Букет гортензий

За три дня до премьеры Хёнджин слёг в постель. Его организм словно решил воздать ему по заслугам, с лихвой компенсируя всё то, что Хёнджин, не слишком обременённый мыслями о нормальном образе жизни, вытворял с собой на протяжении долгого времени, и устроил встречу с жуткой слабостью, лихорадкой и сумбурной кашей из мыслей в голове… Он просто лежал пластом, не чувствуя ничего, кроме объёмного и всепоглощающего бессилия, которое, по ощущениям, безжалостно выкручивало ему кости. Сил не было даже на то, чтобы пошевелить хотя бы одним мизинцем, а уж о том, чтобы подняться с кровати и начать собираться в университет — и говорить не стоило. Возле кровати захлёбывался звуком будильник, но выключить его было некому: мать из дома всегда уходила очень рано, так что Хёнджин находился там один. Он, в принципе, всегда был один; не считая детства, конечно. И никогда это не ставало для него такой проблемой, как сейчас, когда банально не получалось самостоятельно добраться до туалета. Хёнджин не мог повернуться на бок, не мог поднять руку, не мог открыть рот и закричать, не мог даже заплакать от бессилия — всё это больше не было ему подвластно. Он мог только гонять мысли в голове, но и те не слишком уж сильно его слушались. Беспомощное тело попеременно бросало то в жар, то в холод. Хёнджин дрожал и истекал пóтом по три раза на минуту так, что простыня под ним напрочь вымокла и сбилась в ком. Сверху на грудь давило ставшее неподъёмным одеяло и Хёнджин чувствовал, что ещё немного, совсем чуть-чуть, и оно просто расплющит его по кровати. Он умрёт под ним, если ничего не предпринять. Это была единственная связная мысль, которую ему удалось осмыслить, но и только. Двинуть рукой или ногой он так и не смог. Чуть позже перестал орать будильник, но легче от этого не стало. Наоборот: Хёнджина затопило жаркой волной ужаса от того, что он оказался в тишине и давление на грудь усилилось ещё больше. Хёнджин сделал судорожный вдох, закашлялся и отключился, провалившись в милосердную темноту. На этот раз в ней не было ни машин, ни пальм, ни салфеток — только чёрная беспросветная мгла, в которой наконец-то можно было пошевелиться. В следующий раз он проснулся в пахнущей дезинфектором машине парамедиков. От сгиба локтя тянулась вверх тонкая трубка капельницы, рядом с кушеткой сидела мать в своём привычном глазу чёрном манто. В руках она держала какие-то очередные бумаги, попутно делая в них заметки карандашом, рядом стояла сумка, а возле неё сидел медбрат в тёмно-синей форме. Увидев, что Хёнджин открыл глаза, он улыбнулся ему и подкрутил колёсико на капельнице. — Мам, — Хёнджин с трудом разлепил сухие губы и поразился тому, как непривычно-скрипуче прозвучал его голос. — Что тут… Госпожа Хван оторвалась от документов и медленно повернула голову. С идеальной причёской и макияжем, безукоризненной осанкой и своей манерой держаться в обществе она всегда напоминала Хёнджину королеву, ни больше ни меньше. Даже сейчас, в этом небольшом пространстве, она выгодно отличалась на фоне своего непутёвого сына, замотанного медбрата и той клюющей носом девушки в углу с медицинским чемоданчиком на коленях. Хёнджин поначалу её даже не заметил, приняв яркий зелёный жилет, в который она была одета, за внутреннюю обивку машины. — Всё хорошо, отдыхай. — Мать улыбнулась уголком губ и дотронулась до его руки, невесомо погладив ладонь. Хёнджин посмотрел в её покрасневшие глаза — то единственное, что выбивалось из привычного облика, и сглотнул колючий ком, терзающий горло. — Скоро уже приедем в госпиталь. Хёнджину отчаянно захотелось взять маму за ладонь и сказать: «Прости, я не хотел волновать тебя!», но его слабая, едва поднявшаяся рука упала обратно на кушетку, так и не дотянувшись, а из горла вырвался очередной сип. Он снова облажался. В который уже раз.

