Букет гортензий

Уже наученный горьким опытом, Хёнджин ожидал очередной пощёчины или чего-то в подобном роде, но Линда смогла его удивить. Она просто прервала поцелуй, больно прикусив Хёнджину нижнюю губу, и чуть ли не отпрыгнула от него в сторону с жалобным: — Как ты можешь так поступать?.. У тебя же Марго! Взгляд при этом у Линды был такой, словно бы он не поцеловал её (очень умело, между прочим), а грязно домогался, покушаясь на честь и достоинство, и только само провидение смогло спасти её. Встряхнув головой, Хёнджин отогнал от себя подобные художественные мысли: надо же, спектакль уже неделю как отгремел, а некоторые фразы Ричарда нет-нет, а всё равно всплывают в голове. Совершенно не к месту, конечно, но что поделать. — У меня её уже давно нет, мы расстались. — Спокойно ответил Хёнджин, немного запоздало удивившись тому, что та блондиночка, прошлая соседка Линды, не поделилась с ней такой пикантной сплетней. Имя соседки он, естественно, снова забыл. — Ещё вопросы будут? Или мы вместо упрёков и обвинений сразу перейдём к делу? Это было бы идеальным вариантом. Просто отличным даже, но к сожалению, — подобный исход событий, при котором Линда просто закрывала бы свой рот и молча слушала, был маловероятен. Что она, собственно, и подтвердила уже спустя несколько секунд. — Ещё вопросы? — Линда повысила голос и, отбросив в сторону образ святой невинности, гневно сверкнула глазами: — Серьёзно?! Да чёрта с два мне вообще от тебя что-то нужно, придурок, ты мне уже поперёк горла стоишь! Ага, ну да, конечно. Так поперёк, что аж за три мили видно. — Да уж кто бы говорил, — отпарировал Хёнджин, начиная потихоньку закипать. — Ты реально думала, что если будешь смотреть на меня таким вот взглядом побитой собаки, никто ни о чём не догадается? Да любому дураку ясно, что ты ко мне чувствуешь. Я тебе вообще огромное одолжение сделал! Это снова был удар ниже пояса. Не стоит говорить второй раз всего за пять минут разговора такие обидные вещи, если не хочешь морально уничтожить своего собеседника: Хёнджин прекрасно знал об этом, но всё случилось раньше, чем он смог осознать последствия. Линда теперь пошлёт его куда подальше и будет права, но Хёнджин всё равно не отступит. Чёртов благотворительный бал. Это ещё хуже, чем три спектакля разом взятых! Но Линда почему-то Хёнджина никуда не послала. Всхлипнув вместо этого, она просто расплакалась и начала остервенело вытирать сбегающие на подбородок слезинки, зажав букет подмышкой. Плакать и выставлять себя в подобном свете перед Хёнджином, ей явно не нравилось, но предательские слёзы всё бежали и бежали, и Линда, продолжая их вытирать, вконец измяла свой букет. Цветам была крышка, нервам Хёнджина — тоже, потому что слёзы, неважно женские они или детские, он не переносил. От них начинала болеть голова и возникало какое-то иррациональное чувство вины, хотя виноватым при этом Хёнджин себя не считал. А уж если его хотели этими слезами разжалобить или надавить на совесть, то делал он всегда с точностью до наоборот: нарочно добивал свою жертву и никаких угрызений вышеупомянутой совести не испытывал. — Ты ужасный человек, — сквозь слёзы проговорила Линда, шмыгнув при этом носом. — И мне не нужны одолжения от такого, как ты. Запихни их себе куда поглубже и вали отсюда. С первым утверждением Хёнджин вполне себе был согласен, но вот со вторым согласиться уже не мог. Его рот искривила кривая ухмылка; мало сейчас Линде точно не покажется, но она сама виновата. — Ты не первая и даже не вторая, кто мне об этом говорит. Не в такой грубой форме, конечно, но да ладно, сделаю тебе скидку на прямолинейность. И прекращай уже тут сырость разводить — я сказал правду и ничего, кроме неё. — Да хоть двадцать вторая, мне