Букет гортензий

Недоброе утро ввинтилось в висок со всей возможной беспощадностью. Хёнджин простонал сквозь зубы и перевернулся на другой бок, по пути поджав занывшую ногу, но засыпать по-новой мозг отказался. Пришлось разлеплять заплывшие веки. На первый взгляд, ничего в гостиной с ночи не поменялось: всё та же надоевшая до отвращения обстановка, демонстрирующий распахнутые дверцы бар, неопущенные жалюзи на окнах, сквозь которые сочилась серо-молочная хмарь, ведь ночью было не до их опускания… Но потом, когда туман в мозгу более-менее испарился, Хёнджин понял, что лежит на полу, укрытый до подбородка пледом с дивана. Рядом, то тут, то там, валялись разнокалиберные стеклянные осколки и он понял, что его всё-таки разбудило — удушливый спиртовой запах, перемешанный с какими-то травами. То ещё амбре. Аккуратно выпростав из-под пледа руки, Хёнджин попробовал принять вертикальное положение, но почти сразу же с этой идеей распрощался: желудок мгновенно сделал кульбит и сдержать накатившую тошноту удалось в самый последний момент. Не хватало ещё наблевать на материн дорогущий ковёр; полное позорище будет. Перекатившись на живот, Хёнджин сцепил зубы и по-пластунски попробовал ползти в сторону ванной комнаты. Из-за разбитого стекла задача эта обещала быть не из лёгких, но тут, на счастье, в прихожей раздались лёгкие шаги и уже в следующее мгновение в гостиной появилась мать. Хёнджин увидел только кусок тёмных пижамных штанов и пушистые тапочки, поднимать голову выше он благоразумно не стал. — Проснулся наконец-то? И что это такое? — Температурой её голоса вполне можно было заморозить насмерть и Хёнджину захотелось трусливо спрятаться за диваном, как бывало в детстве, когда он спасался от бабушкиного гнева за проступки. Проблема была только в том, что до дивана сейчас, в этом состоянии, он доползти никак не смог бы. — Так получилось, — прохрипел Хёнджин и тут же закашлялся: во рту словно пустыня образовалась, до того сухо там было. И ещё губы потрескались до кровавых трещин. Вместо следующего ответа его грубо подхватили под мышки так, что голова запрокинулась назад, ударившись затылком о верхние позвонки. Там что-то хрустнуло и голова мгновенно тоненько заныла болью. — У тебя три минуты, чтобы встать и дойти до кухни, — раздался над ухом злой голос матери, пока Хёнджин, зажмурившись, пытался утихомирить ноющую голову. После этого руки исчезли и его туловище снова оказалось на полу, больно об него стукнувшись. То, что госпожа Хван этим утром явно пребывала не в духе, стало яснее ясного.

***

На ковёр он всё же наблевал. А ещё в прихожей на блестящий, начищенный паркет и в ванной, но уже в раковину. К тому моменту из Хёнджина выходила одна только желчь отвратительно ярко-жёлтого цвета, и от этого судорожно сжималось что-то в животе, словно стремясь как можно больше вытолкнуть её из организма. Тело забила крупная дрожь. С трудом открыв дверцу душевой кабины, Хёнджин влез внутрь прямо в одежде — святые небеса, это всё ещё был тот самый белый костюм — и до отказа повернул хромированную ручку, подающую горячую воду. Сверху на голову хлынули упругие струи чистого кипятка, но Хёнджин не сразу начал ощущать его. Только когда противная дрожь наконец утихла, он вернул ручку на середину и, опустившись на ребристое дно кабины, свернулся там калачиком. Он давно весь насквозь промок, вода напитала одежду и та повисла тяжёлым грузом на теле, вода затекала в уши, в глаза и нос, но Хёнджин даже не шелохнулся. Он всё так же лежал, плотно зажмурив глаза, а в мозгу постепенно восстанавливалась картинка прошлого вечера. Не самая, надо сказать, утешительная. Его опозорили перед гостями. Его избили. Ему травмировали ногу. Его пытались раскрутить на жалость и утешительный подарок в виде поцелуя (как вообще Линда до этого сумела додуматься?). Его довели до ручки. И он напился, чтобы заглушить эту боль. Теперь Хёнджин смутно припоминал, зачем расколотил все бутылки, стоящие в домашнем баре. Зачем напился до такого состояния, при котором он вообще себя не ощущал и не контролировал. И вот хоть убей — он не помнил, что произошло после того, как с бутылки с абсентом была скручена крышка. И это пугало, ведь могло произойти всё, что угодно. Вода постепенно начала становиться всё холоднее, и Хёнджин с трудом и неохотой принял вертикальное положение. А потом снова от души проблевался прямо на дно душевой кабины. Кажется, в этот раз абсент тоже вышел ему боком. А ведь Майкл предупреждал об этом…

