Букет гортензий

Потом ему за это, конечно, влетело. Тётушка Чанми от души нажаловалась о произошедшем отцу, а тот очень сдержанно и строго напомнил Хёнджину о недопустимости такого поведения со старшими. Было ли ему стыдно? Немного. Жалел ли он об этом? Ни капли. Ненужную опеку Чанми после этого как ветром сдуло: она здоровалась с Хёнджином утром и желала доброй ночи перед сном, и на контакт больше идти не пыталась. Чему он был несказанно рад. Оставшееся до отъезда время Хёнджин, с точки зрения себя самого ещё несколько месяцев назад, провёл необычайно скучно. Спал до обеда, смотрел однотипные дорамы, пил чашку кофе — одну в день, и заказывал себе доставку с европейской едой. Следовать совету доктора и есть одни пропаренные кашки он, естественно, не собирался, но и от острой домашней еды его тоже начало воротить. А уж когда тётушка Чанми решила пополнить запасы кимчи, настругав новой, и Хёнджина, так некстати открывшего холодильник, едва не вывернуло от её запаха — он понял, что возможно, в своём рационе стоит что-нибудь поменять. В целом, на изменения просилась просилась вся его бестолковая жизнь целиком, но Хёнджин решил, что начинать нужно с малого. Поэтому к нему исправно два раза в день катались курьеры, привозя с собой яйца пашот, омлет или тосты с красной рыбой, которые он впихивал в себя чуть ли не силой. По вечерам, уже ближе к ночи, отец звал его к себе в кабинет и делился там своими рабочими делами. То была этакая незамысловатая и ненавязчивая подготовка к будущему, призванная напомнить, кто такой Хёнджин и от чего он в этой жизни зависит. Отцу эти манипуляции удавались хуже, чем матери, но на Хёнджина ни те, ни другие уже не действовали — надоело что-либо доказывать, да и сил сейчас на это никаких не было. Настолько, что он даже не стал никому рассказывать о своём приезде в Сеул. В ином, более лучшем состоянии, Хёнджин обязательно бы нашёл кому позвонить и куда пойти — на Каннаме подходящих мест имелось предостаточно, но сейчас он предпочёл стать затворником в своей полупустой спальне. Отец никак её не облагородил, да и тётушка Чанми тоже почему-то сплоховала, но у этой комнаты всё же имелось одно неоспоримое преимущество: с этого угла тридцать пятого этажа вид на реку Хан открывался просто шикарный. Особенно в темноте, когда мосты на ней начинались подсвечиваться мягким жёлтым светом. Хёнджин мог залипнуть на это зрелище на целых полчаса, пока перебинтовывал свою многострадальную ногу, умостив ту на подоконник. Хромать, кстати, он перестал дней через пять после приезда. Рана, которую исправно пичкали мазями и растворами, немного подзатянулась и болевые ощущения притупились, поэтому, если не нужно было никуда бежать или спешить, Хёнджин мог передвигаться как и раньше — нормально. А к шикарному виду бонусом ещё шло и то, что в вечернем сумраке, перемежающемся с освещением от мостов, хорошо размышлялось. Хёнджин от души попользовался этой возможностью, обмозговав сцену на балу «от» и «до». Он не думал отдельно о Линде, нет. Его больше интересовали определённые ситуации и Линда там шла в связке с ними. Было в этом какое-то особое, извращённое удовольствие — залезть в воображаемый мозг к чужому человеку, и со своей точки зрения провести там анализ, додумав причины при уже имеющихся следствиях. Хёнджин, раз за разом вспоминая всю эту лабуду, бесился, конечно, страшно, но лишний час за день, кажущийся в апартаментах просто бесконечным, потратить куда-то всё равно было нужно. А тут такая возможность под рукой… Как пройти мимо? Вот Хёнджин и думал. И по всему получалось так, что Линда ему просто мелочно отомстила. Бог знает, что там у неё варилось в черепном котелке с момента их знакомства, но варево явно было из разряда ядовитых. В действиях Линды не было ни изящества, ни лукавства, ни какой-либо продуманности — она действовала спонтанно, как взбредёт в голову, отталкиваясь от поведения окружающих её людей. То бишь, Хёнджина, который в тот вечер со своей дружелюбной ролью справиться всё же не смог. Вся эта спонтанность схлынула с Линды буквально сразу же, как она поняла, что, наверное, палка уже малость перегнута. Совсем так чуть-чуть, на административный штраф и разбирательство в участке — ну ерунда же, правда? И ей явно стоило бы поблагодарить Хёнджина за то, что он униженно поехал домой лакать абсент и ловить зелёных чертей, а не в полицию. Но Линду вместо этого переклинило в другую сторону: она сначала плакала, потом умоляла её поцеловать, потом снова плакала, а когда Хёнджин полез в бардачок за салфетками, она выбежала на улицу прямо в одних колготках, зажав в руках туфли. Никаких извинений после такого он, конечно, не дождался. Хотя хотелось бы. Хёнджин-то извинился перед ней, памятуя о том ядовитом котелке, и взамен хотел получить то же самое. Потому что все названные Линдой причины для так называемой «мести», с его точки зрения никуда не годились: часто ходил к ней в цветочный салон и нервировал? А где-то написано, что это запрещено? Нет? Ну и какие тогда могут быть вопросы; и вообще, не умеешь работать с людьми — не суйся в это болото, потому что по головке за обиды тебя всё равно никто не погладит, а болото, рано или поздно, засосёт таки в трясину. Высмеял за тон помады? Ну так это и неудивительно, две тысячи седьмой давно уже канул в Лету и готические разукрашки вместе с ним. Унёс целый вазон с гортензиями, пока Линда потрясённо хлопала глазами? Ну так он за них заплатил. Чуть раньше, но не суть дело. Что там ещё… Приехал домой и заставил мириться с Робби? Это может и повод, но отнюдь не таких масштабов, чтобы рукоприкладствовать. Не в первый, кстати, раз. В общем, как не покрути, ситуация получалась такая себе. Хёнджин может и вёл себя как мудак, но того, что он в итоге получил — всё равно не заслуживал. На том его размышления закончились. Особого толку Хёнджин от них всё равно не почувствовал: ему по-прежнему было капец как хреново, морально тащило и выворачивало в разные стороны так, что моментами казалось — никакого спасения на его бедную голову уже не упадёт. От подобных мыслей становилось ещё хуже. Звонок матери застал Хёнджина в ванной. Он как раз решил умыться перед сном впервые за несколько прошедших дней, когда телефон, оставленный на краю раковины, начал требовательно вибрировать, немало этим удивив. В течении этой недели Хёнджин не раз набирал её сам, но всё время либо натыкался на голосовую почту, либо на сброс звонка, так что, в конце-концов, оставил свои бесплодные попытки. И вплёл свои семейные проблемы в вечерние размышления тоже. Времени им уделялось, конечно, не столько, сколько Линде, но всё же. С одной стороны — мать можно было понять, Хёнджин здорово её подвёл, тут и говорить нечего, но вот эта резкая холодность и бездушие, с которым его сплавили к отцу, Хёнджина неприятно удивила. Настолько, что он, в конце-концов, подумал и кое-что понял: а всё ли ему известно о собственной матери? Возможно, что нет. — Да, слушаю. — Голос эхом отскочил от глянцевых стен ванной комнаты. — Хённи, — в динамике послышался голос матери, родной и знакомый. Самую малость уставший, но вполне себе дружелюбный. — Когда планируешь возвращаться, родной? Между строк явственно прозвучало: я всё решила. Исправила, что ты тогда натворил. Хёнджин отложил гель для умывания в сторону, взял телефон в нормальное положение, чтобы тот не выскальзывал, и взглянул на себя в зеркало. Там отразились длинное лицо со впавшими скулами, неряшливо торчащие волосы, которые в последний раз расчёсывали, дай бог, если вчера, потускневшая кожа, несвежая одежда… Такого «себя» Хёнджин не видел уже очень-очень давно, если такое вообще когда-то было. Сколько бы он раньше не пил на разных кутежах, сколько бы не ругался с Марго и прочими — он всегда выглядел на отлично, чтобы никого не опозорить из семьи. Из кожи вон лез, но всегда подгонял себя к идеалу. Это была константа, не меняющаяся годами, а теперь… Оказалось, что идеал подобен глиняному идолу, который так легко разбить на мелкие черепки и понять — всё в этой жизни относительно. — Уже скоро. — Хёнджин растянул обветренные губы в подобии улыбки, глядя на себя в зеркало, и нажал на отбой. Действительно, пора возвращаться. И если не к себе прошлому, то хотя бы в университет.