***

В госпитале, после того, как выкачали из него целый литр крови на все возможные анализы, Хёнджина определили в одноместную палату. Туда же привезли штатив с очередной капельницей и большой передвижной стол со множеством медицинских приблуд. Хёнджин из всего этого смог опознать только тонометр. Чуть позже, когда мать отправилась на поиски больничного кафетерия, к нему заглянула высокая и неулыбчивая брюнетка — дежурный доктор. Просмотрев медицинскую карту, прикреплённую к изножью кровати, она нахмурила брови и вытащила из кармана врачебного халата небольшой планшет. Хёнджин весь внутренне подобрался. — Мистер Хван, — голос у неё, на удивление, оказался мягкий и мелодичный, — как вы сейчас себя чувствуете? — Лучше, чем было. — Хёнджин откашлялся, прочищая горло. — Намного. Доктор удовлетворённо хмыкнула. — У вас нервное истощение, отягчённое гриппом, — она сунула ему под нос планшет с выведенными на экран результатами анализов. — Вы перенесли всю острую фазу на ногах и не долечились до конца. Из-за этого началось серьёзное осложнение. Хёнджин облегчённо выдохнул. А ведь и правда, после того ночного приключения с пробитым колесом он долго неважно себя чувствовал и даже пил противовирусный сироп. Правда, смешанный с крепким кофе, но это уже не столь важно. А ещё он заходил к заболевшей Линде, был у Робби, который шмыгал носом ещё задолго до поездки… В голове стремительным калейдоскопом развернулись воспоминания о том, как плохо ему было в последнее время; значит, поэтому так дико болела голова и скакало настроение — Хёнджин просто подцепил вирусняк. — Вредные привычки имеются? — Щёлкнув ручкой, доктор приготовилась делать пометки в медицинской карте. — Какие препараты принимаете сейчас? Хёнджин прикусил губу. — Алкоголь. А препараты… Кажется, это какая-то производная витамина А. У меня никталопия, я принимаю его курсами. Доктор оторвалась от карты и с неожиданно сильным неодобрением посмотрела него. Ничего хорошего её взгляд не сулил. — Прокапаем вас от токсинов недельку. Витамины придётся отменить, я назначу антибиотики и общеукрепляющее, а потом попозже разберёмся с вашим истощением. — Недельку? — От неожиданности Хёнджин даже приподнялся на кровати, игнорируя занывшие от этого мышцы. — Но у меня нет никакой недельки, я уже завтра должен быть в университете. Доктор молча прикрепила карту обратно в изножье, спрятала ручку и планшет в карманы халата, недвусмысленно давая понять, что разговор окончен. Да и по её недовольно поджатым губам тоже было ясно, что слова Хёнджина явно не произвели на неё никакого впечатления. — Вы не понимаете! — Он повысил голос, чувствуя как в ослабевшей груди стремительно нарастает напряжение. — У меня чёртов спектакль на носу и я — главная, мать его так, звезда там! Вы не можете просто взять и закрыть меня здесь на целую неделю после того, как я навкалывался там, как на каторге! Ясно вам? Не можете! Напряжение, сковывавшее грудь, фонтаном хлынуло в горло и Хёнджин почувствовал, что он задыхается от рыданий. Рот искривился в болезненной судороге, по щекам потекли горячие слёзы и закапали вниз на больничную пижаму. Внутри ширилась боль. Хёнджину было так больно, что перед глазами заплясали цветные круги, заставив его крепко зажмуриться и начать хватать воздух ртом. Почему именно он? Что не так с его грёбаной жизнью, почему на него одного валятся все эти чёртовы проблемы, которые он должен решать днём и ночью, не имея даже права спокойно поболеть на больничном, как нормальные люди? За что это всё?! Вцепившись в поручни кровати, Хёнджин открыл глаза и попытался сделать нормальный вдох, чтобы успокоиться, но ничего не вышло. Его по-прежнему сотрясало в беспричинных рыданиях и, кажется, остановиться сам он уже не мог. Хлопнула дверь, в палату быстрым шагом зашёл медбрат. Оценив ситуацию, он вышел и уже через мгновение вернулся обратно, держа в руках небольшой шприц. Неприветливая доктор посторонилась, пропуская его к кровати. Всё, что произошло потом, после короткого колючего укола в шею, Хёнджин запомнил уже не так хорошо. Кажется, эти двое о чём-то говорили. Но ему уже было не до этого: почувствовав, что горло больше не душат рыдания и тело наконец-то расслабилось, Хёнджин просто закрыл глаза и выключился.

