Букет гортензий

У него тряслись руки, словно у запойного алкоголика в завязке. Хёнджин думал об этом всё то время, пока поднимался по лестнице и всё никак не мог успокоиться. Мысли в голове прыгали как кузнечики в зелёной траве, и в любое другое время Хёнджин от такого сравнения непременно бы рассмеялся в голос. А сейчас ему хотелось не смеяться, а развернуться на этой чёртовой лестнице и, бегом по ней сбежав, запрыгнуть обратно в Эксплорер. А потом, втопив педаль газа в пол, убраться подальше от университетского общежития. Но он продолжал подниматься вверх, всё больше внутренне холодея. Мысль, пришедшая ему в голову утром, перестала казаться удачной и уместной ещё на выезде из Хайгейта, но Хёнджин всё равно упрямо дотащился до университета и теперь вот зарефлексировал на ступеньках лестницы. Чёрт побери, почему же признаваться в любви так сложно? За грудиной глухо царапнуло давнее воспоминание — Марго. Он не признавался ей в своих чувствах, у них всё случилось как-то само, развилось и понеслось вниз с отвесного холма жизни, так что опыта, как такового, у Хёнджина не имелось. Что говорить в такой ситуации, как себя вести, нужно ли улыбаться или наоборот сохранять на лице полную безмятежность — он не знал. Нужно ли при этом опускаться на одно колено, зажав в зубах алую розу, как описывают страстные признания в любви в бульварных романах? Или нужно сначала послать с курьером целый букет, непременно со слащавыми словами на белой картонной открытке, и только потом заявиться самому? От подобных размышлений у Хёнджина голова уже шла кругом. Он даже дошёл до того, что поискал информацию в сети, но ничего толкового не вычитал. Все форумы, как один, твердили о том, что нужно вести себя непринуждённо, не нервничать и слушать свой разум. Он, мол, плохого не посоветует. Хёнджин криво усмехнулся. Если он сейчас начнёт слушать свой разум, то через две минуты окажется в Эксплорере, а это совсем не то, чего бы он хотел сегодняшним вечером. Знакомая поцарапанная дверь с потускневшей ручкой появилась перед глазами как чёртик из табакерки — Хёнджин дошёл до неё и даже не заметил, настолько погрузился в свои мысли. Руки по-прежнему дрожали. Слышимость в общежитии была отличная: можно было вечерком пройтись по длинному коридору и, при большом желании, разузнать пару-тройку горячих сплетен или просто подслушать чьи-нибудь разговоры, и об этом бы никто не узнал. Вот и сейчас Хёнджин, замерший перед дверью, смог услышать оживлённый разговор, перемежающийся смехом. Линда с Дженни явно неплохо проводили свой вечер и никого в гости не ждали, и у Хёнджина от осознания этого пересохло в горле. Нахрена ж он сюда вообще притащился? «Признаваться в любви», — всплыло в голове. Ну что ж. Стоит наверное хотя бы попытаться, да? Стук в дверь показался ему оглушающим. За ней послышалась возня, удивлённые вопросы и спустя полминуты она, наконец, распахнулась. На пороге возникла Линда, одетая в тёплый бежевый костюм с капюшоном и, увидев в коридоре Хёнджина, приветливо ему улыбнулась. Нужно было сделать тоже самое, а для начала вообще открыть рот и поздороваться, но в голове вдруг стало пусто-пусто, а язык как будто непомерно потяжелел. Хёнджин просто стоял и тупо смотрел в комнату, виднеющуюся за спиной Линды, чувствуя как биение сердца начинает набирать свои обороты. Такими темпами оно выскочит, нахрен, из грудной клетки и поскачет вперёд по коридору от своего нерадивого хозяина, лови его потом ещё. В мозгу внезапно зажглась спасительная мысль, вынырнувшая непонятно с каких глубин: цветы. Он же принёс с собой грёбаные цветы, всё-таки последовав заветам из интернета. Только не розы и даже не пионы, у которых сейчас, в феврале, был самый пик продаж в цветочных салонах. Нет, Хёнджин приволок с собой букет голубых гортензий, не поленившись съездить за ними аж в Фулем, в тот самый салон, откуда всё у них с Линдой и началось. Она в нём больше не подрабатывала, устроилась вместо этого в Лидл фасовщиком товаров на вечерние смены, хотя Хёнджин активно был против. Линда, с его точки зрения, зарабатывала там сущие гроши, зато впахивала как прóклятая и ещё двигала на складе тяжёлые паллеты. Только вот на его предложение о дружеской финансовой поддержке он чуть не схлопотал звонкую пощёчину в ответ. А рука у Линды была тяжёлая, Хёнджин помнил об этом по позапрошлой зиме, поэтому он благоразумно заткнулся и смирился с её выбором. Хотя его зарплаты с лёгкостью хватило бы на их совместные расходы, без особых ограничений. Но говорить о таком, пожалуй, было ещё рановато. — Эй, — донеслось до него, словно сквозь вату. — Хёнджин, ты чего? Это заставило его очнуться. Облизнув пересохшие губы, Хёнджин протянул Линде букет — пятнадцать свежайших, недавно срезанных гортензий с ещё влажными стеблями. Округлив глаза от удивления, она аккуратно приняла их и начала рассматривать с лёгкой улыбкой, пока Хёнджин снова впал в своё