***

Пропущенная учёба навалилась на него со всей своей беспощадной мощью. Сначала пришлось выслушать от куратора, который предоставленной справке нисколько не поверил и начитал Хёнджину нотаций на полгода вперёд, потом пойти в деканат и получить там свой график отработок, а уж после этого — как вишенка на шоколадном торте — закопаться в учёбу по самые уши. С одной стороны, Хёнджину это было даже на руку: никаких тебе посторонних мыслей и отвлечений, одни только сухие законы и предписания, которые надо понять и запомнить. А с другой — после такой загруженной недели Хёнджин, под вечер воскресенья, уже едва стоял на ногах. Хотелось просто лечь и отключиться, но на рабочем столе лежал очередной недочитанный учебник, да и время было совершенно детское — всего-то семь вечера. Хёнджин устало распластался на мягком ворсистом ковре и потянулся к телефону. Почистить его, что-ли? Потому что за время его пребывания в Сеуле там накопилось немало смс и звонков, на которые Хёнджин отвечать не хотел. В адресатах значились и Робби (ну с ним-то за прошедшую неделю уже пересеклись на общей паре), и Джейн (с ней тоже; она испугалась даже подходить, увидев заготовленную для неё гримасу), и Майкл, а помимо этого — ещё куратор, секретарь деканата, прошлогодний знакомый с факультатива с просьбой помочь, директор охранного агентства, домашний доктор с требовательной просьбой явиться к нему на приём и с десяток рекламных текстов. Было чем заняться перед тем, как нырнуть обратно в учёбу, но тут взгляд Хёнджина зацепился за новое входящее. Пришло десять минут назад (видимо в тот момент, когда он отходил в ванную) с номера, лаконично подписанным одной буквой «Л». 19:10 Прости меня. Хёнджин фыркнул и отбросил телефон в сторону, потянувшись за учебником. Перед ним всё-таки извинились, только вот… не поздновато ли?