. Все разумные мысли тонут в дозе кокаина и все кажется чудесным сном, галлюцинацией. В трезвом уме Рю не поступила бы так. Это неправильно, но именно поэтому так невыносимо приятно. Становится странно пусто, когда Рю наконец поднимается с пола. Голову кружит с двойной силой, а мозолистая рука Йеджи нетерпеливо хватает Шин и тянет к двери. Ноги путаются. Пусто. Очень пусто. Но одновременно так много, что выливается за края. Это и есть наслаждение? **** — Твою мать, Йеджи, опять? — они влетели в тёмную, освещенную лишь светодиодной лентой комнату, и, кажется, прервали чей-то намечающийся секс, —тебя, блять, стучать не учили? — Завали и проваливай из этой комнаты, не оскверняй постель Джису. Йеджи плюхается на кровать, а у полураздетой блондинки глаза на лоб лезут. Перед кроватью стоит разъяренный брюнет, сейчас способный испепелить девушек одним взглядом. Но Йеджи всем своим видом даёт понять, что ей максимально похуй. На месте Хван, Рю не позволила бы себе такую вольность. Не стала бы спорить с каким-то амбалом из-за чёртовой комнаты. Но Йеджи была даже не «припизднутой», по меркам Рю это был высший уровень пизданутости. Как она прожила так долго с таким-то характером? — Блять, больше наркоту не продам, — парень возмущается, но покорно берет спутницу за руку и тянет к выходу. На все её протесты отвечает лишь: «с этой ебнутой лучше не связываться» и на прощание хлопает дверью. — Кто он? — Рю падает на колени к Хван и приобнимает ту за плечи. — Сейчас тебя интересует только это? — девушка хмыкает и мягко массирует кожу головы. — Да. Хочу знать, надо ли оглядываться в переулках. — Ты со мной, поэтому не надо. — Так кто он? — Рю елозит задницей в нетерпении. Вот что значит шило в жопе. — Крис. Мой дилер. Довольна? — секунда после сказанного и она впивается зубами в шею, заставляя проглотить все последующие вопросы. ***** Всё помнится вспышками, но сейчас тело тонет в океанах боли и глаза распахиваются. По лицу стекают капельки холодного пота. Тело ломит, а лёгкие спирает. Это цена за полученное наслаждение? Рюджин очнулась на полу. Рядом похрапывает совершенно незнакомый парень. Сил кричать нет. Голова трещит. Хочется пить. Встать оказывается нелегко. Боль невыносима, ноги трясутся и Рю наваливается на спящего паренька, кажется ломая ему пару рёбер. Он вскрикивает, скидывает девушку, ворочается и вновь засыпает. Чудесно. Рю смотрит на свои руки. Картинка немного плывет, но красные следы видно отчетливо. Под ногтями запеклась кровь. Становится страшно. На ней чужая одежда: светлые джинсы и футболка пестрят коричнево-красными пятнами, а в носу стоит запах металла. Какого чёрта она вчера натворила? — Ебать, — единственное слово, которое вырывается, когда она видит рядом лежащего паренька. Под его носом красуется струйка запекшейся крови, а бровь рассечена. На руках горят царапины. Кажется, ей пизда. — Юху! Ты все-таки жива. Я думала, что опять проебала возможность на нормальные отношения, — Йеджи. Цветёт и пахнет. И как только ей это удаётся? Одета в чистенькую одежду и стоит с кружкой кофе. Почему же только Рюджин так плохо? — А, не переживай, всем потом херово, я просто утром экстази закинулась, вот мне и не хуево, в отличии от тебя, — и опять она подтверждает теорию Рюджин о чтении мыслей. — Ты ебанный огурец, — что она несёт? — Какого хуя я творила вчера? Что это за мужик? — А. Ооо, хорошо, что спросила. Идём на кухоньку, просвящу твою прокуренную головушку о вчерашних событиях. Лучше