Глава 11. Head of the Order
25 февраля 2023 г., 17:39
Пели бубенцы, дребезжали скрипки,
Встали мертвецы у фамильной крипты,
Разуму покаяться не успеть:
Либо трансмутация, либо смерть.
(«Алхимический романс №2», Лора Бочарова)
13 июня 1303 года, Вызима, обитель Ордена Стук барабанов все еще отчетливо раздавался в ее висках, и она позволила им сотворить над нею все, что они хотели. Асгейр помог выбраться из кирасы, отстегнуть поножи, и ловко вернул доспех на положенную ему стойку. Чистить и выправлять молотком покуда было ему и нечего, хлопот и капризов лишних она старалась не приносить ему, но все едино мелькнула мысль — махнуться с ним местами она бы не пожелала. Ее вполне устраивало свое, даже когда оно означало необходимость выслушать, не опуская глаз, взволнованного брата Николаса, из которого толчками выплескивалась тревога. Выслушивать покорно, отвечать степенно и до тех самых пор, пока Леопольд не кашлянул с заговорщицким видом, заявив во всеуслышание, что старику совершенно необходимо разделить с ним то, что еще плещется на дне его, Леопольда, фляги. Он имел право на всю тревогу. Он — имел. Но для нее она была под запретом. Ее вполне устраивало ее место — в этот день, в этот час, в этой точке на карте Континента, даже когда оно означало необходимость вытерпеть грубые пальцы и грубую нить, которой хирург ушивал ее рану, и все колючие промывания перед этим. Даже когда оно означало тоску по горс-веленской молоденькой чародейке и по веселой, чуть неловкой улыбке Анхеля Цинтрийца, который был коновал и коровам хвосты крутил. Это было, как добрый поединок с Рикардом — все тело ныло, руки от усилий ломило, но душа искрила, пела и радовалась. Пусть сикось, пусть накось, но она отразила, отпарировала почти все, что в нее летело. Не считая того одного, что под конец пришлось выставить жесткий блок… Да, это действительно напоминало бой. Не выдержала, выбранилась — прежде лекарь сунул ей под нос подозрительно-зеленые капли и клятвенно заверил, что боль в глазах они уберут. Ничего они не убрали, ничего. Но хоть о составе он нашелся, чего ответить — и безвредный был тот состав. Песок под веками остывал сам — пусть медленно, но остывал. Что-то хорошее неминуемо должно было произойти — и Асгейр притащил ей еды, даже горячей. Прежде она тщательно выловила из миски небольшие куски мягкого куриного мяса и желтую, сладкую морковь, но, быстро их исчерпав, смела и бобы, и подливку, остававшуюся на дне, и три ломотка серого хлеба. Масляная лампа горела стойко, горела терпеливо, из-за незакрытой двери доносился умиротворяющий, тягучий храп — и она опустила пустую миску на каменный пол, тщательно поморгала и пододвинула к себе лист бумаги. — Это было отчаянно, — заметил Ансельм, медленно поднимая воспаленные, горячечные веки; короткий лживый сон то приходил к нему, то ускользал вновь, — я про отлучение, Малгожата. Ты понимаешь, на что пошла? Она обмакнула перо, вывела две торопливых, отрывистых строки… — Осознаю, Ансельм, вполне осознаю. На отборную новиградскую хуцпу пошла я. Теперь вознегодует Иерарх, и вот, я пишу письмо, дабы умерить его обиду… Теперь враг наш станет прикидываться безоружным и неповинным эльфом, и это я тоже осознаю вполне ясно, — ответила она безмятежно, — куда разумней было бы прокатиться по всей Темерии igni et ferro, вычистить все их кварталы, не оставить камня на камне, чтоб помочь Ей было некому! — ликующий, взволнованный тон оборвался на зимнем льду. — И так, конечно, мы делать не станем. Не станем сами и не позволим людям. Он открыл рот, пошевелил челюстью — и возражать не стал, не осознавая, не задумываясь над тем, отчего она все никак не уходит в свой темный одинокий кабинет, куда давно доставили ростовое зеркало, отчего сидит, сгорбившись, на соседней койке, под листы бумаги подложив простую дощечку. А ей хотелось понять, не захочется ли ему, Великому Сенешалю, третогорской колбасы с чесноком отведать в ночную пору… Как она могла быть так слепа, так невнимательна к себе самой? Ансельм заохал, завозившись на кровати со скудной, жестковатой периной — вместо всяких странных желаний он просто пытался устроиться поудобнее. Она нацарапала еще несколько быстрых строк, задумчиво закусила перо… — За то обижаешься, что не вмешались сразу, — отыскав, наконец, менее мучительную позу, он дотянулся до глиняной кружки, отхлебнул горького, отвратительного на вкус настоя, — а мы просто боялись повредить замыслу. Твоему замыслу, Малгожата… Марэт с пасмурным лицом провела по грубому шву под ухом, сощурилась, растирая желтоватую сукровицу на пальцах… — Так вы смиряете плоть, — вскинула она голову, — современная медицина глубоко греховна? Ансельм удивленно вздрогнул, неловко мыкнул, меж бровей у него сошлась темная