***

На кухню Хёнджин вполз, хромая, закутанный в два махровых полотенца, и с тюрбаном на голове. Мать до сих пор сидела там за столом, хотя прошло уже гораздо больше трёх минут, пролистывала что-то на айпаде и, когда Хёнджин тяжело рухнул на стул, даже не подняла от него глаз. Зато спросила: — Вызывать доктора на дом или поедешь в госпиталь? Хёнджин опёрся локтями о столешницу и низко опустил между ними голову, сцепив на затылке руки в замок. В таком положении шея болела не так сильно. — На дом, — всё так же хрипло попросил он. — Мне нужна капельница и… антисептическая повязка, я думаю… — А ещё клининг, — безжалостным тоном закончила за него мать. — И все эти удовольствия ты оплатишь за свой счёт. Хёнджин молча кивнул — каждое сказанное сейчас им слово было на вес золота. Он всё оплатит, разумеется…пусть только ему станет немного полегче. — А после того, как тебя поставят на ноги, ты отсюда уберёшься. Эта фраза прозвучала как гром посреди ясного неба, и от неожиданности Хёнджин даже поднял голову, чуть не скривившись от боли. — В смысле? — Тихо уточнил он, внутреннее подобравшись. — В прямом, — мать дёрнула плечом, оторвавшись от планшета. — Как только ты придёшь в себя, то сразу же соберёшь чемодан и отправишься к отцу в Сеул. И чтобы в ближайшую неделю тут духу твоего не было, ясно? Пока Ангус не исправит всё то, что ты вчера наворотил со своей придурковатой подружкой, я видеть тебя не желаю. — Я же не специально!.. А Ангус — это… Пембертон?.. — Шестерёнки в мозгу двигались с таким скрипом, что Хёнджин даже не сразу осознал всего масштаба проблем, обрисованных матерью. — Что он будет исправлять? — Ваши поступки, за которые я отдала кругленькую сумму этим утром. И я бы удержала её с твоего счёта, но тогда там не останется и ржавого пятипенсовика, а тебе ещё платить за клининг и доктора. Так что удачи. — Мать изящно поднялась из-за стола и взяла в руки айпад с лежащим рядом телефоном. — А у меня ещё полно дел, требующих моего внимания. Она вышла из кухни, а Хёнджина, дотащившегося до раковины, снова вывернуло наизнанку. Стабильность, чтоб её.