как-то всё равно. — Линда выпростала из куртки длинный рукав свитера и без зазрения совести утёрла им лицо. А Хёнджин, наблюдая за этим, отчего-то вспомнил, что в бардачке Эксплорера завалялась закрытая упаковка белоснежных платочков, купленная им ещё на Лазурном берегу. Вот умора будет, если он после того, как довёл Линду до слёз, ещё отправится в машину за платочками. Мол: я козёл, конечно, но на — утешься. Да уж… Как бы после такого она не затолкала ему эти салфетки в глотку. А то ведь может, фурия такая. — Марго правильно сделала, что бросила тебя. Хёнджин аж дёрнулся. То, что при каждом удобном и неудобном случае Линда начинала вспоминать его бывшую девушку, бесило до зубовного скрежета. Далась ей эта Марго! Они ведь сейчас беседуют совсем не о ней. — А кто ты такая, чтобы судить наши с ней отношения? — Спросил Хёнджин, делая шаг вперёд. Линда стояла довольно далеко от него, явно сохраняя дистанцию, и он хотел её сократить, потому что эта нелепость тоже бесила его. Но Линда, только увидев это, отшатнулась ещё дальше. Того и гляди, что сбежит скоро на Северный полюс такими темпами. — В том-то и дело, что я тебе никто, — с кривоватой пародией на улыбку ответила она. — Так зачем ты тогда каждый раз ищешь со мной встречи? Приходишь, отпускаешь ехидные комментарии, угрожаешь… Для чего это всё? Хёнджин нахмурился. Линда уже не в первый раз спрашивала его об этом, но так же, как и тогда, ему нечего было отвечать. Не говорить же в самом деле, что он просто таков по своей природе? Любому внимательному человеку это и так будет ясно, а если Линда спустя столько времени не поняла характер Хёнджина, то его ли в этом вина? Они оба — такие, какие есть; никто с этим даже спорить не будет, но как говорится, — миром правит сильнейший. Поэтому, если Хёнджину чего-то хочется, он просто берёт и делает это, наплевав на все условности. Иногда мягко, исподволь, иногда — идя по головам, круша всё на своём пути; бывает и такое, что сделать это у него вообще не получается и тогда Хёнджин здорово отхватывает от судьбы. Но даже если и так: с ним лучше приятельствовать или дружить, нежели враждовать. Почему Линда до сих пор не поняла этого? — Может ответишь уже, наконец? — Не выдержала она. — Я устала, у меня ещё куча дел и я хочу спать. Плакать Линда перестала и теперь стояла, скрестив руки, в упор глядя на Хёнджина: — Не все родились сынками богатеньких родителей, которые могут позволить себе не работать и страдать всякой дуростью. От удивления он едва не поперхнулся. — Ты что, завидуешь мне? Вот это поворот, конечно. Но, как бы то ни было: что Линда вообще может понимать в его жизни? Она не знает его. Не знает, что в большинстве случаев, Хёнджин не допускает пустого расшвыривания деньгами, потому что в курсе, как трудно их приумножить; не знает, через что ему пришлось пройти, чтобы прижиться и стать «своим» в чужом Лондоне, где мать сразу же по приезде сунула его в сплошь аристократическую молодёжь и велела налаживать знакомства. Пришлый кореец, грубоватый, замкнутый и не слишком-то понимающий местный менталитет, был никому тут не нужен, а кругленький счёт в банке только всё портил. Линда не знает и о том, как трудно ему дался развод родителей, который случился как раз из-за денег. Она не подозревает, что жизнь Марго едва не оборвалась из-за его, Хёнджина, единственного дорогого подарка. Не знает, что до переезда в Англию, он хотел всерьёз заняться танцами, ведь у него это неплохо получалось, но из-за всё тех же денег ему пришлось об этом забыть и начать помогать матери. Линде совсем невдомёк, что деньги не принесли Хёнджину никакой радости. Они только окончательно испортили его и без того хреновый характер, опутали своими цепями и заставили привыкнуть