складка — и он коротко, с натугой рассмеялся. — Жаку из Спалли было шестьдесят семь лет. Да, многие лекари занимали свою должность так долго, что состарились вместе с ним! А в таком возрасте, Малгожата, — он откликнулся глухо, стиснув в пальцах теплое одеяло, — что привычно, то и хорошо. — Вот и выпиши им ежемесячное довольствие, Сенешаль. Так, чтоб за краюху хлеба не мыкались, чтоб хватало на жизнь. А взамен возьми оксенфуртских выпускников, хм… хотя бы с годом ординатуры… — Марэт перегнулась через прикроватную тумбу и коснулась его руки, — я точно помню, были и в среде медичек благочестивые девы! — Да дались тебе эти девы, — оскорбленно и сонно пробормотал Ансельм, — до смерти… не простишь… Едва высушив чернила на первом письме, она принялась за второе, измарала плотный гербовый лист непростительной кляксой, привычно выругалась, воровато скосив глаза на соседнюю койку — но Ансельм уже спал, накрыв согнутой рукою измученное лицо. Локти саднило по сию пору. Они ныли, и запястья — да сколько ж весила эта кафедра? Она смяла изгаженный лист и, не глядя, вытянула другой, с восторженным почтением уставившись на Ансельма. До чего же вовремя сообразил — пророк! Пророк — это трубный глас, когда нужно, и блаженный, когда оно того стоит. Обмакнув перо, она начала писать Визимиру Реданскому. Если повезет — вспомнит, что Фольтест брат его, что вышли они из одного лона, и не раздерет Темерию на кровавые лоскуты пополам с Нильфгаардом, а если нет… да этих «если» и без того накопилось много, сколько б гипотетических костров ей не угрожало, действительный будет всего один. Для последнего письма она взяла невыразительную серую бумагу, но вложила в него последний нежно-голубой камень и свои сожаления. Аквамарин стоил больше, куда больше, чем те обрывки доспеха, что она позаимствовала у Дольфа из Новиграда и у его компаньона, а сожаления, верно, и вовсе не стоили ничего. И все же она хотела, чтоб они были. Растолкав Асгейра, приткнувшегося на пустую кровать по соседству со спящими ранеными охотниками, она вручила ему все письма и велела снарядить курьеров — самых надежных, толковых и с тем количеством сопровождения, чтоб гарантированно сумели добраться до Третогора и Новиграда. От его заспанного виноватого взгляда свежий шов зачесался еше сильнее.***
К зеркалу она подошла, как на плаху — хотелось бы и дальше не замечать. Хотелось бы — но это было б уже преступно. Она стащила через голову рубаху, выбралась из плотных, простеганный ромбом штанов, избавилась от всего белья — и осталась одетой в свет. В лунный холодный свет, струившийся сквозь витражное стекло, которое, будто б в насмешку, делало его живым, неподдельно ярким… «Осмотрю пока книжные полки, — вкрадчиво сообщил Годрик Салливан, — вдруг найду что-нибудь интересное…» «Да все я помню! — повинилась она, неловко подскочив на месте, ведь позабыла о его присутствии. — Уговор есть уговор!» Марэт исповедовалась зеркалу, поворачиваясь к нему то одним боком, то другим, выворачивала шею до странной легкости в голове, натягивала упругую кожу в неочевидных местах, пока не исследовала каждый дюйм своего тела, пока не убедилась твердо — укуса на ней не было. Нигде. Никакого. Были ожоги, были порезы, ушитые и зажившие так, сами по себе, были следы от болтов, лиловые от ночного холода, темнеющие на теле, уже побелевшие… но не было укуса. Курьерская дьяволица Ромашка — да, спокойнее только мулы! — не выносила ее присутствия без должного подношения. Двойная звезда в Ковше неизменно мерцала явственно и ярко, будто бы на носу висели мощные окуляры. Она помнила, как трудно было в горах — а на болотах, по факту, было немногим легче, но… Прямо так, ничем не прикрывшись, Марэт сползла на пол и подгребла под себя ноги. Стащила с пальца стальное плотное кольцо с гордым двурогим месяцем, швырнула на пол, сняла другое, бросила вслед за ним. После того, как оно нежданно вернулось к ней, еще ни разу она его не снимала… она уставилась в зеркало. Ухмыльнулась ему широко, нервно, далеко обнажая зубы – и поняла, что еще ничего. Ничего. У некоторых студиозусов, у кое-каких знатных дам — она помнила эти лица — глазные зубы проступали куда явственнее, чем в ее собственном рту. Хуже, много хуже было другое — вокруг зрачка, как вязкая краска в небесной синеве, расплывалось то ли жидкое пламя, то ли расплавленный янтарь. «Вон, как глазья горят, — вспомнила она чьи-то слова, — не шуткует, видать, пророчица…» Укуса не было — значит, было что-то другое. Мысль о том, что это способно передаваться воздушно-капельным путем, как чума, что капитан на нее покашлял, в рассмотрение всерьез не принималась. Тогда бы и Дункан, и Анхель, и все остальные на «Барбегазе» давно заразились бы поперек нее — но их, казалось, не