***

Рейс был назначен на семь утра следующего дня. Памятуя о том, что теперь он на голодном пайке, словно какой-то провинившийся сопляк, Хёнджин купил билет в скромный эконом-класс, да ещё и место получил в проходе. По все параметрам выходило, что полёт обещал быть «весёлым». В последний раз Хёнджин летал ещё в прошлом году, когда матери приспичило купить отель на Лазурном берегу и подарить его ему. С её стороны было довольно жестоко заставлять его лететь из Лондона в Ниццу, зная о его нелюбви к авиатранспорту, но то было всего два с небольшим часа. А сейчас Хёнджину предстояло провести в воздухе двенадцать с половиной часов. И это повезло, что рейс без пересадок. Всё бы ничего, он не в первый раз летал к отцу и готов был ради этого перетерпеть свои дрожащие от страха колени, но не в таком же, блин, состоянии, как сейчас! В зал ожидания Бритиш Эйрвэйс Хёнджин буквально въехал на своём чемодане: тот бодро катился на маленьких колёсиках, подталкиваемый телом Хёнджина, который навалился им на ручку. То ещё зрелище, но других вариантов передвижения не было. После того, как Линда всандалила ему в ногу каблук, началась лёгкая хромота. Повреждённая часть посинела, опухла, всё время ныла и дёргала, там образовалась ранка, из которой постоянно сочилась сукровица, и доктор, приехавший вчера на дом, категорически запретил Хёнджину полноценно вставать на эту ногу. Минимум неделю, а то и больше, и прописал постоянные перевязки, обезбол и мази. А после двух детокс-капельниц до кучи запретил ещё чай, кофе, алкоголь, никотин, жирное, солёное, сладкое, острое, мучное, маринованное и консервированное. Разрешив употреблять в пищу одни только пропаренные крупы и лёгкие бульоны, доктор с милой улыбкой пообещал следующую такого рода встречу уже в реанимации и отбыл восвояси, а Хёнджин после этого уснул почти на десять часов, обессиленный последними событиями. Приснилась ему почему-то Марго. Первый, кстати, раз за долгое-долгое время. Вспомнилось, что той тоже обещали реанимацию и вечный рай, но она всё ещё была вполне себе живой. Пробуждение после такого сна получилось такое себе. И вот теперь Хёнджин плёлся по залу ожидания голодный, холодный, злой, и ещё, кажется, больной. Не только на голову, потому что додумался связаться с Линдой, а ещё и физически: нос свербел с самого утра. Предстоящая встреча с отцом не радовала вообще, особенно после того, как Хёнджин осторожно подслушал телефонный разговор матери под её кабинетом. По всему выходило так, что фото- и видео-материалы «разгульного поведения сына одного из членов правления фонда и его подруги» попали во все СМИ, которые были в особняке в тот вечер. Некоторые из них сами вышли на службу безопасности отеля и предложили полное удаление материалов за определённую сумму, некоторые сразу кинулись печатать всё на первых полосах, предвкушая повышенное внимание к этому событию, а кто-то вообще слил всю информацию третьим изданиям — низкопробным жёлтым газеткам и сайтам со сплетнями. Ситуация складывалась не просто ужасно, а очень и очень ужасно: она пробила своей фатальностью самое дно и грозилась испортить не только все побочные проекты матери, но и насолить её главному детищу — отелю. После такого впору было ложиться в гробик и закрываться крышкой, потому что Хёнджину и так была крышка, уж простите за каламбур, но вместо этого его просто выставили из дома на недельку-другую. Он даже не стал пробовать извиняться, — матери всё равно было не до этого, да и что бы те извинения решили — просто молча собрал чемодан и так же молча уехал в аэропорт на такси. Никто его не вышел провожать, никто не сказал пару напутственных слов в дорогу, как это бывало обычно. Даже ассистентка, примчавшаяся к ним домой одновременно с доктором, избегала смотреть Хёнджину в глаза. Такого унижения и пренебрежения он ещё в своей жизни не чувствовал. А уж что в этот момент ощущала госпожа Хван — и вовсе не поддавалось воображению.