к себе. Это совсем не то, чему стоит завидовать. Хотя о безбедной жизни, конечно, в этом мире мечтают почти все, не одна только Линда, с которой у Хёнджина отношения не сложились тоже из-за денег. И ещё немного — из-за его глупости. Но она, наверное, считает иначе. — Мне твои миллионы до лампочки, — сквозь зубы процедила Линда, перейдя во взбешённый режим. — На вопрос лучше отвечай. Настроение, как уже Хёнджин успел узнать, у неё менялось стремительно, словно капризная лондонская погода: вот всё хорошо, светит солнышко и Линда смущённо улыбается ему, пряча свой заинтересованный взгляд, а через десять минут на небе появляется туча, приползшая откуда-нибудь с севера, начинает греметь молния и идти проливной дождь, и Линда со своими репликами от них не остаёт. Ругается, пытается ехидничать, лезет на рожон. Через полчаса тучу унесёт дальше и этот замкнутый круг начнётся по-новой, но Хёнджин уже прекрасно знает чем её приструнить. — А мне нечего отвечать, — он пожал плечами и поправил непослушную прядку, которая лезла в лицо. — С работой так уж получилось, а со всем остальным — мне это было выгодно. И даже сейчас, — Хёнджин развёл руки в стороны, — я извлекаю из этого выгоду. Но попрошу заметить: тебе тоже перепадают плюшки. В мире так бывает, знаешь ли, люди используют друг друга в своих корыстных целях. Уж кому, как не ему знать об этом. Лицо Линды исказилось, но всего на мгновение. Секунду спустя она уже взяла себя в руки и удивительно спокойным голосом ответила: — Спасибо за ответ. Теперь-то мне всё ясно; странно, что я не додумалась до этого сама. Туча миновала. Чувствуя невероятное облегчение, Хёнджин усмехнулся уголком губ и, ещё раз посмотрев на вконец измятый букет Линды, предложил: — Поговорим о деле?.. И следующие пятнадцать минут она самым внимательным образом слушала его предложение.

***

Тем же вечером мать Хёнджина устроила ему настоящий семейный вечер, какого в их доме давно уже не бывало. Приготовив кимбап и самгёпсаль, она открыла к ним красное вино для себя и вишнёвый сок для Хёнджина, и, расставив это всё на столике в гостиной, включила для атмосферы Нетфликс. Было уже довольно поздно, особенно для того, чтобы так плотно есть, но так уж вышло, что они оба явились домой уже ближе к десяти вечера. Обычно госпожа Хван так не изощрялась — она в принципе давно уже перестала готовить дома, особенно корейскую кухню, предпочитая заказывать доставку со сбалансированным европейским меню, — но в этот раз она превзошла саму себя: ароматно было до одури. И для Хёнджина, который наблюдал из кресла за этими приготовлениями, и не понимал по какому поводу мать решила встать к плите так поздно, эти два несложных блюда были в тысячу раз вкуснее любого, самого дорогого пропаренного лосося из фешенебельного ресторана. Они напоминали ему о родине и детстве — о том времени, когда для него всё было просто и понятно, когда не нужно было извращать самого себя и выворачиваться наизнанку, чтобы разрешить бесконечный поток проблем и забот, потому что рядом всегда были те, кто делал это за него. Хёнджин любил это время и хотел бы возвращаться к нему почаще, но просить замотанную работой мать готовить почаще было бы уже верхом эгоизма. — Я нашёл себе спутницу на твой благотворительный бал, — сказал он, положив голову матери на плечо, когда они закончили есть. На экране мельтешили актёры какого-то сериала, в гостиной царил приятный полумрак, и Хёнджин, пересевший из кресла на диван, чувствовал себя невероятно умиротворённым. — Это просто замечательно. — Госпожа Хван чмокнула сына в макушку и поинтересовалась: — Ты сказал ей про дресс-код? А про поведение? Она точно справится? — Конечно справится, — сонно улыбнулся Хёнджин, вдыхая тонкий аромат