тянуло испить ближнего своего. Эксперименты, пожалуй, не помешали бы, качественные, комплексные эксперименты в лучших традициях оксенфуртских естествоиспытателей — над самою собой. Те самые, на которые не было времени. Ничего, подумала она. Ничего. Глазья ложатся в образ. Пророку Вечного Огня можно и глазья — иначе отчего Ансельм даже не дернулся, глядя в ее глаза? Ни он, ни скеллигиец Асгейр, ни тревожный брат Николас… в темноте, по крайней мере, эти пятна пока не светились. А если ей снова захочется виток третогорской колбасы на месте ближнего вообразить — и это ничего, воли себе не даст, другим научена… а может, и стоило бы? Стоило бы отыскать кого-то, кто доброй волей даст нацедить бокал? И почему только теперь, почему? — не оттого ли, что лишь вчера в лицо ударило горячей кровью из рассеченной шеи? Нет, нет, неможно никаких экспериментов, не теперь — все эксперименты откладывались на неопределенный срок. Что же это такое, капитан? Что ты соделал со мною? Глухая, крупитчатая тоска царапалась изнутри, и она молчала. Работаем с тем, что есть, как говаривал Тайлер. Или отец? Или оба они говорили это? «Меч Колдуний! — оживился Годрик. — Это что же, получается, про меня?» «Сказано вам: если женщина плачет, — фыркнула Марэт, отирая слезы, — то она, конечно, готовит козни…» «Какая правдивая книга, — восхитился призрак, искренен, как дитя, — я хочу прочесть ее целиком!» «Я сбегу, Годрик. Если удастся покончить с этим со всем и даже выжить при этом… — посулила она, натягивая остывшую рубашку на голое тело, — то клянусь тебе, я сбегу! Инсценирую собственную смерть. Переквалифицируюсь в странствующие рыцари… буду спасать девиц…» «Малодушие, — припечатал мертвый рыцарь, впрочем, без особой укоризны, — прежде сделай, что необходимо, а потом обсудим девиц». В час, когда стража зевала всего сильнее, а луна закатилась за тучи, нагрянувшие со стороны моря, двенадцать всадников вывели лошадей через Канатчиковы ворота и устремились на север. В час, когда стража храпела всего сильнее, а по черепичным крышам вовсю барабанил дождь, люди не имевшие, безусловно, никакого отношения ни к темерской разведке, ни к Ордену Пылающей Розы прошлись по домам. Прошлись, не оставив в живых никого из тех, кто носил на бритом затылке вытатуированного скорпиона. Прошлись, не тронув ни женщин, спавших в одной кровати со скорпионом, ни детей, качавшихся в люльке, подвешенной к потолку — об этом их просили особо. Честь по чести исполнили, о чем их просил. Ничего-то они Тайлеру Вердену отныне не должны больше — так думали эти люди, передавая заспанному, встревоженному Рыцарю Розы почти совершенно пустой ларец, на дне которого что-то было. Дело было совсем не в Вызиме, не во всеобщей благости без фисштеха и ночных разбойных убийств. Лишь в Агнешке Бестреску было дело, и в ее нарядных праздничных лентах.***
14 июня 1303 года, Вызима Марэт отодвинула крышку и, пошарив на дне ларца, достала маленький золотой медальон. Девчушка с густой россыпью веснушек на тонком носу поглядела на нее удивленно. — Здравствуй, Эвелин, — задумчиво обронила пророчица, проводя пальцем по тонкому металлическому ободу, — мы еще не победили. А я не уберегла Каэла… — она стиснула медальон в кулаке и оперлась на кулак носом, — знала бы ты, какое это дерьмо! Ждать ответа от медальона — это было бы хуже всего. Куда хуже того, что листовки были отпечатаны на средства из темерской казны — у Ордена, определенно, было что-то общее с реданской разведкой. Без ее непосредственного участия братья сумели разыскать ту самую типографию, на которой отбарабанили целый сундук пророчества, и даже вытряхнуть правду из управляющего, не поднимая шума. Немедленно ужаснувшись живейшим описаниям того, что с ним могли бы сотворить в глухих подвалах обители, а следом возрадовавшись, что деньги можно не возвращать, управляющий заметил со всей поспешностью, что уж один-то денек дело и без него не развалится, после чего горячо согласился встретиться с Тайлером Верденом и все свои слова подтвердить ему. Гербовое кольцо с темерской лилией, что с такой легкостью вызволило их из темницы, она тоже передала для маршала, не сумев сходу придумать ситуацию, в которой решилась бы воспользоваться им сама. Ждать ответа от медальона было бы куда хуже, чем испытывать неуверенность — оделили ли бандитских вдов малой долей скорпионьих богатств, или все припасли себе? Людей, отрекомендованных Тайлером, она лично так и не увидела. Ждать ответа от медальона было бы куда хуже, чем выслушать бесчисленную череду просителей — Жак из Спалли делал так, принимал частным образом горожан, вникая в их горести, и она решила против традиции не идти, посвятив этому несколько долгих и тяжелых часов. Многие их беды можно было разрешить, не запуская грабель в многострадальную казну Ордена, какие-то без денег никаким образом не решались, но каждая оставляла внутри нее черное и вязкое пятно, кричащее от боли. По настоянию Асгейра пришлось прерваться. В два часа пополудни он вошел — ворвался! — в кабинет с парящим чайником и кое-какой снедью, и взглянул настолько красноречиво, что сразу сделалось ясно: сделает ей «скеллигийского орла», если не покорится, и скажет, что так и было. Ответа она не ждала, глотая горячего чаю с мятой.***