***

Вопреки всем предписаниям и заверениям, выписали его уже на следующий день, но с кучей ограничений. Нельзя было садиться за руль, употреблять чай, кофе и любые другие тонизирующие напитки, пить какие-то иные таблетки, кроме тех, которые предписали и самое главное — Хёнджину категорически запретили любые физические и моральные нагрузки. Спустившись в холл госпиталя, он остановился возле стеклянных дверей, чтобы не пропустить машину Роба, и осмотрел выданный ему контейнер с таблетками: антибиотики, что-то для сердца, успокоительное сразу двух видов, абсорбенты, антидепрессанты, от аллергии… С таким набором лекарств его на никакие физические нагрузки и так не хватит: достаточно было пары капельниц, чтобы понять, каково это — когда тебя накачивают всякой дрянью, полностью блокирующей не только чувства и эмоции, но восприятие себя в пространстве. Все эти полтора дня Хёнджин пролежал в кровати, тупо пялясь в потолок и чувствуя полную неспособность к тому, чтобы просто подняться. Это было сродни тому чувству, когда он вчера проснулся у себя дома и не смог встать с кровати, но одновременно с этим — отличалось от него; организм будто понимал, что это искусственная, насильно навязанная ему слабость, но сопротивляться ей не мог. Хёнджин не отрицал того, что после всех врачебных манипуляций ему стало намного лучше, но продолжать барахтаться в этой беспомощной мути и дальше он не собирался, поэтому — никаких больше таблеток. Пусть стоят на столе для спокойствия матери, но он к ним прикасаться не станет. Роб подъехал спустя несколько минут после этого. Сегодня он был подозрительно молчаливым и сосредоточенным, но зато не лез в душу с расспросами и Хёнджин был этому рад. Неудобных разговоров ему уже с лихвой хватило — с матерью. Сначала пришлось объяснять ей, что именно произошло с её сыном и как он дошёл такого, а потом навалилось всё остальное, в том числе и давнее отсутствие Марго. Хёнджин до последнего не хотел касаться этой темы, но, в конце-концов, мать всё равно бы узнала об их разрыве. Не в госпитале, так на этом благотворительном приёме, для которого ему теперь срочно нужно искать спутницу. Какой-то особенной реакции на эту новость госпожа Хван не высказала. Хёнджин списал это на усталость и нервы, и решил, что успокаиваться ещё рано: скоро ему выкатят список требований и критериев, и заставят искать подходящую для бала девушку. В том, что он свихнётся в процессе поиска, Хёнджин даже не сомневался. — Туанси интересовалась твоим состоянием, — негромкий голос Робби нарушил тишину. — Дословно это звучало конечно не так, но смысл ты понял. Кажется, она была на грани истерики, но старалась этого не показывать. Хёнджин невесело хмыкнул. Когда он проснулся после той вырубившей его дряни, на улице уже занимался рассвет и до этого момента телефон в руки он, понятное дело, не брал. Мать благоразумно прихватила его из дома, и отдала перед своим уходом — ей пора было приводить себя в порядок и ехать в отель, а Хёнджин должен был оставаться под врачебным присмотром до самого вечера. Бегло пролистав около сотни сообщений лично от Туанси, сотканных из угроз и обзывательств, и множества пропущенных звонков от неё же, и ещё немного — от других людей, он решил, что отвечать на всё это себе дороже. Отбив Туанси короткое «Форс-мажор. Перезвоню», Хёнджин выключил телефон и устало откинулся на подушки, мысленно прикидывая, скольких людей Туанси подняла на уши. Получается, что одного только Робби, которому его состояние в общем-то до лампочки. И это, кто бы там что не подумал, — отлично. — Я поговорю с ней потом, — ответил Хёнджин и прикрыл веки. После всех этих лекарств он до сих пор не чувствовал нужной ясности в сознании.

