Букет гортензий

Кончик сигареты тлел в зыбком летнем мареве, а та дрожала в уставшей руке, но Хёнджин упрямо продолжал курить, сидя на корточках на заднем дворе отцовского отеля. Стоящая рядом Кристабель смолила уже третью по счёту сигарету, а он всё никак не мог расправиться с одной единственной. Дым не хотел попадать в лёгкие и всё время норовил забиться в горле, вызывая этим приступы кашля, который сотрясал всё тело, но Хёнджин всё равно продолжал упрямо курить дальше. Раз уж пить ему больше нельзя, он будет истязать себя вот таким способом — глотая сизый дым с отчётливым вишнёвым ароматом. Выбрать именно такой ему посоветовала Кристабель и она же показала ему, как сделать первую затяжку, когда Хёнджин уже больше не мог справляться со всем в одиночку. «Сигарета — это твой личный безмолвный слушатель, который никогда тебя не осудит», — сказала она тогда и Хёнджин безаговорочно поверил этим словам. Дым и впрямь здорово прочищал накопившиеся мысли, даря при этом некоторую ясность, по большей части из-за того, что пока организм пытался отхаркать эту гадость — думать ни о чём, кроме этого не хотелось. Поэтому Хёнджин взял себе за правило устраивать перекур три раза в день. Компанию ему неизменно составляла Кристабель, пока остальные работники кухни испуганно сторонились его, прекрасно зная о том, чей это сын. Лишних проблем себе за не то нечаянно сказанное слово никто не хотел. Одной только Кристабель было глубоко параллельно на статус Хёнджина, так что последние две недели — почти с самого его приезда — на перекуры они начали ходить вместе. А познакомились — на кухне ресторана, который расположился на минус первом этаже одного из отцовских отелей в Сеуле. Кристабель Лопес, которая была эмигранткой из Испании и уже четыре года трудилась там су-шефом, в начале января стукнуло пятьдесят три, но больше сорока ей вряд ли мог кто-то дать. Лицо с подвижной мимикой, шикарные густые волосы, всегда уложенные на кухне в сетку, стройная подтянутая фигура… Хёнджин долго отказывался ей верить, пока Кристабель, смеясь, не ткнула ему под нос свой паспорт. С ней было легко и просто. Гораздо проще, чем с отцом, который до сих пор не мог понять, с чего вдруг Хёнджин решил провести у него целое лето. И не просто потусить где-нибудь на Каннаме, а ударно поработать. И уж тем более — проще, чем с матерью. Увидев Хёнджина в форме официанта в первый раз, отец долго подбирал слова, чтобы уговорить его бросить это неподходящее занятие. То есть занятие-то абсолютно нормальное, но никак не для его наследника, который должен сидеть в шикарном кабинете и командовать не только этим рестораном, а всем семиэтажным зданием в целом. Однако, ничего не получилось. Хёнджин продолжил пытаться заниматься тем, чем хотел. За две недели он полностью втянулся в рабочий ритм. Подъём в шесть утра, чашка кофе с тостом, приготовленные тётушкой Чанми, умыться, одеться и в путь. В семь кухня начинала кипеть, готовя завтраки сразу нескольких видов, и Хёнджин, методично сгружая их на подносы вместе с другими официантами, полностью погружался в процесс и на время забывал обо всём остальном. Но поначалу, конечно, было трудно. С непривычки болели не только руки и ноги, а всё тело так, словно бы Хёнджин целый день разгружал вагоны с углём, но терпеть это было не сложнее, чем торчать в унылом Лондоне, утопая в жалости к себе. Три недели до сессии он провёл, закопавшись в книги: сначала готовился, потом просто читал всё подряд, чтобы не оставалось свободного времени. В перерывах встретился пару раз с Майклом и Сарой, но общение получилось каким-то вялым. Робби, понятное дело, с ним не было; с вечера той ссоры они больше не сказали друг другу и слова. Потом началась сессия и