***

В переполненном аэропорту Инчхона Хёнджина встретила двоюродная тётя по отцовской линии. Сначала он её не заметил и даже подумал, что отец не получил от него сообщения с точным временем прилёта. Потом — что тот настолько зол, что предоставил своему сыну поучительную возможность самому добираться из аэропорта до дома через весь Инчхон и половину Сеула в вечерний час пик. И только потом, уже прохромав приличное количество шагов, Хёнджин заприметил смутно знакомого человека с табличкой в руках. На ней было написано его имя. Ещё спустя полминуты он всё же вспомнил, кто это и даже немного удивился: с тётушкой Чанми Хёнджин за всю свою жизнь не то, чтобы сильно общался; в основном из-за каких-то неясных ему семейных разногласий, которые вбили в голову ещё в детстве. А уж после того, как эмигрировал — подавно. Но причина такой внезапной встречи нашлась быстро: поохав и поохав на тем, как он быстро вырос, тётушка Чанми покровительственно отобрала у Хёнджина его чемодан и, бодро покатив тот к выходу, параллельно начала рассказывать о том, что уже полгода работает у отца личной помощницей по дому и выполняет его мелкие поручения. Впору было бы ещё раз удивиться: ведь как так, столько лет не общались из-за каких-то обид, а теперь совместная работа, но у Хёнджина уже просто не было на это сил. Он и так еле плёлся, едва поспевая за не в меру активной тётушкой, и всё, чего ему хотелось после тяжёлого перелёта, сводилось к мягкой чистой постели, но никак не к разговорам. А тётушка всё трещала и трещала, пересказывая ему все последние сеульские сплетни, в том числе и про отца, который оказался слишком занятым, чтобы встретить давно не наведывавшегося к нему сына. В какой момент Хёнджину даже показалось, что он перестал понимать корейский: трескотня тётушки слилась в один сплошной шум и мозг прекратил её различать. — Чего хромаешь-то? — Они как раз только загрузились в чёрный седан неизвестной Хёнджину марки, когда Чанми решила поинтересоваться замученным видом своего племянника. — Ногу подвернул, — выдавил из себя слабую улыбку Хёнджин, и едва только завёлся двигатель, он мгновенно выключился, прислонившись к прохладному оконному стеклу. И следующие три часа тётушке Чанми пришлось ехать в полном молчании. В Каннам, а точнее в элитный жилой комплекс Каннам Хиллс, куда господин Хван переехал сразу после эмиграции сына, они въехали уже когда потемнело. Всё ещё сонный, Хёнджин первым вылез из машины и осмотрелся. На резных столбах зажглись фонари, освещая район, задул прохладный ветерок и с собой он принёс едва различимый шум реки Хан, протекающей чуть дальше пределов комплекса. Ничего, в целом, за время после его последнего посещения не изменилось: всё те же аккуратные зелёные газоны, всё та же вышколенная охрана на въезде, величественная высотка, яркое здание трёхуровневого бассейна с тренажёрным залом, магазины и свой маленький рынок, уже закрытый на ночь. Суммарно Хёнджин прожил здесь от силы два месяца, если считать все до единой поездки, но именно в этом месте он раньше чувствовал себя как дома. Всё было ясно и понятно, и не нужно было выворачивать себя наизнанку, чтобы прижиться. А сейчас Хёнджин чувствовал себя никак и прибытию домой совсем не радовался. Внутри шевельнулась неуместная злость на мать. Хёнджин недовольно встряхнул головой, отгоняя её, отобрал у тётушки Чанми свой чемодан и покатил его ко входу в дом: лучше чем-нибудь себя занять, иначе саморефлексия сожрёт его с потрохами.

***

Отец явился в первом часу ночи. Чанми давно уже легла спать, попытавшись впихнуть перед этим в Хёнджина ттокпокки в остром соусе, а он сам сидел дремал, скрючившись в неудобном кресле, стоящем посреди полупустой гостевой комнаты. Когда щёлкнул дверной замок, Хёнджин слез с этого мебельного монстра и, растянув затёкшую спину, выглянул в прихожую. Отец там как раз снимал с себя верхнюю одежду. — Если мне что-то и нравится в Англии, так это то, что они там не упахиваются до потери пульса, — хрипло заметил Хёнджин и похромал его обнимать. Уже потом, когда с приветственными обнимашками было покончено, отец повёл Хёнджина к себе в кабинет. Зажёг там настольный свет, налил себе немного соджу и сел в кресло, держа гранёный стакан на вытянутой руке. Хёнджин примостился напротив; соджу ему, естественно, не предложили. — Выглядишь неважно, — наконец заметил отец, сделав первый глоток. — Когда Лиён мне звонила, она не сказала, что всё настолько плохо. — Тебе звонила мама? — Удивлённо округлил глаза Хёнджин. — А на мои звонки она не отвечает… — Это было ещё несколько дней назад, — задумчиво ответил отец, рассматривая свой стакан в луче настольного света. — Когда она нашла тебя ночью без сознания лежащего в куче перебитого стекла. — Я просто был пьян! — Между полной отключкой и пьянством всё же есть разница, — мягко заметил отец. — И у тебя было именно первое. Лиён очень испугалась, позвонила мне в слезах и чтобы успокоить её, пришлось приложить немало сил. Потом я узнал, что поспособствовало твоей разнузданной пьянке, и вот ты здесь. Не хочешь со мной поделиться чем-нибудь? Хёнджин стыдливо отвёл глаза в сторону. Поделиться может и есть чем, только как потом после этого отцу в глаза смотреть? Это же полный стыд и позор. Нет, он такого точно не сможет рассказать. Лучше пойти спать и не мучить себя ещё сильнее. — Мне нечего тебе сказать, — Хёнджин низко опустил голову, отчего его слова прозвучали глухо. — Я бы хотел уйти в свою комнату, если ты не против. Отец протяжно вздохнул. Отставил свой стакан в сторону и, откинувшись на на спинку кресла, уточнил: — Ты в этом уверен? Хёнджин молча кивнул. На том разговор по душам и закончился.