бы она этого не делала. На жопе ровно Рю, как оказалось, сидеть не умела. **** — Так вот, когда я Криса нахуй послала, к нам вломился тот полудурок, а ты взбесилась, жуть. Ну и ебанула ему по лицу. Кровью всю комнату измазала, а потом уселась и реветь начала. Ибо: «такой красивый был, а я изуродовала», — Йеджи поглощает кофе и смотрит на то, как Рю краснеет всё больше с каждым её словом — Во-о-от, я опешила, а этот паренёк тебя утешать стал. Ну и ушли в закат в обнимку. Я была бессильна. — Блять. — Поддерживаю! — стакан взмывается вверх, как у Ленина на легендарных плакатах и Рю не придумывает ничего лучше, чем выдать фразу, после которой бокал летит на пол и разбивается вдребезги. — Ты как Ленин, — выдаёт Шин с абсолютно серьёзным лицом и смотрит на комично выпучившую глаза Йеджи. — Это я с утра принимала, а не ты. Что ты несёшь? — Нет, ты послушай. — Слушаю, — ладонь подпирает подбородок и, кажется, она и вправду слушает. Только ведёт её немного влево, видны последствия дозы на чистую голову. — Он же в мавзолее тухнет, — кивок, — ну, вот. — Я не в мавзолее и я не лысая. — Я говорю, сиди тихо. Итак, мавзолей. Почему он там лежит? — Йеджи жмёт плечами, — да потому, что он идол всея СССР. А идол равно идеал, а кто ещё идеал? Правильно — айдол. Я тебя не оскорбила, это изощренный способ комплимента. — Ебать, — глаза распахнулись до размера чёрных дыр, — подожди, откуда ты знаешь про СССР, если мы живём в Корее? Плюс одна загадка к ста пятидесяти тысячам других. **** Когда в жизни всё идёт наперекосяк, хочется лишь одного — спокойствия. Но черта с два, оно ни за что не придёт. Бессонница, выгорание, проблемы дома, завал на учебе и отсутствие плеча, в которое можно выплакаться. Слёзы уже не наворачиваются на глаза, голос осип от постоянных криков, а сил что-либо делать уже и нет. Внутри лишь пустота. Постоянная, всепоглощающая. Она растёт, набирает силу с каждым днём и отказывается покидать твоё тело как бы ты не старался. Эмоции покидают мир и всё окрашивается серым. Ни одного чувства, ни одной искренней улыбки. Лишь грёбанная усталость. В такие моменты раздражает всё и все. Хочется закрыться в комнате, укутаться в одеяло и обнимать мягкого нано-чебурашку до истечения веков. Подростковая жизнь — больше и сказать нечего. Решения этому бывают самые разнообразные, но Рю любит хардкор. Голова трещит от навязчивых мыслей, а всё внутри ворочается от желания. Ноги сводит судорогой, звук гонга разбивает черепную коробку раз за разом, не переставая. В глазах вечно темно, а в мозге-белый шум. Состояние, очень похожее на депрессию, всё никак не изменится после той ночи. Шин будто подменили. В том доме умерла старая Рюджин. Чем она думала, когда шла туда? Что сподвигнуло её попробовать наркотики? Как она на это, блять, решилась? Ответ прост — отчаяние. Одиночество. Боль. Всё копилось годами, росло снежным комом, наваливалось друг на друга, и в итоге превратило Рю в тело. В то, что существует, а не живёт. В то, что страдает в агонии и просирает свою жизнь в апатии. Да, это Рю и да, она потеряла надежду. Еда не лезет в рот, а сил нет даже на банальные вещи. Завтра школа, а значит она окончательно добьёт себя. Опять. *** Сизый дым рисует замысловатые узоры на закатном небе. Сигарета медленно тлеет, оставляя мерзкий запах и лёгкий туман в голове. Ноги сами свешиваются с крыши многоэтажки, а взгляд устремляется на мелькающие яркими искорками машины. Денег по-прежнему нет, а глушить пустоту после