Рокировка. Очки

— Всё ещё удивлён, что из вещей ко мне переехала только шахматная доска и стопка книг, — Митя отвлёк от домашней шахматной подготовки кружкой малинового чая. — Я в десяти минутах живу. Откуда ты это достал? — после переезда Ботвинник осмелился перейти на ты, но по имени отчеству они продолжали звать друг друга с упорством барана. Подчёркнутое уважение. — Подарили, знаешь. Дачная, — Шостакович покрутил в воздухе рукой, сделав витиеватый и непонятный жест. — Ну, что, фуга пишется? — поинтересовался Михаил. Он отхлебнул чая, благодарно кивнув. Раздумывал о своём пребывании здесь. Прошла целая неделя с того момента, как он подселился. Дмитрий Дмитриевич иногда хандрил, что нет вдохновения, часто беспокойно лепетал благодарности и извинения. По ночам наверняка специально крутился, всегда мёрз и без спроса объединял покрывала, прижимаясь то со спины, то сбоку. Хотелось позволять эти маленькие шалости композитору. Тем более, они стали похожи на подготовительный ко сну ритуал. — Пишется-пишется. Я прямо счастлив, — с довольством ответил Шостакович. Он ожидал от вечера чего-то грандиозного. В тайне хотелось переместиться и хорошенько расслабиться, уболтать товарища, осторожно поцеловать. Что? Митя не мог себе признаться, что нехватку заботы и эмпатии компенсировал ему именно Ботвинник. Нетрудно влюбиться в мужчину, оказывается! Композитор смутился, обменялся с шахматистом ещё несколькими скомканными репликами и ушёл сочинять. Приятные ноты извлекались из инструмента. Владелец клавиш завораживал за работой. Наклонялась вбок голова, острый нос направлялся за изящными руками, внимательные голубые глаза следили за движениями. Потом наступали паузы. Шостакович писал. В дверной звонок переодически звонили. Ботвинник собирал букеты от назойливых поклонниц, разузнавших адрес композитора. Он благодарил каждую, злясь про себя, что они отвлекают его от работы. Последней каплей стала дама, которая перепутала его с композитором. «Дмитрий Дмитриевич, давайте я вас поцелую! Противная бабёнка! Невежа, тьфу!» Шахматист вспылил после её прихода и швырнул букет на лестничную клетку, чтобы ничего не напоминало о глупой выходке женщины. — Ненавижу твоих поклонниц! — со злостью в голосе восклицал Михаил Моисеевич. Он нервно расхаживал вдоль инструмента, ожидая, что композитор решит, как от них избавиться. — Я тоже. Они докучают! Если бы не сочинительство, то я бы переехал к тебе, — ответил Шостакович. Хитрая ухмылка нарисовалась на его лице. Он загорелся идеей. — Я раньше не спрашивал у тебя. Ты умеешь играть на фортепьяно? — Дмитрий ревностно охранял инструмент, мало кого к нему подпуская. Мише, кажется, можно позволить всё. «Ох, Митя! Ты уже его так зовёшь. Потом целуешь маэстро руку, уголок губ, скулу…» — игривые мысли едва не выходили наружу. Он усадил шахматиста за пианино. Михаил провёл по клавишам в беспорядочном наборе. Композитор, стоявший позади покачал головой и склонился, взял нерадивого пианиста за запястья и направил, говоря нужное на ухо. — Расслабь руки и попробуй найти ноту Ля. Михаил расстерялся, Митя был настолько близко и ожидал, сопя в ухо. Сосредоточиться в такой обстановке, особенно, если не знаешь, где хотя бы «до» от которой можно отсчитать. — Дмитрий Дмитриевич, я уверен, что ты меньше всего сейчас хочешь научить меня играть, — запротестовал Ботвинник, решая окончательно расставить все точки над «ё». — А чего я хочу? — не отпуская шахматиста неприлично долго, Шостакович открыто флиртовал. Невесомо провёл кончиком носа по краешку уха, томно выдыхая. Выжидал, хитро прикидываясь невинным. — А тебе видней. Митя обошёл шахматиста, закрыл крышку фортепьяно, чтобы присесть на краешек. Приблизившись