бо́льшую половину месяца Хёнджин только и делал, что спал и ездил в университет. Скука смертная, конечно, но его радовало только то, что по окончании всего этого он уедет из Лондона. Потому что последний человек, который мог его хоть как-то поддержать, отвернулся. Хёнджин, разумеется, признавал свою вину: посылать родную мать было чем-то из ряда вон выходящим, тут без вопросов. Но ведь он потом извинился! Причём сделал это не один раз, но госпожа Хван так и не простила его до конца. Внешне это особо не проявлялось: она по-прежнему общалась с ним на какие-то бытовые темы, напоминала о правильном питании и своевременном походе к домашнему доктору за новыми витаминами для глаз, но во всех её словах скользила какая-то лёгкая отчуждённость, похожая на ту, что была после благотворительного бала. Хёнджин ощущал это всеми фибрами своей измученной души, так что посчитал за правильное решение уехать из Лондона на всё лето. Хорошо, что хоть отцу он ещё не успел насолить. Тот принял Хёнджина со всем радушием и невооружённым взглядом было видно, как он радуется такому скорому приезду сына. И если бы не упрямое желание Хёнджина поработать официантом, радость его стала бы поистине безграничной. Пальцы кольнуло лёгкой болью — сигарета дотлела до конца, а сделано было всего несколько затяжек. В этот раз Хёнджин умудрился даже толком не закашляться, возможно от того его и понесло снова в размышлизмы. Вот был бы ещё от этого какой-то толк… — Кристабель, — тихо позвал он, поднявшись с корточек и выкинув окурок в урну, — хочешь сыграть в игру? — Интересную? — Та вопросительно приподняла брови. Хёнджин на мгновение задумался. Учитывая то, через что он прошёл, эту игру скорее можно отнести к унизительной, нежели интересной, но это смотря с какой стороны посмотреть. — Скажи мне «да» или «нет», и я потом расскажу тебе, что получилось, — улыбнулся Хёнджин. — Всего одно слово. — Результат будет зависеть от сделанного мною выбора? Хёнджин молча кивнул. — Ну тогда… — Кристабель призадумалась, а потом, приняв решение, улыбнулась: — Пусть будет «да». Мне кажется, из этого получится что-то стоящее. И ему как никогда сильно захотелось в это поверить.

***

Она ушла внутрь первой. Приближалось время обеда, так что Кристабель однозначно было чем заняться на кухне, а у него оставалось ещё немного времени, чтобы сделать то, с чем по-хорошему следовало бы разобраться ещё две недели назад. Но, исчерпав всю свою решительность в том разговоре с Дженни, Хёнджин не смог ничего сделать. Это было малодушно с его стороны, но теперь, вовлекя в это Кристабель, он отрезал себе все пути к отступлению. А это уже определённо какой-никакой успех. Отыскав в контактах самый новый из них, сохранённый совсем недавно, Хёнджин быстро набросал своё сообщение, варианты которого он прокручивал в голове уже бог знает сколько, и, сохранив его в черновиках, тоже пошёл внутрь. Можно было бы отправить его сразу — броситься, так сказать, в бушующее море с разбегу, но Хёнджин понятия не имел, сколько там сейчас времени во Франции. Если ночь, что почему-то казалось наиболее возможным вариантом, то сразу ему никто, понятное дело, не ответит. А ответ хотелось получить до дрожи в пальцах незамедлительно. И не просто ответ, а надежду. Надежду на что-то новое и лучшее; что-то, чего ещё в его жизни не было. Подходящий момент нашёлся, как это не смешно, почти в пять утра. При помощи интернета Хёнджин высчитал, что сейчас у Линды должен быть разгар дня, так что ответить она должна быстро. 