Прежде, как завернуть на кухню, он вернулся из Старой крепости. Принес письма — от Тайлера, от Кеаллаха. Тайлер потешался над нею. Самое веселое, писал он так, это когда в тебя стреляли — и промахнулись. Он признал заказчика по одному словесному описанию, добытому из неудачливого убийцы, по богатому кафтану и узкой полоске усов — и назвал его сраным ублюдком и подлым выкормышем, назвал позором на свою голову. Советовал есть из общего котла. Советовал усилить охрану. Благодарил за работника типографии и клятвенно заверял, что лицо ему обглодают не раньше, зачем кончатся все припасы. В самом конце упомянул, что Каэл еще не вернулся. Да откуда он брал эту уверенность, что он придет? Кеаллах признавал, что погорячился. Строчки были угловатые, злые, бумага проминалась под пером — явно эти строки дались ему нелегко. Он обещал отправиться вслед за нею, как только сумеет. Это письмо она смяла в тугой комок. «Зря ты горячишься, — сокрушенно заметил Годрик, — вы же клятвы друг другу дали! Ну, спорол, так это бывает с каждым. Ну?». Она укусила булку, сдобренную маслом и густым смородиновым вареньем. «Я год провела, как в подполе мышь. Не спала ни с кем. А после перекрутило, и сразу он! Со змеей еще! Глазами своими смотрел… слова изгибал, как проволоку… Головой убился, я думала — выживет, так двух слов связать не сумеет, — прошептала Марэт, пользуясь тем, что Асгейр оставил ее одну, — а он сумел. Для того сумел, чтоб про революцию заливать мне! Про праведную месть, про гордую смерть…. А кровь у меня горячая…» «Как сейчас помню — ночь, гробница Адды… — хохотнул, соглашаясь, призрак, — все с вами понятно. Просто не горячилась бы, и то было б дело. Коль рванет за тобою — то и увидишь, что не только слова за ним. А коли уж не рванет…» «А ну как я чудовищем стану? — спросила она. — Людей по ночам есть начну? Так может, лучше б не рвал?» «Вздор молотишь, — отрезал мертвый рыцарь. — Пророк Вечного Пламени чудовищем быть не может. Да мне бы Крева не откликнулась, будь оно так, Владычица бы меч не протянула тебе!» Она потеряла любое терпение — ни капли лишней в ней не осталось. «Да он отца моего положить хотел! Я простила его, но видеть не хочу, понимаешь, слышишь? Нет у меня на него никакого времени!» Годрик задумчиво помолчал. «Хотел, — неохотно согласился он. — Хотел, значит, мог?» Вместо ответа она раздраженно перелистнула страницу «Меча колдуний», и призрак, жадно припав ко знанию, замолчал. «М-да-а. Отвратительная книженция… — протянул он с неподдельной обидой. — Полный обман ожиданий! Признайся, ты предавалась демонам и инкубам?» «Не припомню, но всякое быть могло, — облегчение прозвенело во всех ее мыслях. – Эта история отрицает любую мораль, старина. Эта история повергла бы нас в самые темные дни! Блажен ты, ибо их пропустил. Блаженна я, ибо была мала…» Колокол на ратуше заполошно, панически разыгрался. Через полчаса они уже знали все.***
Свечная мануфактура уже не справлялась. Были попраны все каноны — вместо шести свечей, переплетенных между собою, в горько дрожавшие пальцы вкладывали всего одну. Она боялась, что они возненавидят ее за то, что она собирается сказать им. Это было страшней, чем смерть, но она не могла сказать им то, что они хотели бы слышать. Не могла попрать королевскую волю, не могла призвать их сидеть в домах и скрываться в лесах, пока королевские глашатаи гремели о том, что из каждой семьи каждый второй мужчина должен явиться в военный лагерь под городом. О том, как Нильфгаард начнет палить и жечь, если они оставят родину пропадать. Нильфгаард мог жечь и палить, в этом она даже не сомневалась. Мог. Эльфы точно станут палить, если сомнут ее. Она не могла сказать им то, что они так хотели услышать… Но что-то она могла — и глядя на лица, раскрасневшиеся от слез или, напротив, бледные от тяжелых дум, на лица со стиснутыми ртами, она заговорила о нильфгаардских юнцах, чьи матери умеют плакать так же горько, как и темерские. О юнцах, которых посылают в академию отцы-каменщики, и которые точно так же, как и темерские юноши, должны строить, а не убивать. О том, что не время бросаться в бездну отчаянья. Она думала, что ее побьют камнями, выдранными тут же, из мостовой, что затрещат крепкие орденские щиты, но они