Букет гортензий

Через несколько дней гематома начала бледнеть и Хёнджин смог выходить из дома без плотного слоя тонального крема. Эта жидкая, отдающая химозной отдушкой, субстанция ему совершенно не нравилась и поэтому опустошённый меньше, чем на половину тюбик он отправил в мусор с превеликим удовольствием. Хотя можно было и оставить, так — на всякий случай. Но Хёнджин, пропользовавшись тональным кремом меньше недели, уже точно решил, что больше на такое издевательство над собой не подпишется. Во-первых, крем вонял. Не пах приятным цветочным ароматом, как было написано на упаковке, а именно что вонял противной химозиной, от которой постоянно чесался нос. Во-вторых, на коже он превращался в жирное нечто, которое просто растекалось по щеке, и это пятно приходилось постоянно промакивать салфеткой. При этом вид со стороны, понятное дело, оставлял желать лучшего. Хёнджин вообще не очень понимал, за что отдал двести фунтов, включая доставку до дома: за химозный цветочный аромат или за чересчур жидкую консистенцию? Радовало только то, что с тоном он угадал, иначе бы первый же поход в университет стал бы грандиозным провалом. Вообще, Хёнджин не то, чтобы стеснялся синяков, просто пугать неподготовленных сокурсников и преподавателей, которые привыкли видеть в нём ухоженного студента-модника, фонарём на пол-лица не хотелось. «В этом нет никакой эстетики», — сказала мать, обрабатывая его царапину, и Хёнджин полностью с ней был согласен. Лучше немного потерпеть на лице жирный блеск, чем ловить удивлённые или что ещё хуже — сочувственные взгляды, и мечтать провалиться сквозь землю прямо в этот самый момент. В чьей-либо жалости Хёнджин никогда не нуждался и нечего даже было и начинать. Он ведь не маленький, справится. А вот кого действительно стоило бы пожалеть — так это несчастного мистера Хиггенса, который за последние полтора часа уже окончательно сорвал голос, пытаясь заставить Хёнджина изобразить хоть какую-нибудь мало-мальски правдоподобную эмоцию. Это была уже третья репетиция и дело шло со скрипом. Точнее сказать: практически не шло вообще. Нет, Хёнджин вполне понимал и осознавал что от него требуют, старался показывать необходимые эмоции: смеялся, грустил, обаятельно улыбался, но мистеру Хиггенсу всё было не так. Улыбка, по его словам, получалась неестественно натянутой, грусть — картонной, а смех — неискренним. Он даже взгляд раскритиковал: мол, Хёнджин смотрит на Туанси как на пустое место, никакой любви и страсти в его глазах не плещется, ресницы не трепещут и голос от эмоций не дрожит. И поэтому сцену нужно прогонять по-новой. А потом ещё раз и ещё раз, и ещё… До тех пор, пока мистер Хиггенс не увидит то, что он хочет и не отпустит всех горе-актёров по домам. Эта тягомотина с натянутыми улыбками продолжалась уже третий день и единственным человеком, который не получил ни единого замечания по поводу своей актёрской игры, была Туанси. По мнению мистера Хиггенса, она играла легко и непринужденно, могла в один момент перейти от удивления к грусти, а затем обратно, не испытывая при этом никаких затруднений. Но вот Хёнджин так не считал. Познакомившись с ней поближе, он пришёл к выводу, что Туанси живёт в каком-то своём мирке и напрочь отрешена от большого внешнего мира. Вне сцены она не проявляла никаких сильных эмоций, всё вздыхала и драматически молчала, или лежала в кресле, задрав ноги, когда объявляли перерыв и смолила одну сигарету за другой, вставив её в костяной мундштук. Да и сцене она тоже, не сказать, что сильно выкладывалась: свои реплики произносила тихо, постоянно норовила обо что-то облокотиться, чтобы отдохнуть, и что самое главное — не предпринимала никаких попыток помочь Хёнджину начать играть лучше. Ведь все задерживались на репетициях, по большей части, из-за него одного и что с этим делать — он не представлял. Жалость к мистеру Хиггенсу, которому жена подложила такую подлянку, стремительно таяла, словно мороженное под палящими лучами солнца, и Хёнджин боялся, что его шаткому терпению скоро настанет конец и он сорвётся на преподавателе, чего делать ни в коем случае нельзя. О зачёте в таком случае можно будет даже не мечтать и обо всех своих учебных успехах, полученных тяжёлым и упорным трудом, на повторном семестре можно будет забыть. А всё из-за чёртового плавания, которое ему вздумалось прогулять, чтобы налечь на другие, более важные предметы. Хорошо налёг, ничего не скажешь. Утерев пот со лба, Хёнджин выслушал очередное замечание, отбросил сценарий в сторону и буквально взмолился: — Давайте отыграем что-нибудь другое! — До чего-нибудь другого вам, юноша, ещё шагать и шагать, — назидательно ответил мистер Хиггенс, но пролистав несколько страниц в своём блокноте, всё же согласился: — Сцена у ручья, встреча Клементины с Ричардом после ссоры в замке. Хёнджин вздрогнул. Ссору в замке они ещё не отыгрывали, но он внимательно читал пьесу и знал, что это за ссора такая и из-за чего она случилась. Но из равновесия его вывела отнюдь не ссора, а то, что должно было случиться у этого треклятого ручья. По сюжету пьесы разругавшийся в пух и прах со своими родителями Ричард приходит на поляну возле ручья, чтобы встретиться со своей возлюбленной — крестьянкой Клементиной, а потом у них там же случается бурная сцена любви. Вот именно из-за этой глупой и ненужной сцены Хёнджин и начал нервничать. На кой чёрт нужно ставить подобные пьесы в университете? Для чего вообще, чтобы вогнать всех в краску, или что? Ханжой он себя никогда не считал, но отыграть вот такое, да ещё и со всей подобающей страстью, Хёнджин, пожалуй бы, не смог. Потому что Туанси, олицетворяющая прекрасную Клементину, в реальности походила на неё, словно голубь на лебедя, и в Хёнджине, кроме полной апатии, она больше ничего не будила. Как с ней играть всепоглощающую страсть — для него оставалось загадкой, которую он должен был разгадать в ближайшее время, но никаких решений на ум почему-то не шло. И спустя десять минут после двух неудачных прогонов Хёнджин понял, что отыграл бы эту сцену с кем угодно из своих знакомых, да хотя бы даже с Марго, но вот с Туанси… на такое его скромных театральных способностей явно не хватало. Губы у неё были холодные, мягкие и липкие от блеска, отчего поцелуй получался вялым, некрасивым и совсем не страстным. Это облизывание, по-другому не назовёшь, явно отличалось от того, что ожидал увидеть мистер Хиггенс на пару с благодарной публикой, но это был максимум, который Хёнджин мог продемонстрировать. Стоит ли говорить, что увиденное преподавателя не устроило от слова совсем? — Стоп, — мистер Хиггенс хлопнул в ладоши. — Юноша, вы неправильно держите свою партнёршу. Она должна невесомо полулежать у вас на коленях под сенью деревьев, а вы схватили её, словно мешок с картошкой и остановились прямо посреди пути. Кто же так делает? — Я, — огрызнулся Хёнджин и перевёл взгляд на Туанси. Вот её, кажется, устраивало всё: и бездарная игра партнёра, и неловкие поцелуи, и то, что её таскают по сцене туда-сюда, бесцеремонно подпихивая коленом в спину, когда нужно перехватить поудобнее. Единственное, с чем Туанси всё-таки была не согласна, это с принадлежностью Хёнджина к правовому факультету, но изменить сие она была не в силах, а потому — просто смирилась. Ну, или Хёнджину так показалось. — Давайте ещё раз, — велел мистер Хиггенс и хлопнул в ладоши. — И побольше экспрессии, юноша, побольше экспрессии! Девушка, игравшая служанку в предыдущей сцене, печально вздохнула и Хёнджин, снова подхвативший Туанси на руки, с ней молча согласился.