04:42 Однако пришлось хорошенько попотеть, чтобы раздобыть твой номер. Не расскажешь, где тебя черти носят? Вообще, где она находится Хёнджин уже знал. К этому пришлось приложить немало сил, конечно, но цель, как в его случае, оправдывала все средства. Сначала Хёнджин пробовал писать Линде на её английский номер, но, не получив ни одного отчёта о доставке, быстро смекнул, что что-то здесь не так. Пришлось снова навестить Дженни, которая в этот раз была ещё даже менее любезнее, чем в прошлый, и потребовать от неё ответа, что всё-таки происходит. Но попытка не увенчалась успехом: из комнаты вышел парень, назвавшийся Куртом, и, дружелюбно улыбаясь, он предложил убраться вон. Хёнджина это не остановило. После общежития он заглянул в приёмную ректора, но и там его ждал полный облом: секретарь наотрез отказалась говорить что-либо о студентке, чьей фамилии Хёнджин даже и не знал. Или знал, но забыл — как теперь уже это проверишь? Не помогли никакие увещевания и печальное выражение лица вкупе с душещипательной историей — личная информация студентов конфедициальна и всё тут; делай с этим, что хочешь. И он сделал: снова наведался к Дженни, подкараулив её у дверей общежития, когда она выходила на занятия. На улице нельзя было захлопнуть дверь или спрятаться за широкую спину парня (да его тут и не наблюдалось сейчас), так что Дженни пришлось нехотя остановиться и смерить Хёнджина гневным взглядом. — Я тебе всё равно больше ничего не скажу, — предупредила она и в Хёнджине впервые за долгое время проснулся охотничий азарт. Номер французской симки Линды он узнал уже перед самым своим отъездом — из вкрай замученной Дженни ничего выбить так и не удалось, зато получилось наладить контакт с её не особо принципиальным парнем. Сменив гнев на милость после короткого разговора, он влез в телефон Дженни, пока та не видела, и, пошуршав там в контактах, принёс Хёнджину на блюдечке новый номерок, продав его за семьсот фунтов наличкой. Стоит ли говорить, что задумываться о моральной стороне этого поступка Хёнджину совсем не хотелось? И вот теперь у него было всё: и номер, и решимость на него написать, и сообщение уже улетело к адресату, а ответа… Ответа не было. После отправки прошла минута, другая, пятая, десятая. На тридцатой — Хёнджин швырнул телефон на пол и попытался уснуть, но сон к нему упрямо не шёл. В голове тяжёлым комом ворочались неприглядные мысли, телефон чёрным пятном маячил в предрассветных сеульских сумерках, словно бы безмолвно над ним издеваясь. Уснуть до звонка будильника Хёнджин так и не смог.

***

Кристабель чиркнула зажигалкой и кончик её сигареты, которую она легонько зажала в зубах, заалел. — Выглядишь неважно, — заметила она, выпустив дым после первой затяжки. — Как там твоя игра, есть что рассказать? — Никак. — Хёнджин выщелкнул из пачки белый цилиндрик и, вдруг поддавшись внезапному порыву, разломил его пополам. На руки просыпалась табачная труха. — Ты вчера ошиблась, ничего стоящего из этого не вышло. — Вот как? — задумчиво протянула Кристабель, выпустив дым красивым кольцом. — И что, даже подождать не хочешь? — А что ждать-то? — Ну не знаю, — Кристабель пожала плечами и, отправив окурок в урну, спокойно заметила: — Может второй участник твоей игры ещё просто не успел в неё включиться? И пока Хёнджин, потрясённый её проницательностью, пытался придумать ответ, она добавила: — Пора уже возвращаться на кухню. Сегодня в лобби намечается званый ужин, так что работы там невпроворот. Пришлось её послушаться. А Линда, словно в подтверждение слов Кристабель, включилась в игру в половину седьмого на следующее утро. Хёнджин как раз шагал в ресторан (пешая прогулка от Каннам Хиллс до отеля занимала где-то пятнадцать минут, так что он ходил пешком; хотя Эксплорера всё равно отчаянно не хватало), когда телефон пиликнул входящим сообщением. 