слушали. Они решили слушать ее — мутанта, Истока… Пророка. Они решили — и она говорила им. — Есть у меня мечта! Однажды темерские ребятишки возьмутся за руки и с нильфгаардскими мальчишками и девчонками, и с реданскими тоже! Возьмутся за руки, как братья и сестры, спляшут у костра, станут раздирать на части сладкие апельсины, а не друг друга… — голос уже садился, звучал хрипло и исступлённо, — говорю вам теперь: ничего я не пожалею, чтоб четвертой войны не стало, себя прежде прочего не пожалею! Но ступайте же, ступайте, куда призывает король и отчизна — военный лагерь не поле боя! Ступайте… Далеко еще до жатвы, вернетесь, как ни в чем не бывало! «Моих усилий может не хватить… — подумала она отчаянно, — меня может не хватить, Годрик… Только не говори, что я солгала им! Только не говори мне…» «Не скажу, — тихо ответил призрак, — стрыги б меня разодрали, но этого не скажу я!» Оглянувшись, она заметила слезы на морщинистом лице брата Николаса, и поняла вдруг одно — умереть для этого слишком мало. Для этого надо жить.***
Принимать просителей она больше не могла. Не в этот день, не в этот час, не сегодня! — после той площади не могла больше. Не угаснуть бы, не рассыпаться в искры под гнетом собственных обещаний… Нильфгаардское посольство уже вывезли, как Рикард и докладывал прежде. Ветер гонял обрывки бесполезных бумаг, играл с брошенными продранными мешками, высокое летнее солнце отражалось в витражных окнах, делая из символа своих двойников. Немногочисленные южные дворяне и купцы, в эти дни сыскавшие смелость остановиться в Вызиме, ни к дипслужбе, на первый взгляд, ни к разведке отношения не имели, а если имели, что вполне могло статься, то об этом предусмотрительно не распространялись. Полсотни глаз и ушей во главе с Асгейром, снабженные словесным описанием, искали отца, последнюю связующую нить, за которую она могла уцепиться. Ей это нравилось. Без всех их, без их помощи, одна, она не успела бы и малой части. Возможность делегировать оказалась настолько удобна, так хороша, что Марэт вскользь удивилась, как же раньше обходилась без этого. Но они искали — и не могли найти. В четвертом доме по Ломаной улице давно, похоже, никто не жил. В «Новом Наракорте» его не видели с того вечера, когда темерцы скрутили Кеаллаха. Отираться по улицам они могли еще бесконечно долго, двадцать их было или две сотни. Никаких особых, тайных мест в Вызиме она не знала и, самостоятельно навестив мастера Виглиса, к глубочайшему своему огорчению, тоже не имевшего ничего сказать, совсем пала духом — даже чай его не помог, пусть краснолюд заваривать был мастак. Пришлось, дожидаясь, воспользоваться советом Тайлера — и отужинать со всеми, из общего котла. Отравить, строго говоря, могли попытаться и всю обитель, на мелочи не размениваясь, но вероятность подобного происшествия была невелика. Была ничтожна. «Сраный ублюдок по имени Ульрик», по словам Тайлера, был верным прихлебателем камергера, чей брат оправлялся от раны под заботливым присмотром раненых охотников. Прихлебателем глуповатым, но шустрым и исполнительным, а это значило, что делать, что не понравится патрону, остережется. А патрон его, к вящей своей досаде, тоже не мог делать всего, чего хотел. Рыжеволосый плечистый брат, слегка напоминавший Четырнадцатого, пока сидел к ней боком, знай себе наигрывал на губной гармонике, и резвая мелодия ничем не напоминала гимн. Она казалась смутно знакомой, и, судя по сдавленным смешкам, доносившимся из-за столов, была знакома не только ей. Она вспомнила и, совершенно не по-пророчески раззявив рот, поперхнулась смехом. Петь, правда, никто не пытался — рыжеволосый брат всего лишь наигрывал мелодию. «Мне снятся странные сны в лесу дремучем, А свет зловещей луны скрывают тучи…» А дальше по тексту было про врагов, низведенных до уровня… досадного недоразумения, и давалось краткое, поэтическое, но исчерпывающее описание всего того, что с ними надлежит делать. Она не удивилась бы, услыхав эту мелодию от Синих Полосок, но от рыцарей, от рыцарей было странно… Игратель перестал дуть в гармонику и широко улыбнулся. — Рад, что вы поняли, госпожа, — он слегка наклонил голову, — воевать всегда стоит с улыбкой. Иначе не стоит браться. — Как ваше имя? — Десятник Марджан, госпожа. Она кривовато улыбнулась ему в ответ. — Я запомню. И принимаю ваш совет. Молодой служка, прибежавший по приказу привратника, был, кажется, смущен. — Просит, чтоб его приняли… а не велено ведь! Сам нищий, тряпье драное, а требует! — Ох… не говорил ли, что за дело ко мне? Ежели нет, так дайте ему сто оренов, дайте перемену одежды — и пусть ступает! — Не, не говорил ничего… О! Прозвище свое называл! Шафрановый Змей, так он и сказал. Вы сразу поймете, так он сказал… И она действительно поняла.