к лицу собеседника попросил: — Сделай первый шаг, пожалуйста, а то я человек тревож… Договорить не удалось. Михаил прильнул к чужим губам, навязывая свою инициативу. Несколько раз они столкнулись очками, но это не умерило страсти, с которой сминали губы друг друга, постепенно углубляя поцелуй. В дверь позвонили. Ботвинник отстранился. — Дима? — шахматист широко улыбался, лицо приобрело приятный стыдливый румянец. — Митя, — поправил Шостакович и уже решился повторить их недавнее действие. Звонок повторился. — Надо открыть, — забескокоился Михаил Моисеевич. — Сделаем вид, что нас нет дома, — композитор положил ладони на плечи шахматиста, закрыл глаза и поцеловал партнёра. Настойчиво позвонили в дверь. — Они такие наглые сегодня! — композитор негодовал от того, что какие-то посторонние люди отвлекают его партнёра от более увлекательного процесса. Ботвинник встал со стульчика намереваясь увести Шостаковича в темноту спальни. Неожиданно для всех, Дмитрий Дмитриевич вцепился в руку Михаила крепко и от шока запрыгнул на стульчик. По комнате бегала мышь. Шостакович вопил. Умолял Михаила Моисеевича разобраться, но руки не выпускал. Мышь от страха забилась под шкаф, Митя же согнувшийся на стуле прижался к Михаилу ища защиты и сразу зарыдал. Взмокли очки. Ботвинник успокаивающе водил рукой по спине, поднимаясь выше. Запускал ладонь в непослушный чубчик, поглаживал стриженный затылок, прикасался губами к макушке и легонько качал Митю, словно маленького. — Я сейчас схожу за мышеловкой. Дома смастерю, — сообщил шахматист. Решение избавиться от этой твари обоснованно. Никто не должен выводить его воробушка из себя в чувство паники и тревоги. — Пожалуйста, поскорей, мне будет беспокойно, — композитор осмотрелся по сторонам и нехотя слез со стульчика. — Если твои поклонницы пустят меня обратно, — полушутя ответил Михаил Моисеевич. — Давай уйдём к тебе? — Митя запинался через каждое слово, изводясь, что ему откажут. — Переночуем? — уточнил Ботвинник. Его руки так правильно сейчас расположены — во встречных объятиях. Митя согласился, пролепетав на ухо что-то отдалённое напоминающее признание: — Пожалуйста, не оставляй меня одного! Я восхищён твоим спокойствием, отстранённостью от эмоций. Твоей заботой обо мне. Я увлечён тобой. Но не оставляй меня с этим ужасным зверем. — Мииить… Мой хороший, я не знаю, как сказать. Ты, как воробушек. Что же я говорю! Я, кажется, неровно дышу к тебе. Как сложно такие слова говорить, — Михаил нехотя разлепил объятия и, чтобы избежать неловкости повёл Шостаковича в коридор — одеваться. — Ты всё правильно сказал. У нас всё взаимно, — подбодрил Шостакович, засовывая руки в рукава пальто, галантно придерживаемого Ботвинником. Щёлкнула дверь, двое вышли на лестничную площадку. — Кто-то не донёс цветы, — задумчиво произнёс композитор. «Миша его любит, надо же какое счастье!» — Мить, одна приняла меня за тебя. Хотела поцеловать, а я вышвырнул её подарок для тебя, — извиняющимся тоном сообщил Ботвинник. Шостакович рассмеялся, вызвав недоумение на лице шахматиста. — Зачем мне эти веники? Эти дамы? Я тебе сейчас покажу, кто важней всей этой маяты, — Митя чмокнул Михаила в губы и тут же отстранился. Он взялся идти под руку, в ребячливости своей забывая, что он старший. Плевать, если рядом такой серьёзный парень! Особенно, если он согласен быть твоим! — Шалишь, Митя! Если увидит кто? — заволновался шахматист. — Ничего не произойдёт, скажем, что мы братья. Тем более, тебя уже перепутали, — Шостакович безобидно поддел. Огладил чужую ладонь и они стали спускаться. Через десять минут они будут у Миши. На кровати, где можно немного наглеть! Митя предвкушал. — Я согласен. Только пойдём скорей.