06:21 Откуда у тебя мой номер? Радуясь, словно ребёнок — новой игрушке, Хёнджин остановился посреди тротуара и быстро набрал ответ. Демонстрировать Линде раньше времени свою радость и смущать её непривычной реакцией не хотелось, так что ответить он решил в своём привычном стиле — с лёгкой ноткой недовольства: 06:22 Сказал же, что пришлось попотеть. Кстати, я тоже задал тебе вопрос, не хочешь ответить на него? Банальная вежливость и всё такое. Через минуту Линда уже прислала ответ. 06:23 Я у себя дома. Хёнджин довольно улыбнулся. Ну это, допустим, уже не новость, но надо же было хоть с чего-то начать разговор. А впрочем…зачем уже скрываться? Раз Линда ответила, значит их дальнейшее общение уже предрешено. Можно позвонить и сказать всё то, что хотел ещё в тот вечер, когда она уехала. Линда поймёт, ведь она сама не раз писала ему. Спрятав телефон в карман, Хёнджин быстро перебежал на другую сторону улицы и, завернув в один из тихих проулков, остановился. Денег со счёта наверное спишется немало, но и ладно, это того стоит. Монотонные гудки потянулись один за одним, сердце застучало быстрее, но ответа никакого не последовало. На десятом гудке звонок оборвался автоматически. Заблокировав телефон, Хёнджин вышел из проулка. Не хотелось себе надумывать, но если уж Линда дома, то почему она тогда не берёт трубку? Не хочет, не может, или просто занята? Как это узнать? Когда до отеля оставалось десять минут ходьбы, он снова отправил ей сообщение. 06:28 Я думал, мы договорились больше не трепать друг другу нервы. Разве нет? И снова ответ пришёл незамедлительно. 06:29 Извини, я не могу сейчас разговаривать. Хёнджин тихо выругался. Но почему? На сообщения отвечать Линда может и при том быстро, а на звонок, значит, нет? Во Франции же сейчас уже глубокий вечер, чем она может быть так занята? «Может она просто больше не хочет общаться с тобой», — проснулся в голове ехидный голосок. «А ты тут корячишься не пойми зачем». Пальцы нервно отбили следующее сообщение. 06:30 Я хотел поговорить насчёт броши. Зачем ты её вернула, мать по этому поводу негодовала целую неделю. На самом деле — всё было не совсем так. Брошь стала предлогом для разговора ещё в тот день, когда Линда принесла её в отель, но потом, попозже, Хёнджин передумал об этом говорить. Особенно после того, как мать всё же сдала эту платиновую белиберду обратно в бутик и переключилась на другие, более важные дела. В свете всех остальных проблем это событие вытеснилось из памяти за ненадобностью, но сейчас, в попытке завладеть вниманием Линды, Хёнджин не только выволок его с задворок, но и напридумывал от себя сверху. Он был готов на любые ухищрения, только вот результата это никакого не принесло: Линда от него отморозилась. Была ли она действительно чем-то занята (почти в одиннадцать часов ночи), или же просто решила оборвать надоевший разговор — Хёнджин задумываться уже не стал. Смысл травить себя депрессивными мыслями? Спрятав телефон обратно в карман, он бросил рассеянный взгляд по сторонам. Впереди маячила рабочая смена, которая, как надеялся Хёнджин, должна была отвлечь его и немного успокоить, а вокруг постепенно набирала свои обороты удушающая жара. В Сеуле она всегда была беспощадной, а уж когда в начале июля начинался сезон дождей и процент влажности взлетал до небес, поход на улицу смело можно было приравнять к посещению сауны. Хёнджин поднял к солнцу лицо и довольно зажмурился: в Лондоне, где царит мягкий климат и летом довольно тепло, но совсем не жарко, так сделать не получится. Один из неоспоримых плюсов родного города. Понежившись ещё немного на солнце, Хёнджин снова раз взглянул на помалкивающий телефон и пошёл дальше. А до ужасающего звиздеца жизни, который пропустит его через моральную мясорубку, оставалось ещё девять часов. Только вот Хёнджин об этом совсем не знал.