***
Усталое, морщинистое, со следами горьких лишений лицо выглядывало из рамки встрепанных седых волос. — Вы, верно, разгневаны моему приходу? — спросил нищий странным, лающим голосом, будто недавно крепко прихворнул, замерзнув на улице, — мне многого не надо. Я много времени не отниму у вас! — Ты вовремя, отец. У повара, должно быть, еще найдется для тебя миска горячей пищи, а я выслушаю все твои невзгоды, — невозмутимо ответствовала Марэт, обнимая за плечи согбенного старика, — Вечный Огонь радеет и о таких, как ты. Едва закрылась за ними дверь ее кабинета, спина его тотчас же распрямилась, и он, не дожидаясь возражений, сгреб ее в охапку, большой, по-прежнему сильный… от него и пахло по-прежнему, и Марэт сдавленно всхлипнула. — Ты изменилась, дочка, — прошептал Деран аеп Кеаллах, едва дотронувшись губами до волос на ее макушке, — я рад. Я рад увидеть тебя живой. — Пусти уже, — пробормотала она, — это ненадолго… Он послушливо и до неловкости спешно отстранился, схватил себя за немытые бакенбарды — и одним движением, страшно сморщив лицо при этом, от них избавился. — Ах, зараза! — с чувством сказал нильфгаардский разведчик, — есть у тебя умывальник? Все лицо от них чешется… Она махнула рукою, показала, где. Вода и мыло смыли с его лица большую часть лишений. Его лицо не набрякло, не обвисло, как у многих северян это случалось с возрастом, но покрылось сплошной сетью мелких морщин. Седина по сей день не могла одолеть его густые черные брови. — Садись, дочка, — запустив руку в карман разодранного, запестрелого от пятен кафтана, он извлек пропыленную, старую-старую бутылку, и бережно поставил ее на стол, — на свое кресло садись. Большая стала. У меня и в лучшие годы не было под началом столько. Три тысячи? Четыре, а? Она не сразу сообразила, что каждое пятно он садил с умыслом, что кафтан этот на деле едва ли грязней, чем ее собственные одежды. — Забот хватает, — кисло согласилась она, — но пока справляюсь. Сердце колотило у самого горла. — Для особого случая берег… — досадливо вздохнул Деран, кивнув на бутылку, — в семьдесят шестом передали, отец с горя виноделием занялся. Так тяжко, как он упал, мало кто падал. Думал — вот повзрослеешь, расскажу тебе, что могу, и разопьем! Марэт подалась вперед, намертво вцепившись в подлокотники. Между ними был стол — широкий, тяжелый… — Погоди, отец. Погоди теперь, не гони коней. Ты — боевой офицер. Награды у тебя. Как же это все выродилось в Стефана Лафламма из Цидариса, что платил флоренами матери и отцу? — она рыкнула, обнажая глазные зубы; вина в его крови пахла совсем иначе, чем кипучий гнев в Кеаллахе — сдержанная, раскрывшаяся со временем так, как раскрывается хорошее вино. Жалобно скрипнули ножки кресла, и она выметнулась к окну, непослушной рукой откинула крючок и жалко — жадно! — припала к сырым, дурным, тяжелым запахам Храмового Квартала, со всей готовностью устремившимся навстречу недвижной двимеритовой духоте. Отец даже не ворохнулся — но это действительно было в нем, ему не было все равно. Ему не было безразлично. Но и она не знала, как ей остановиться. — Или скажешь, что это из-за него? Из-за Кагыра-предателя? Горько усмехнулся Деран аеп Кеаллах. — Я любил его. Я любил отца. Я сам был герой из Второй Виковарской, израненный в боях… и все рухнуло в одночасье, он пропал, его клеймили позором, отец был сослан и впал в немилость. Жена требовала развода, и тогда это было как небо, рухнувшее мне на голову — а теперь я уже не могу вспомнить ее лица… мне дали шанс, и я готов был вгрызаться в него зубами. — Открывай вино, — всхлипнула Марэт, не оборачиваясь, — знал, что делал, когда принес. — А потом оказалось, что она настоящая. Винсента, мать твоя, что она живая… Что ее руки светятся тихим светом, когда она кого-нибудь снова лечит. Что она заразительно смеется, и голова у нее не болит семи раз в неделю… Она радовалась каждому моему прикосновению, каждому моему успеху в алхимии, а они были, их было много… а потом, дочка, родилась ты. Пробка с тихим звуком выскользнула из горлышка. — Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я понял, что на Юге уже не смогу. Что Север пророс во мне, а я в нем. Трижды пророс, вот этими пророками и прочими неслухами! Марэт, опустив голову, невольно потерла щеку. — Предатель, не предатель… но это была любовь, — вырвалось у нее, — та, что не перестает. — Я так и думал, — откликнулся Деран аеп Кеаллах, — я так и знал… Она нашла в себе силы посмотреть на него, а он, щурясь, разглядывал ее без стесненья. — Не могу понять, — признался он после этого, — я бы на твоем месте тоже на все пошел, чтоб создать долженствующий облик. Толпа — она проста, толпе много не надо. Но что ты