наркоты нужно. Внутри все скребёт, душит и истошно воет от боли. Тело то и дело пробирают судороги и терпеть это больше нет сил. — Высоко ж ты забралась, птица певчая, — и вот она, роковая ошибка всей жизни. Вот оно — недоразумение с прядками цвета фуксии. Вот её зависимость. — Всё настолько плохо? — Если ты не дашь их мне прямо сейчас — я спрыгну. Не могу больше терпеть. Кожа белее фарфора. Некогда алые хомячьи щечки потеряли былой окрас и даже впали. Под глазами светятся мешки, будто Рю неплохо так избили местные гопники, а глазные яблоки немного пожелтели. — Выглядишь паршиво, — в ладони Шин приземляется пакетик белого порошка. Она знает. Знает, что выглядит убого. Некоторые после лет зависимости выглядят лучше, чем она сейчас. На душе всё ещё хуже, но лишь до первого вдоха лечебного порошка. Оно и впрямь может вылечить все? Да. Ценой вашей жизни. Все проблемы испаряются с космической скоростью, разбиваются о стену и падают с высотки разноцветными щепками. Отвращение к собственной персоне отступает куда-то на второй план, когда вся доза оказывается в организме. Голову приятно кружит, а вероятность грохнуться с десятого этажа сейчас кажется весьма реальной. — Что это? Ощущается как-то невъебически хорошо. Приноси это всегда. Всегда. Одно слово, а на душе начинают скребсти кошки. Теперь она всегда будет прожигать свою жизнь употребляя? Будет тратить деньги на эту дрянь ради минутного удовольствия? Да. — Амфетамин. Я дам тебе ещё пару пакетиков, на дня два хватит, — она опускается рядом и свешивает ноги. Упирается руками за спиной и запрокидывает голову. — Твоя подруга знает? Рю качает головой, заставляя мир покачнуться и заваливается на плечо Хван. Смех так и рвётся из груди, а на исхудавшем личике красуется улыбка. В голове бушует ветер и заставляет перекати-поле наматывать круги. Пусто. — Не скажу ей. Она разочаруется. Она же такая правильная, — Рю тянет последний слог и снова смеётся. Слишком много радости. Йеджи просто молчит. Гладит по спине и считает проезжающие внизу машины. Рю даже смотреть вниз боится — в глазах всё безбожно плывет, превращая мир в странное месиво. Такое у неё бывало лишь раз, после чёртового аттракциона в семь лет. В глазах все кружило, а после она оставила свой обед в ближайшей мусорке. Незабываемо. Но сейчас всё было иначе. Плечо Йеджи, мягкое, как попа младенца, было предназначено для головы Рю. Настолько идеальное, что глаза стали слипаться, но что-то внутри не затыкалось. Этот голос надоедливым комаром жужжал у уха и не позволял уснуть. В венах текло слишком много энергии, столько, что все тело начало подрагивать. — Почему во мне столько сил и энтузиазма? Я ощущаю шило в жопе. Это странно. Йеджи хмыкает и лишь сильнее прижимает к себе Рю. — Амфетамин дарит много сил. Всё пройдёт, не переживай. Эти слова эхом звучат в сознании Шин. «Все пройдёт» — фраза, которая так нужна. Без неё существование невозможно. Йеджи говорила не только о наркотиках. В своих словах она подразумевала всё. Всю жизнь, все проблемы. Всё вдруг встало на места, а после развалилось на маленькие кусочки. А Рюджин была слишком ленивой, чтобы снова собрать этот пазл. — Будь рядом. Йеджи кивает. **** — Почему у нас опять как в свинарнике? Первое, что слышит Рю, распахивая входную дверь. Так мать встречала её уже пару лет. Всегда всё не так. Всегда недостаточно. Всегда виновата Рю. Она терпела, молчала и плакала в ночи, утыкаясь в подушку. Но наркотики страшны. Они дарят удивительно много