Рокировка. Очки

* * * — Как мне нравится у тебя дома! — улыбаясь во все тридцать два восклицал Шостакович, отпивая из кружки то, что по общему мнению могло умерить перенессённый Митей стресс. — Да у меня же пусто почти здесь! — возражал Ботвинник, смотря на собеседника не менее счастливо. На столе угадывалась бутылка белого вина, которая жила у шахматиста за шкафом «для особых случаев». Греть особо не грела, но добавляла раскованности. — Мишик, ты не прав! Твоя кровать объединяет людей! За неё, — Митя подносит кружку к кружке Михаила, сейчас так легко и непринуждённо всё выходит, что ему кажется, будто Ботвинник готов исполнить даже самую нелепую просьбу. — Почему это Мишик?! Неужели ты думаешь, Митя, что много людей проходили через мою кровать? — шахматист хмурится, не понимая, что его больше задело. От первого очень приятно, а от второго наоборот. — Нет же! Ты, да я! В самом деле, мне звать тебя Михаилом Моисеевичем после случая у фортепьяно? — уточнил Митя и наглым образом пересел к Ботвиннику на колени, последний бережно и мягко придержал за талию, чтобы его симпатия не свалилась. — Ты прав. В этой партии я сдаюсь, — выдыхая в приоткрытые губы партнёра, прошептал шахматист. Не давая себя поцеловать, Митя игриво томит и сразу поясняет: — Я хочу в спальне. Михаил позволяет композитору подняться, повернуться, чтобы уйти и обнимает его со спины: — Дальше пойдём паровозиком. Митя соглашается и поднимает палец вверх, будто мысль очень серьёзная и философская, и нужно обязательно её запомнить: — Даже у чу-чух есть особый ритм! Ботвинник, расстёгивающий на ходу композитору рубашку, хихикнул, выпустил его из объятий и позволил лечь на кровать. Склонившись, шахматист увлёк его в новый мокрый и властный поцелуй, во время процесса снимая очки, чтобы не мешались. — У меня давно никого не было. Я очень беспокойный и боязливый человек. Сделай, пожалуйста, первый шаг, — сбивчиво просит Шостакович, накрывая чужой ладонью ту часть брюк, где затаилось его возбуждение. — Какой? — неуверенно сжимая, спрашивает шахматист. Ему не думается ни о чём, кроме собственного неправильного стояка. А теперь ещё и Митиного… — Сначала закрой шторы. Чтобы темнота. Я очень стеснителен. А потом возьми меня, как берут первых красавиц, — было заметно, что композитор впал в мечтательность и желание как-то исполнить мысли, образы, всплывшие благодаря алкогольной дымке. — Ты действительно уверен в этом? — с беспокойством в голосе уточнил Михаил. «не шутит ли Митя?» — Я боюсь боли, но уверен. У меня влечение и возбуждение. Я очень неудовлетворён и несчастен, — Митя почувствовал, как прилила кровь к щекам. Собеседник заметил это и молча склонился, успокаивая нежным неторопливым поцелуем. — Шторы позже. Я сейчас достану вазелин и будет скользко, — Ботвинник ушёл на кухню, раздался звук хлопков дверцами шкафа, послышались шаги и комнату наполнил запах табака. Шахматист нервничал и закурил. — Пожалуйста, Мишик. Сделай мне хорошо, — Шостакович, накоказ отбросивший рубашку пьяно хихикнул и обнял партнёра за шею, губами прикосаясь к шершавой щеке. — Как? — сомнения всё ещё не покидали Ботвинника. Неужели он сможет? — Как создаются симфонии, — попытался задать мотивацию композитор, помогая любовнику избавиться от лишней одежды. Затем он лёг на спину, послушно раздвигая ноги в стороны. Ботвинник отбросил сигарету, открыл баночку с вазелином, выругался и дрожащей рукой прикоснулся ко входу, робко поглаживая. Уговаривает себя, и, протискивается внутрь. Шостакович не скрывает недовольного стона. Михаил замирает, боясь тихого всхлипа. — Продолжай, мне кажется надо немного потерпеть, — поясняет Митя, и терпит сначала один палец, а потом второй. Комкает простыню, силясь не отстраняться. — Я не могу тебя мучать, — Ботвинник сдаётся, разводя и сводя пальцы там, они немного затекли. Вздрагивает. Шостакович просит сделать так ещё. — Ах, пожалуйста! Как-нибудь дотянись туда! Ах… Мишик! — Митя отдаётся новым ощущениям и громче требует, совсем не стесняясь соседей. — Мить? Может быть это? — Михаил вынимает пальцы и приставляет смазанный член. — Ммм, только задень то место, пожалуйста! — Шостакович чувствует, как член партнёра постепенно заполняет его и двигается навстречу. Ботвинник придерживает его за бёдра и медленно набирает темп, боясь что-то сделать не так. Шостакович не может контролировать непрошенные слёзы. Михаил затормаживает, спрашивая, что случилось. Подрагивающими пальцами он смахивает слезинки с Митиного лица. — Это от счастья, — стеснительно улыбаясь, поясняет композитор. Он перехватывает ладонь партнёра, целует пальчики. — Скорее, — добавляет распалившийся Митя, глаза покраснели, но он внимательно наблюдает за эмоциями на лице напротив. В ладонь ластился член, и Шостакович обхватывает его, уверенно лаская себя. Шахматист берёт размашистей и немного меняет угол проникновения. Он оглаживает грудь партнёра, касается сосков, находя новый вид секса более заводящим, чем традиционный. — Ещё несколько тактов, — замысловато оповещает Шостакович и прикрывает глаза. И правда, этого хватает, чтобы кончить. Ботвиннику нужно на три такта больше и он спускает в расслабленое тело партнёра, устало приваливаясь рядом. — Кажется, мы стали очень близки из-за какой-то мыши, — Михаил подвёл итог этого странного, но весьма занятного вечера. — Я ей очень благодарен, Мишик. Но ты всё равно вылови её из моего дома.