оцепенение. От неё он в принципе именно такой реакции и ожидал: Линда как-то очень интересно реагировала конкретно на эти цветы, и, заметив это в начале прошлого учебного года, когда он преподнёс ей эти цветы на вокзале, Хёнджин сделал себе мысленную заметку в голове. Хотя кто бы вообще мог подумать, что когда-нибудь он будет на постоянной основе скупать половину ассортимента цветочного магазина? Да никто и никогда. Но, времена меняются и люди вместе с ними, поэтому казавшееся ещё вчера невозможным — сегодня становится вполне себе реальным. После смерти Марго Хёнджину пришлось многое переосмылить в своей жизни, научиться относиться к окружающим его людям хотя бы с минимальным уважением, а не просто бросать на них высокомерные взгляды, но даже такой обновлённый Хёнджин не знал, как правильно связать буквы в слова, а те — в предложения, чтобы получилось нечто удобоваримое. — Очень красивые, — снова вернул его к реальности голос Линды. — Спасибо. Ты зайдёшь? Хёнджин отрицательно помотал головой. — Лучше выйди ты. Я ненадолго, просто заскочил по дороге. Говорить ей о том, что продумывал этот день по деталям, а потом с перепугу всё забыл, Хёнджин конечно же не собирался. Линда вернулась в комнату, положила гортензии на свою кровать и вышла в коридор, затворив за собой дверь. Она стояла совсем рядом, буквально в нескольких дюймах — руку протяни и дотронешься, но Хёнджин стоял закаменев и даже рта повторно не мог открыть, не говоря уже о том, чтобы поднять руку. Пожалуй, надо было бы перехватить чего-нибудь для храбрости — джина там или виски, но в последние полгода, когда общение с Линдой стало особенно близким, он старался не пить. Ей не нравилось наблюдать за пребывающими в отключке телами, а Хёнджину врач давно уже категорически запретил употреблять алкоголь — тут как ни погляди, а всё шло к тому, чтобы взаимоотношения между ними стали складываться куда лучше, чем было. Они гуляли в парках по выходным, иногда ходили в кино, обменивались смс-ками и бывало даже такое, что Хёнджин после работы забирал Линду с её подработки в магазине, когда она задерживалась и пропускала последний автобус. Хорошее, тёплое дружеское общение — так могло бы показаться со стороны не посвящённым в их историю, но Хёнджин прекрасно знал, что в отношении Линды к нему тёплого и дружеского не было ни грамма. Он ей нравился, она его, возможно даже, любила. Она смущалась и робела в его присутствии, глупо улыбалась, попеременно то краснела, то бледнела и Хёнджин всё это прекрасно видел. Раз в месяц он таскал ей охапками цветы — этакая пародия на извинения, а сам думал, что его подобные чувства больше не заденут. Слишком уж сильно Хёнджин обжёгся с Марго, слишком грубо обошёлся с Линдой, какая уж тут может быть любовь? Но она таки случилась. Пришла нежданно-негаданно одним ранним утром, огрела своим появлением Хёнджина по голове, как будто пыльным мешком и сказала: «Ну разбирайся теперь с этим как хочешь». И он пошёл разбираться, а что ещё оставалось делать? Только вот не учёл, что язык по дороге отсохнет и из головы всё повыветривается. — Так что ты хотел? — Линда уже не на шутку встревожилась, даже взяла его за руку, отчего Хёнджин вздрогнул так, будто бы через него разряд тока пропустили. — Да заехал тут сказать кое-что, — хрипло ответил он, сжав её руку в своей. Линда мгновенно пошла пятнами, как обычно смутившись. Ещё утром, когда Хёнджин собрался с силами и поехал в колумбарий к Марго, это «кое-что» бродило у него в голове если не чётко сформулированной мыслью, состоящей из красивых слов и интонаций, то хотя бы в виде плана, по которому он собирался импровизировать, как посоветовал ему накануне интернетский форум. И даже когда он опустился на колени возле мраморной плиты, за которой пряталась урна с прахом, этот план никуда не испарился, а плавал на периферии сознания мутной медузой. Хёнджин знал, что он хочет сделать: попрощаться с Марго уже в последний раз, попросить у неё прощения и, чем чёрт не шутит, благословения. Ему хотелось прочувствовать всеми своими фибрами то, что теперь он свободен. Действительно свободен от всего, что его могло ещё связывать с этим именем. Вряд ли в ближайшее из десятилетий Хёнджин окончательно забудет о Маргарет Уилсон, но после такого он точно сможет жить спокойно, не оглядываясь постоянно назад. Когда после колумбария он поехал в кафе перекусить, медуза всё ещё цеплялась за периферию, но ближе к вечеру, когда Хёнджин вознамерился ехать в университетское общежитие, всё пошло как-то кувырком. Слова исчезли, будто бы их и не было, а тело всё закаменело. — И что же это? — Едва слышно пробормотала Линда, всё ещё сжимая его руку. Хёнджин откашлялся, словно бы прочищая горло, но на самом деле — давая себе этим последнюю отсрочку, а потом крепко зажмурился, как перед прыжком в воду, и произнёс: — Я люблю тебя. Вот так просто и быстро. И стоило ради этого шерстить интернетские форумы?