смелости. Невъебически много. — Потому что я заебалась, — пыльные кеды летят в шкаф, а громкий хлопок дверцы заставляет женщину на секунду замереть. — Ты совсем обнаглела?! — женщина приходит в себя и включает уже привычную шарманку. — Я приехала из командировки. Дома ногу поставить некуда! Вещи для Юны ты не подготовила, посуды гора, и ты ещё смеешь со мной так говорить? Её голос мерзко дребезжит от крика. Маленькие капельки слюней разлетаются по всей комнате, а Рюджин смотрит и смеётся. И почему она раньше не замечала, как смешно выпучиваются глаза у её матери, когда та кричит? Маленький злой мопс. А ещё у неё такие жёлтые зубы. Это явно не выбор стоматологов. Нервные смешки вырываются один за другим и постепенно переливаются в истеричный хохот. Смешно настолько, что живот начинает болеть, а лицо краснеет. — Ты совсем ебнулась?! — звонкая пощечина прерывает минутную тишину. Место удара краснеет, а смех так и не прекращается. — На себя бы посмотрела, — смех стихает и маленькие слезинки образуются в уголках глаз, — диктатор гребанный. Новая пощечина и новый приступ смеха. Лицо немеет, а из лёгких все рвётся хохот. Удар в живот, а на лице все сияет улыбка. Тело скрючивается на полу, а в мыслях лишь Йеджи. Её матери никогда не понять свою дочь. Она всегда была за гранью её понимания. Она отдалилась в пятом классе, а исправить это никто и не пытался. Жизнь шла своим чередом, а между Рю и мамой образовалась чёрная дыра боли. Уже слишком поздно что-то менять. **** В ушах звенит, а люди вокруг бегают туда сюда. Возятся как муравьи. Рю бы это позабавило, не будь ей настолько плохо. В глазах темнеет от каждого движения, а кожа бледнее, чем у мертвеца. Она не сомкнула глаз ни разу за всю ночь. В голове роились мысли, а найти этому решение Рю была не в силах. Утро не встретило её кружечкой кофе и завтраком. Нет. Она проснулась от громких криков и звука бьющейся посуды. Хотелось провалиться сквозь землю. Оказаться где-то на райских островах, наконец поесть и отдохнуть. Реальность слишком сурова. И сейчас тоже хотелось исчезнуть. Тело будто парализовало. В глазах темнеет, а из носа струится алая кровь. Рю плевать. Плевать до тех пор, пока толпа её одноклассников не собирается вокруг и не начинает громко визжать. Тело слабеет, её тащат в туалет, дают салфетки и хлопают дверью. Ей нужна Рён. Или Йеджи. Или доза. Но этого нет. Больно. Голову кружит, а тёплые слёзы уже текут по щекам. Так ничтожно. Лёгкие спирает, а на лбу появляется испарина. Страшно. Внутренности сжимает. Дышать становится всё тяжелее. Смотреть на себя невыносимо. Кулак летит в зеркало и костяшки покрываются кровью. Зеркало разваливается кровавыми осколками, в которых отражается вся жизнь Рю. Такая убого короткая, непримечательная и совершенно скучная. Она умрёт. Все её бросят. Она никому не нужна. Простое ничтожество, неспособное решить свои проблемы, так ещё и жалуется о них всем подряд. Она плохая дочь, ужасная подруга и очень хуёвый человек. Таким, как она не место на Земле. Белые стены школьного туалета давят. Рю жмурит глаза. Быстрее бы всё закончилось. Быстрее бы она умерла. От этого холодеет все внутри. Подробности собственной смерти плывут новостной строкой в голове и мир схлопывается до момента здесь и сейчас. Ноги пробирает тремор, а тело холодеет. Она не чувствует ничего. Ничего, когда рвёт на себе волосы. Ничего, когда исцарапывает себе лицо в кровь. Ничего, когда от бессилия падает на пол. Ничего, когда вокруг