каплешь в глаза? — Это не капли… — выдохнула Марэт и, подхватив со стола бутылку, подышать вину не дала, — это не «долженствующий вид». Это я сама. Хорошее вино было. Хорошее. С послевкусием апельсиновых рощ… — А эти свечи на площадях, а? Целая уйма народа, ты бы сама не успела, да и не решилась бы, при Ордене… Догадываюсь, чем ты могла пропитать фитиль, но подгадать время два раза подряд? Прими мои поздравления, дочь, в чем-то ты меня превзошла… Годрик Салливан ухнул, как филин, от негодования, и на стене за ее спиною вспыхнули две масляных лампы. Деран невозмутимо повел плечом. — Разные я видал фокусы. Некоторые сам показать могу. «Пусть покажет, — буркнул призрак, всерьез задетый за живое, — фокусы, значит? Так пусть показывает!» Она спросила о монетах, и Деран широко улыбнулся, потер рассеченную бровь, кашлянул, но кашель был больше похож на смех. Признался, что бывал однажды на такой вот проповеди о рухнувших крепостях, и монета у него имелась. Едва узнав, кто выступит вместо Жака из Спалли, едва сумев осознать, он сразу сообразил, что эту опасность она проморгает, тут и рассуждать нечего. Но, будто бы этого было мало, из другого кармана он извлек изрядный бархатный мешочек и по одному, будто в насмешку, стал выкладывать на стол почтовые штемпели крупных северных городов — от Лан-Эксетера и до Майенны. И новиградский штемпель там тоже был. — Полезно иметь доверенных почтарей, — объяснился старый разведчик, отвечая на ее оторопелый взгляд, — ты разве не заметила, что ответы тебе шли долго? Она покачала головой. Не обращала внимания, радуясь каждому письмецу… Они пили вино, и они говорили — обо всем говорили. Бланка, Бланка была повинна в том, что Марэт все-таки отыскали. К ней, уставшей от выбранной доли, пришли и посулили денег — их хватило бы на большой, на просторный дом, где комната была бы у каждого из детей. Пообещали, что сестру не тронут, что с ней желают примириться, тут же надавили на Орну аеп Криалада, неспособного справить ей этот дом. И она поверила, она рассказала, где искать, ни с кем не посоветовавшись. Понадеялась, что сестра вернется поближе к дому. С Орной аеп Криаладом она развелась, едва узнав о случившемся, продала домину в Гелиболе и со всеми детьми махнула в пригород Порт-Ваниса, где этих денег хватило на несколько скромных комнат, на первое время и нескромное покаянное пожертвование в пользу прихода святого Лебеды. Там же жила и матушка — под крылом у брата, она подрабатывала для души в лечебнице и по-прежнему вышивала. Марэт уже не смогла как следует разозлиться — отболело оно свой срок, да и Агнешка, и Рован… они были отомщены. Без гордости, без тени смущения она рассказала отцу об этом. Узнав, что она работает на Темерию, Михал отнесся к этому факту самым непостижным образом, какой только мог прийти ему в голову. Он сорвался в Вызиму и присягнул — и теперь был где-то в Горс-Велене, служил младшим помощником в комендатуре. — Необучаемый… — поразилась Марэт, — ну какая еще Темерия? — Вот, дочка, какими корнями прирос я к Северу. Неслухами темерскими прирос, да соплячками, что играют в пророков. Грехи мои тяжкие, мне ли роптать на то? — Соплячка, что играет в пророка, тебя прощает! — сжав его сухую теплую руку, заверила Марэт. — За все грехи разом и даже за Кеаллаха. Деран непонимающе сощурился. Мелко потряс седой головою. — Какого Кеаллаха? Она напомнила, какого именно, и старый разведчик горестно охнул. — Вот в это могла бы и не вляпываться, дочка. Вот это могла бы и стороной обойти. Двурогая Луна… ооо, тьфу! Ни чести, ни совести, ни мозгов! Он рассказал, как однажды повстанцы расхитили обоз, и вместе с прочим пропали два ящика дорогого чародейского медикамента — его везли тяжело больным шахтерам. Вспомнил, как при захвате городка в Назаире всех имперских чиновников заставили копать друг другу могилы, обещая расстрел, а после, как придется, четвертовали. Хотел еще что-нибудь рассказать, но она его остановила. — Вот поэтому и прощаю, — ровным голосом ответила Марэт, — потому как самым краем не обошла.***