***

Вечер премьеры, как это ни странно, начался вполне спокойно. Массовка расставляла в коридорах последовательно пронумерованные декорации, швея отпаривала последние костюмы, и в целом никакой сумасшедшей беготни, как это бывало на репетициях, не наблюдалось. Хёнджин, уже переодетый в свой костюм и длинный плащ с алым подкладом, вышел на сцену, пока Туанси докуривала в гримёрке чёрт его знает какую по счёту сигарету, и ещё раз огляделся. Выбранный ректоратом зал поражал не только своими размерами, но и убранством: огромное помещение, украшенное по потолку лепниной, освещалось тремя хрустальными люстрами в человеческий рост, пол был устлан мягким серым ковролином, а в зрительских секторах стояли массивные, обитые бархатом, стулья с резными ручками. Здесь буквально всё кричало о роскоши. Хёнджину хорошо был знаком этот язык вычурного богатства, но разговаривать на нём ему не особенно нравилось; а сейчас он и вовсе чувствовал себя немного не на том месте. Может волновался, а может, и это более вероятно, — устал от возлагаемой на него ответственности. За последние сорок минут мистер Хиггенс уже раз десять повторил, как важно показать сегодня весь шик и блеск драматического кружка перед ректоратом, иначе не видать им финансирования или чего-то в подобном духе, а Хёнджина так и подмывало спросить, в какую же сумму обходится содержание этого недоразумения. Наверняка большая часть студентов в месяц тратит больше, чем ректорат отстёгивает раз в год на костюмы и прочее. Но, в конечном итоге, Хёнджин решил не ссориться с мистером Хиггенсом. В принципе, он пока что ни с кем вообще не хотел ссориться. Хёнджин не исключал того, что через час, два, день или месяц ему снова захочется сцепиться с кем-нибудь в словесной перепалке, но точно не сейчас. Когда Туанси наконец выпорхнула на сцену в своём лёгком платьице и начала распевку, Хёнджин наоборот спустился с неё в зал и уселся на ближайший из стульев: ходить в полном костюме было тяжело. От шляпы с длинным пером воняло пылью, а впивающийся в плечи плащ, по ощущениям весил не меньше десяти фунтов, и Хёнджину, постоянно поправляющему жёсткие наплечники и массивную застёжку под горлом, на полном серьёзе казалось, что за подкладом скрываются куски арматуры. Таскать это всё на себе после предыдущих двух «весёлых» дней казалось чем-то из ряда вон выходящим, но он, сцепив зубы, терпел. Он доиграет этот чёртов спектакль, даже если будет подыхать и какой-то там костюм ему точно уж не станет помехой. Ближе к пяти вечера мистер Хиггенс согнал их всех за кулисы, дал последние наставления и, убедившись, что все и всё в норме, дал отмашку команде второкурсников, которые на этот вечер исполняли роль технического персонала. Портьеры поползли в стороны. После первого отыгранного акта, где у него было не особенно много выходов и реплик, Хёнджин сбежал в коридор. Все прошедшие сорок минут он мучился от неясного жара, из-за которого горели щёки и шея, и пот стекал вниз противным ручейком, заставляя реквизитную рубашку с рюшами приклеиваться к спине. Сначала Хёнджин даже подумал, что у него поднялась температура, но потом, когда он прислонился лбом к холодному оконному стеклу и почувствовал облегчение, понял, что во всём этом скорее всего виноваты нервы. Холод, идущий от оконных щелей, здорово помогал их утихомирить, поэтому Хёнджин, наплевав на все запреты, залез на подоконник вместе с ногами и удобно устроился в углу. Благо, что размеры университетских подоконников легко позволяли это сделать. Второй акт, более насыщенный событиями и выходами, он открывал уже в гораздо более спокойном состоянии. Жар больше не беспокоил, даже несмотря на то, что Хёнджину приходилось чуть ли не каждых десять минут быстро менять костюм за костюмом, чтобы отыграть сцены на разных декорациях. Швея конечно постаралась на славу: мистер Хиггенс отдал ей парочку старых костюмов, ещё с прошлых спектаклей, и она смогла сотворить из них настоящую красоту, причём в разных цветах. Правда, весила вся эта красота прилично, но то уже были издержки, о которых сидящий в зале зритель даже не догадается. В половине седьмого спектакль закончился. Вместо портьер техперсонал решил опустить занавес, и пока тот медленно полз вниз под спокойную музыку, Хёнджин продолжал стоять на коленях, повернувшись к зрителям боком. Это была последняя, финальная сцена, в которой его помрачённый рассудком герой прощался со зрителями у могилы