головы растекается лужа крови. Ничего. Шесть букв, а так больно. **** — Тебя забрали в больницу с панической атакой. Рю, что происходит? Черён сидит у больничной койки и неотрывно смотрит на Рю вот уже добрых полчаса. Как маньяк, честное слово. А из Шин и звука не лезет, не то, что целых предложений. Она нервно смеётся и больно бьётся о спинку кровати. Шипит и осознаёт, в какое дерьмо она себя загнала. — Я в порядке. Просто перенервничала. — Тебе всегда хуже после начала учебного года, но не настолько. Ты так исхудала, вся бледная и ходишь как Кощей бессмертный. Пугаешь до усрачки. Что произошло на той вечеринке? Ли Черён, какого хуя вы такая догадливая? — Всё чудесно, — Рю распахивает глаза шире, чтобы не дай Бог (она резко уверовала) не заплакать, — я устала. Вот и очутилась тут. — Ты лжёшь, — Рён качает головой и садится ближе, — я знаю тебя как облупленную. Мы всё делали вместе. В садик вместе ходили, коленки разбивали, целоваться учились. Всё абсолютно. Ты мне даже даже про собственный понос рассказывала! Мы на ебущихся черепах смотрели! Какие секреты?! Всё сложнее. Намного сложнее. В груди таится злость. На себя. На жизнь. На обстоятельства и Йеджи. Но никак не на Черён. Она не виновата, но почему-то Рю этого не учла. — Я заебалась! Как ты не понимаешь? — крик рушит тишину больницы и режет по ушам, Рён жмурится. — Каждый божий день стресс, маты, чертова мать. Я устала! У меня больше не было сил, мне было нужно облегчение, — Шин смотрит почти моляще, в глазах собираются слёзы, а в сердце бушует гнев. Пазл в голове Рён сложился. — Стой, нет, нет. Нет. Ты этого не сделала,— Ли в испуге отшатывается и смотрит округлёнными глазами прямо в душу, — ты ведь не пробовала наркотики? — Прости. Крах. Боль. Одиночество. В этот момент меж ними с Черён возникла стена. Она была слишком правильной, чтобы понять. Всю жизнь прожившая в достатке и мире, она была не способна войти в её положение. Всё их общение было ошибкой. Рю никогда не была достойна такой, как Черён. Она была лучше, выше, умнее, успешнее. Всегда красивая, красноречивая, а ошивалась с ней. Сейчас всё наконец вставало на места. — Ты хоть понимаешь, что ты натворила?! Ты разрушила свою жизнь, Рю! Чем ты думала?! — слишком много действий, слишком много шума. — Ты ведь не такая, ты добрая, понимающая, жизнерадостная. Вернись, молю. — Закрой свой рот! — череп трещит и вот-вот разломится пополам. Слишком сложно для прокуренной головы. Слишком много, чтобы понять, что кулак летит в нос подруги. Слишком больно, чтобы увидеть кровь на белой больничной одежде. Слишком, чтобы принять содеянное. Слишком поздно, чтобы что-то изменить. Прекрасное лицо Рён изуродовано мерзкими слезами, нос разбит. Будто издалека слышатся всхлипы, но Рю не в силах взять над собой контроль. Ли сказала слишком много. Ударила туда, куда бить точно не стоило. Внутри треснула льдинка под названием доверие, которую они с Черён оберегали от потепления каждый год совместной дружбы. Больно от осознания. Всё их общение — ложь. Рён знала слишком мало, а сейчас знает уж слишком много. Рука сама сжимает шею плачущей девушки, взгляд Шин леденеет и, кажется, она совершила что-то непоправимое. — Не смей рассказывать кому-либо. Я убью тебя, если расскажешь, — в глазах столько уверенности, что кровь в жилах стынет. — Убью и даже глазом не моргну. Считай, что ты меня не знаешь. Никто не должен узнать, — рука все ещё сжимает шею Рён. Кажется, ей больно, но страх затмил все. Треск.