***

Вечером позвонил Роберт. Хёнджин как раз пил третью по счёту чашку кофе, когда тот огорошил его довольно неожиданной просьбой: — Можешь дать свою машину на следующей неделе? Очень нужно. — А зачем? — Я кое с чем накосячил, — сокрушённо признался Робби. — Помоги, а? Мне просто нужно теплицу из службы доставки забрать. Хёнджин вздохнул и отставил недопитый кофе в сторону. И вот что тут поделаешь? Роб ещё несколько месяцев назад начал капать ему на мозги своими рассказами про внезапно свалившееся на его семью наследство в виде дома и цветника в захудалой деревеньке, и это всё только усилилось, когда он узнал, что Хёнджин оказывается знаком с человеком, чьи познания о цветах простираются чуть дальше пестиков и тычинок. Человеком этим, естественно, была Линда и Робби настойчиво требовал у Хёнджина её номер телефона. На вполне закономерный вопрос «зачем», последовал довольно сбивчивый ответ, но основное тот всё равно понял. Матери Роберта отчего-то очень сильно хотелось возродить зачахший цветник, а для этого ей требовался флорист, с чьим поиском вызвался помочь сын и всё в итоге закрутилось в какой-то неясный клубок, разбираться в котором Хёнджин не собирался. Если Робу очень нужен номер Линды, то пусть поспрашивает в университете, в конце-концов, они втроём учатся в одном и том же учебном заведении. Ну, или узнает у Марго — та дотошно хранит все телефонные номера, на которые звонила больше одного раза, поэтому в каком-то из предложенных вариантов Робу точно должно повезти. Но раз уж он сейчас позвонил с рассказом о теплице, номер Линды всё-таки нашёлся. Похвальное рвение, ничего не скажешь. — И на когда тебе нужна машина? — В итоге полюбопытствовал Хёнджин. — Только чур, не в выходные. В трубке ненадолго воцарилось молчание, а потом Роб смущённо рассмеялся: — Вообще-то, именно на выходные. Линда в другие дни не может. «Ну да, она же работает», — отчего-то вспомнилось Хёнджину, а потом сознание услужливо подбросило и другое воспоминание, из метро. Про обмякшее тело в руках и судорожное биение сердца, которое словно норовило выскочить из груди. Интересно, как она сейчас себя чувствует?.. В динамике что-то зашуршало и Хёнджин недовольно встряхнул головой, отбросив в сторону ненужные воспоминания. Как там Линда — не его печаль и нечего об этом задумываться. И вообще, слишком много в последнее время ему попадается девушек, которых нужно таскать на себе. Полный непорядок. — На выходных я не могу, — отрезал Хёнджин. — Сказал же. Пусть Роб со своей распрекрасной цветочной мастерицей ищут кого-нибудь другого, раз уж их что-то не устраивает. А он не собирается под них подстраиваться, тем более, что на этих выходных ему действительно нужна будет машина. И вообще… может ему стоит поехать с ними? Ведь зная манеру езды Роба, доверия к нему в этом плане имеется немного, а Эксплорер Хёнджину ещё нужен. Очень-очень нужен. — Ну ладно, — сдался Робби, — хорошо. — Я что-нибудь придумаю и перезвоню тебе, идёт? — Идёт, — Хёнджин потянулся за остывшим кофе и добавил: — Только не перетрудитесь там, садоводы-любители. Долгие размышления никогда не приводят к чему-нибудь хорошему. Ответом ему послужил весёлый смех Роберта.