своей возлюбленной. В оригинальной повести он тоже должен был умереть — от тоски, если верить тексту, но Хёнджин, бегло просмотревший повесть ещё в самом начале репетиций, был уверен, что тот просто наложил на себя руки от безысходности ситуации. Но в спектакле, по решению мистера Хиггенса, граф Ричард остался жить. Видимо, таким образом он хотел показать всю глубину и драматичность последней сцены, но вот Хёнджин, принимающий в ней самое непосредственное участие, ничего такого, кроме усталости и онемевших от твёрдой сцены коленей, не почувствовал. Когда занавес наконец опустился, он поднялся на ноги и хотел уже было улизнуть переодеваться, но не успел: оказавшаяся рядом Туанси схватила его за руку и потащила на сцену через боковой выход. Вместе с остальными актёрами они должны были сделать несколько снимков для университетской газеты и об этом Хёнджина почему-то никто заранее не предупредил. Туанси выпихнула его на сцену и замерла рядом, явно наслаждаясь аплодисментами из зала, пока он отрешённым взглядом рассматривал плывущие по воздуху цветы — из-за яркого света, бьющего прямо в глаза, самих дарителей со сцены было не видно. Когда один из букетов ткнулся ему в руки, Хёнджин чуть было не отшатнулся в сторону, но вовремя себя одёрнул. Это была Джейн; нарядная и улыбающаяся, она протянула ему пышный букет каких-то ярко-розовых цветов и развернулась обратно в сторону зала, пропуская следующего человека, который пробирался к Туанси. И дёрнуло же Робби тогда в клубе рассказать ей о предстоящем спектакле. Сам-то он придти не смог, зато Джейн тут как тут со своим веником. Повертев букет в руках, Хёнджин не придумал ничего лучше, чем пихнуть его Туанси. Пусть себе радуется, а он, пожалуй, уже пойдёт. Протолкавшись обратно в боковому выходу, Хёнджин шмыгнул в гримёрку и, быстро переодевшись, направился оттуда в вестибюль. Хотя спектакль уже и закончился, людей в корпусе было прилично и к выходу пришлось чуть ли не проталкиваться, задействуя локти. Хёнджин расценил это как остаточное зло: всё уже закончилось, всё позади, нужно только пробраться к выходу на свежий воздух и он будет… …свободным. Ну, или хотя бы попытается. Фигура Джейн бросилась в глаза сразу же, едва только за Хёнджином хлопнула дверь. Она стояла возле подножия лестницы и наверняка поджидала его с каким-нибудь очередным идиотским предложением, на которое он обязательно ответил бы отказом, не будь Хёнджин в эту минуту занят другим делом. Он ловил Линду. То, что это падает именно она, так нелепо взмахнув руками, он понял уже потом, когда схватил её за талию и удержал от планирования носом вперёд. Со спины, да ещё и в каком-то странном платье, её сложно было узнать и поэтому Хёнджин даже не думал, что срывается на помощь именно Линде. Впрочем, даже если и знал, что это она, всё равно бы помог; разбивать колени о гранитную плитку наверняка очень больно. Но то, что она пришла на премьеру, Хёнджина удивило. И самую малость - отчего-то порадовало. — А ты так и норовишь куда-нибудь свалиться, — заметил он, убирая руку с талии Линды. — Где тебя ловить в третий раз? О предыдущих двух Хёнджин решил не напоминать, но Линда широту его души не оценила. Вряд ли она вообще планировала что-либо отвечать, но потом, оглядев Хёнджина с ног до головы встревоженным взглядом, всё же решилась на короткое «Спасибо». И отодвинулась; совсем немного, но всё же отодвинулась. И Хёнджин не мог её за это винить: то, как он сегодня выглядел, никакому описанию не подлежало, краше в гроб кладут, а он в таком виде заявился играть спектакль перед половиной университета. — Я думал, ты придёшь на репетицию, — сказал он, чтобы заполнить возникшую неловкую паузу. — Мистер Хиггенс из-за этого здорово расстроился. «На самом деле — это был я». — Но вы отлично справились, — Линда улыбнулась самым краешком губ. — А мне там нечего было делать, к тому же я болела. За её спиной Джейн сделала шаг вперёд и перешла к лестнице чуть поближе, заставив Хёнджина едва слышно недовольно вздохнуть. Он бросил на неё короткий взгляд и решил ответить Линде согласием: — Ну ладно. В измученном мозгу бешено завертелись шестерёнки, придумывая план, как бы ненавязчиво отвязаться от одногруппницы, но ничего адекватного в голову не пришло. Оставалось разве что только прикинуться дурачком и делать вид, будто он в упор ничего не замечает. А Джейн опять пошевелилась. Вытащив из сумочки мобильный, она что-то там