***

На следующее утро тётушка Чанми собрала целую корзину разной еды и потянула активно сопротивляющегося Хёнджина из апартаментов в парк Ханган, чтобы, как она сама выразилась «напитать его солнечным светом, а то больно уж хилый». Солнца в этот день и впрямь было достаточно: оно било в глаза сквозь лобовое стекло, отчего пришлось опустить козырёк и прищурить глаза. У тётушки же в бардачке нашлись солнцезащитные очки. — А как же это так вышло, что тебя отпустили из университета прямо в разгар учебного года? — Спросила она, когда седан заторможенно потащился вниз по улице. Хёнджин с тоской подумал о своей машине: мать даже грозилась выставить её на продажу, но потом вроде передумала. Однако особой уверенности Хёнджину это решение не придало. — Доктор мне выписал больничный на неделю, — кисло ответил он, наблюдая в окно за пролетающими мимо машинами. — Так что можете не переживать за мою учёбу. Сильно грубо Хёнджин, конечно, старался не разговаривать. Всё же это была родственница, к тому же работающая на отца, и тот ей дал полный карт-бланш на то, что можно делать с его сыном. А тётушка Чанми приняла это всё как прямое руководство к действию и начала активно капать Хёнджину на мозг. За те десять минут, которые они ехали к парку, она умудрилась задать наверное с десяток вопросов. Доведённый уже до ручки Хёнджин через силу цедил сквозь зубы бессмысленные ответы, хотя больше всего в этот момент ему хотелось просто выйти из машины и потащиться обратно в апартаменты. Впрочем, это, наверное, можно было устроить. Раз уж отец не предупредил Чанми, а она сама слепа настолько, что не видит очевидных вещей, то что ж, можно задержаться ещё на минутку и провести для неё небольшой ликбез: Хёнджин, если что, еле ходит, постоянно хромая на эту клятую ногу, которая даже не думает заживать; он плохо спит, потому что ему снится одна и та же картинка, где его позорят перед огромным залом, полным людей; он почти ничего не ест и уже даже не пьёт; его выкинула из дома собственная мать, якобы «чтобы не мешался, пока разгребают проблемы», но факт остаётся фактом. И после всего этого Хёнджин ещё должен развлекать сплетнями и прогулками какую-то там помощницу по дому, будь она хоть трижды родственницей? С какой, спрашивается, стати? Если уж всем плевать на то, что ему плохо, то он вполне имеет право поступить с ними так же. Когда седан въехал на парковку и занял место в самом её конце, тётушка Чанми, оставив возле ног Хёнджина корзину с пледом, отправилась к паркомату. Проводив взглядом её плотную фигуру, облачённую в пуховик и уверенно ступающую на устойчивых каблуках, он на мгновение испытал нечто отдалённо похожее на укол совести. А потом, оглянувшись за спину, увидел калитку забора, за которой находилась остановка. И автобус, уже подъезжающий к ней. Новая идея возникла в одно мгновение. Сцепив зубы, Хёнджин ещё раз посмотрел на копающуюся в сумке тётушку и припустил, как мог, к остановке. Ногу прострелило такой дёргающей болью, что на глазах выступили слёзы, но темп сбавлять не стал, чтобы успеть. Господи Боже, дай сил ему пережить эту неделю.