***

После обеда, когда все тарелки, ложки, вилки и бокалы были перемыты в посудомоечной машине, высушены и расставлены по местам, на кухне приступили к готовке ужина. Пока — довольно вяленько, ещё раскачиваясь, так что Кристабель смогла найти пару минут на внеплановый перекур. Хёнджин, естественно, отправился с ней, но курить в этот раз не стал. — Ну как там продвигается твоя игра? — Спросила она, доставая из кармана строгих, но просторных брюк зажигалку. — Есть, чем меня порадовать? — Ничего не получилось, — честно ответил Хёнджин, прислонившись к нагретой под солнцем шершавой стене. — И я не знаю почему. Может, я просто сильно много хочу от этой жизни. А может — просто не достоин чего-то по-настоящему стоящего. — Глупости какие. Любой в этом мире достоин всего самого хорошего, — Кристабель поморщилась, выпуская изо рта очередное идеальное кольцо дыма. — Но если уж ты считаешь, что про тебя так сказать нельзя, то вот тебе вопрос на засыпку: а сделал ли ты в этой жизни хоть один достойный поступок, чтобы претендовать на что-то хорошее от судьбы? Мир несправедлив, да; но если твоя душа чиста и не запятнана грязью, отчего ты считаешь себя недостойным? Всему придёт своё время, bambino; стоит только подождать. Хёнджин почувствовал, как у него заалели уши. Хоть один достойный поступок, значит… Ну такое явно следует спрашивать не у него, если нужен честный непредвзятый ответ. Да и вообще, кажется, что Кристабель слишком высоко его оценивает, ведь в реальности всё куда прозаичнее и грязнее. Спустя три минуты, ещё раз пожелав не вешать нос раньше времени, она пошла внутрь. А Хёнджин, устав подпирать горячую стену из песчаника, переместился на тротуарный бордюрчик. Он был таким же раскалённым, что и стена, но на него хотя бы можно было сесть и вытянуть гудящие от усталости ноги. Всё таки работа официанта, как не крути, довольна сложна и неблагодарна. Так что стоит сказать «спасибо» судьбе за то, что не обрекла заниматься этим занятием все студенческие годы. В кармане завибрировал телефон. На время работы Хёнджин выключал на нём звук, чтобы тот не заорал внезапно над ухом какого-нибудь посетителя ресторана, и переводил на вибрацию, а потом частенько забывал вечером всё вернуть обратно. Впрочем, ему кроме матери никто особо и не писал, а уж тем более — не звонил. Несколько сообщений от Линды не в счёт. Кстати, может это она всё-таки решила ответить на утреннее сообщение? Было бы неплохо, хотя маловероятно, что она стала бы звонить, учитывая недавний безрезультатный звонок Хёнджина. Высветившийся на экране номер был незнакомым, но звонили точно из Англии. Хёнджин поморщился: ну вот, опять его кто-то из университета потерял, хотя семестр уже официально завершился. Ну или какой-нибудь рекламный спам снова звонит; вот же весело им будет, когда за звонок в роуминге со счёта спишут хренову прорву денег. Но даже и так — вряд ли это их остановит в будущем. В итоге, Хёнджин решил не отвечать. Телефон отвибрировал свои положенные десять секунд и смолк, но звонок тут же повторился. Номер был тот же. Любопытство перевесило и Хёнджин таки смахнул по экрану вправо: всё же интересно будет узнать, кто это такой настойчивый. — Мистер Хван? — Раздался в трубке безэмоциональный ровный мужской голос. — Вас беспокоят из похоронного бюро «Мелроуд и сыновья». В эту субботу семья Уилсон приглашает вас на церемонию прощания с их дочерью Маргарет Роузи Уилсон, которая пройдёт в крематории Лондонского Сити в три часа пополудни. Скажите пожалуйста, вас ожидать? Хёнджин опустил руку, в которой что есть сил сжал телефон, и отстранённо посмотрел на него так, словно бы видел впервые. В динамике по-прежнему были слышны вопросы от вежливого сотрудника похоронного бюро, но он перестал в них вслушиваться. Вроде бы ничего не изменилось: земля не разверглась и планета не сошла с орбиты, а всё равно что-то стало ощущаться совсем по-другому. Более ярко, более остро. А внутри стало горячо-горячо, словно сердце раскололось пополам и оттуда потекла пульсирующая кровь. Марго не заслуживала такого конца, она должна была прожить другую, долгую и счастливую жизнь, но... ...Из-за его молчания звонок завершился. Хёнджин взглянул ещё раз на экран и увидел, что во время разговора пришло желанное ещё совсем недавно смс от Линды. Только вот теперь это всё уже было неважно. Поднявшись на ноги, он побрёл обратно в ресторан, рассеянно нажимая по пути на сенсорные цифры. Кажется, ему нужна помощь. Профессиональная помощь и антидепрессанты, иначе он просто уйдёт вслед за Марго.