пощёлкала и спрятала его обратно, снова превратившись в недвижимую статую. Складывалось такое ощущение, будто бы она решила дождаться Хёнджина во что бы не стало. И с этим нужно было что-то делать. — Красивое у тебя платье, — мимоходом отметил Хёнджин, думая над тем, как бы побыстрее заманить Линду, как прикрытие, в машину и уехать уже, наконец. Тяжело всё-таки быть популярным, ей богу — очень тяжело. — Наверняка не такое красивое, как у твоей воздыхательницы, — ехидно ответила Линда. Похоже, она заметила какие взгляды он кидал ей за спину и сложила два плюс два. Похвально, конечно, но сейчас Хёнджин предпочёл бы обойтись без этого. — Какая проницательность, — сухо заметил он. — Я могу подвезти тебя до дома? По правде сказать, предложить это стоило сразу же: тут и предлог хороший, чтобы скрыться от Джейн, и на улице зима, как никак, а Линда щеголяет в одном только не особенно тёплом платье. И это при том, что ещё совсем недавно она сидела дома с соплями по колено. О том, что ему самому надлежит сейчас сидеть дома и глотать таблетки, а не прохлаждаться по улице и водить машину, Хёнджин предпочёл не задумываться. Да и вряд ли та врач всерьёз полагала, что он будет добуквенно выполнять все её рекомендации: у Хёнджина же буквально на лбу написано, что он отнюдь не пай-мальчик и никогда таким не будет. Линда развела руками: — Спасибо за предложение, но я там больше не живу. Съехала в общежитие, так что до университета мне теперь всего пять минут идти. Это стало сродни удару под дых. Хёнджин настолько не ожидал, что что-то может пойти не по его сложившемуся плану, что все эти неприкрытые эмоции, вероятно, отобразились у него лице. Бросив ещё один, теперь уже нервный взгляд, Линде за спину, он сделал последнюю попытку: — Тогда, быть может, я провожу тебя до общежития? И она, к счастью, оказалась успешной.

***

До общежития они добрались минут за пять, сохраняя при этом полное молчание, хотя Хёнджин видел, что Линду так и подмывает спросить, что это была за девушка и отчего он решил её проигнорировать. Стоит отдать Джейн должное: когда Хёнджин прошёл мимо неё и только вежливо улыбнулся на прощание, она и бровью не повела. Тоже улыбнулась, поправила свою короткую серебристую шубку в тон платью, и развернулась в сторону парковки, а на Линду даже смотреть не стала — вряд ли она приняла её за соперницу, скорее уж за досадливую помеху. Линду же грыз интерес. Но, когда она решила нарушить молчание, уже возле самых дверей общежития, вопрос оказался совсем не про Джейн. — А где Марго? Хёнджин удивлённо посмотрел на неё. Он ожидал какого угодно вопроса, но только не о Марго, которую Линда, как ему до этого казалось, на дух не переносила. Что же это такое: банальная вежливость или прощупывание почвы? — Она уехала, — глухо ответил он, потянувшись к дверной ручке. И не соврал же, Марго действительно уехала. Другой вопрос: «Куда?», но об этом его уже не спрашивали. — Надолго? Хёнджин молча распахнул дверь, но Линда не тронулась с места. Она застыла у порога, неловко обхватив плечи руками, и ждала ответа, не сводя с него взгляда. Хёнджину стало неуютно; складывалось такое ощущение, будто она хотела всмотреться в самое его нутро и выпытать, что там скрывает. Не самое приятное чувство. — Надолго, — наконец ответил он и сделал приглашающий жест рукой: — Проходи уже внутрь, ты вся замёрзла. До этого дня Хёнджину ещё не приходилось бывать в каких-либо общежитиях; обо всех местных ужасах он только слышал, но, поднимаясь вслед за Линдой по лестнице, выводы он уже сделать успел. Нет особой разницы в том, где ты учишься: в обычном среднестатистическом университете или заведении с пятивековой историей и апломбом, общежития там и там будут одинаковы в своей убогости. И ничего с этим не поделаешь. Когда Линда дошла, наконец, до своей двери, вставила в замок ключ и открыла его, Хёнджин остановился. Замер чуть поодаль, засунув руки в карманы пальто, и задумался: вероятно, следовало как-то вежливо попрощаться и уйти, но вот только как это сделать? Линда оказалась сообразительнее: — Спасибо, что проводил, Сэм. Сказала и застыла на пороге, не предпринимая никаких попыток войти внутрь. И чего она, спрашивается, ждёт? Впрочем, чем бы это не было, Хёнджина оно не касается; единственное, что он сейчас может… — Выкинь из головы это тупое имя, терпеть его не могу. … это, наконец, нормально представиться. — Меня зовут Хёнджин. Обращайся ко мне так.