вербены, масло которой мать зачастую использовала вместо духов. — Мы тебя не подведём. Он давно уже перестал на неё обижаться по поводу учреждения фонда и всего прочего, и сейчас ему хотелось поговорить ещё; просто так, о всякой ерунде, не обсуждая никаких рабочих вопросов, но после сытного ужина и длинного сложного дня Хёнджина разморило так, что он готов был уснуть прямо на диване. Вести разговор в таком состоянии у него точно не получилось бы. Следующим вечером они поехали выбирать Хёнджину приличествующий балу костюм, потому что он не пожелал, чтобы консультанты приехали прямо на дом, как иногда это бывало. За время жизни в Лондоне у него накопился целый шкаф подобного добра, которое он с той или иной переодичностью даже умудрялся носить, но в этот раз матери захотелось увидеть на нём нечто совершенно иное, не такое, как всегда. Но что именно — она затруднялась сказать, а Хёнджину просто захотелось развеяться и прокатиться по вечерним улицам. Что он точно знал, так это куда они поедут — в Хэрродс, поэтому молча направил Эксплорер в сторону Кенсингтона, надеясь лишь на то, что к вечеру все праздные туристы уже разбредутся по отелям: толкаться в толпе жаждущих прикоснуться к английской роскоши ему совсем не хотелось. Отчасти Хёнджин оказался прав. На наземной парковке нашлись свободные места, поэтому не пришлось давать лишний круг до подземной, и в целом — внутри универмага было довольно свободно, но лишь на тех этажах, где были представлены товары класса люкс. Туристы так никуда и не делись. В этот момент жаловаться на своё финансовое состояние Хёнджину совсем не хотелось. Полтора часа спустя он уже мирно попивал запрещённый ему кофе, сидя в Эксплорере на парковке, пока мать отправилась забирать заказанные к своему платью аксессуары. Вообще, этим должна была заняться ассистентка, но глупо было бы не сделать это лично, раз уж они всё равно здесь оказались. Что касается Хёнджина, то его костюм уже лежал, упакованный в фирменный чехол, в багажнике. Безукоризненно вышколенная девушка-консультант подобрала ему кипенно-белый наряд, состоящий из пиджака (большего похожего на жилет) с золотыми пуговицами, прямых брюк и рубашки цвета слоновой кости. Это действительно кардинально отличалось от всех прошлых тёмных образов Хёнджина, смотрелось ярко и претенциозно, и очень понравилось матери, собственно из-за чего он на подобное и согласился: белый в список его любимых цветов никогда не входил. Но сам костюм, отдельно от цвета, ему пришёлся по душе. Смяв стаканчик из-под кофе, Хёнджин сунул его в маленькую корзинку за своим сиденьем, которая исполняла роль мусорного ведра в Эксплорере, и, вытащив мобильный, отбил Линде сообщение: утром она прислала на выбор несколько имеющихся цветов платьев и спросила, какой именно ей стоит выбрать. Хёнджин, которому в целом на её платье было плевать с высокой колокольни, — лишь бы пришла только, а остальное ерунда, — понятия не имел, что ей посоветовать. Но теперь — у него имелось хоть какое-то представление об их цветовом сочетании. Мягко щёлкнула пассажирская дверь; мать уселась на сиденье и, окинув Хёнджина внимательным взглядом, достала из сумки небольшой бархатный футляр. — Я купила тебе запонки, а для твоей подруги парную брошь. Надеюсь, она подойдёт к её к платью, которого я, кстати, так и не увидела. У тебя случайно нет фото? Хёнджин завёл мотор и тонко усмехнулся, выруливая к главному выезду. Всё, что у него есть — это испорченные нервы и стойкое желание бросить всё к чертям, и улететь обратно в Корею. Где уж тут думать о каком-то там платье, которое его вообще не интересует. — Нет, — ответил он, — фото нет, но можешь не сомневаться: оно точно будет выше всяких похвал.

Конец третьей части