Она сорвалась. Да так рвалась, так металась — пусть бы и в Боклер, да куда угодно, пусть бы и де ла Брии или вар Ллойду в самую пасть, только бы ее слова не обернулись ложью. Любой шанс на то, чтоб ее слова достигли ушей императора, был бы достаточно хорош для нее. Ушей императора, которому грозила опасность. Который все еще мог свернуть. Деран слушал — и головой качал. — Я тебя понял, дочь, — строго сообщил он. Она не остановилась. — Ты меня послушаешь, м? Она стиснула зубы и замолчала. — Никакого Боклера. Никакого посредничества. Пойми уже, это для тебя — смерть! Допросы… даже если ты проявишь недюжинное красноречие, это займет дни. Возможно, даже недели. И прежней ты уже не будешь, — в голосе старого разведчика прорезался сухой металл, — Иоанн Кальвейт не планировал личного визита в Темерию, наиболее вероятно, что я бы об этом знал. Уж о нем-то можешь не волноваться. Но, думается мне, выход есть. Рискованный, но уж получше твоего будет. Она не ответила ничего — молчала и ждала, пока отец решит продолжать. — Не могу сказать, что войны не хотел никто. Есть определенный срез общества, который всегда хочет войны, пока остальные хотят жить и растить детей. До последних дней вторые преобладали, — вновь заговорил он, — да речь, собственно, не об этом. К Горс-Велену движется эскадра. Адмирал — дурак и сопляк, приказ у него — устроить торговую блокаду, иными словами, подергать Фольтеста за единственный морской порт. Но на флагмане у него мегаскоп имеется, дочка. Самая прямая, самая экстренная связь, которую можно вообразить, мне ли тебе рассказывать… — Мы знакомы. Кеес Вармер О`зеан приглашал меня на этот флагман… Да только, думаю, больше не обрадуется. Уже остыл, полагаю, и дальше сходен меня не пустит, — хохотнула Марэт, представив себе абсурдную, но не лишенную особой притягательности картину, в конце которой адмирал дарил ей экстренную связь с императором, сам флагман и, жестоко страдая от неразделенной любви, выпадал за борт. — Я поняла, отец. Я благодарна. Это ценная информация. — Дурак, сопляк и бабник, — строго повторил Деран. Марэт развела руками. — Раз уж я выбалтываю все имперские тайны отдельно взятому религиозному фанатику, то стоит ли мне останавливаться? Возможно, тебя заинтересует одно недоразумение, — с задумчивой веселостью потирая бритый подбородок, заметил отец, — из Mil Trachta пропали руины. Стояли испокон веку на северном берегу Tarn Mira, а теперь уже не стоят, одним днем пропали. Люд метиннский так взволновался, что даже до меня долетело. Ты вот про Ундвик сказывала, а про это что-нибудь скажешь? — Быть может, оно и связано, — она удивленно дернулась, с досадой осознавая, чего ей теперь так хочется вместо всех имперских тайн разом, — но с пропажами я не сталкивалась. Ундвик не пропал, Ундвик раскололся и потонул. — Поговаривают, чародейские это были руины. Ты-то, дочка, всяко больше в этом соображаешь. — Я поищу информацию. Она опустилась на пол, она, пророк Вечного Пламени, позволила себе положить голову ему на колени и доверчиво прикрыла глаза. Отец не воспротивился — она ощущала, как его пальцы взялись перебирать короткие, едва ли с ладонь длиною, легкие прядки, что остались от прежних тяжелых волн, как с сожалением коснулись грубого шва под ухом… — Это не фокусы, отец. Ничего из этого не есть фокус. Сказка, вот что это такое. И я уже сказка, из тех самых, что читают вполголоса в самый темный час. Я сказка, и я — страх. Я боюсь умереть, но выжить я тоже боюсь. Ты слышишь? Что произойдет раньше — она сорвется, утратит любой контроль, или люди опомнятся, отрезвеют и поймут, что все это было лишь стечением обстоятельств? Деран молчал, но от его тихих прикосновений дурные мысли сами собою, одна за другой, выскальзывали из головы. Она решила, что ничего он так и не ответит, что счел ее исповедь не требующей ответа, и от этого горечь вновь разлилась до самого края. — Посмотри на меня. Она повиновалась, и отец, придержав за подбородок, не позволил опустить голову снова. — Посмотри на этот профиль, разве можно? Э? Нет, Жемчужинка, о моей дочери будут слагать легенды. Будут петь их в высоких залах, — он повернул ее лицо в одну сторону, в другую; его голос прозвучал бодро и уверенно, — а если ты не вернешься, уж арсенал я найду. Отстоим положенные сутки, я и твой брат. — К-какой арсенал, — растерялась она, — какие сутки? Он посетовал, что для этого придется рассказать Михалу всю горькую правду. Поведал, что была в его роду такая традиция — пока мужчины стоят в замковом арсенале над телом павшего воина, женщины, горько рыдая, проклинают его убийц. Его лицо отвердело, и он замолчал, оборвавшись на полуслове. Марэт вскинулась, непонимающе, требовательно свела брови, накрыла его руку своей… — Ну, говори, — шепнула она, поглаживая его по руке, — тебе надо, я вижу. Всем надо, а ты молчал тридцать лет. Этой просьбе он не сумел отказать, не смог — уцепился за нее, костенеющими стариковскими пальцами уцепился. Он давно разучился этому — говорить, потому что надо. Не для выполнения оперативной задачи надо, не для того, чтоб помочь своим детям. Говорить — не с купцами, не с продажными северными чинушами, не с повстанцами, которые в последние годы вконец забыли, в чем был их смысл, убивали и грабили уже по инерции, по привычке. Говорить, потому что надо ему самому. Кажется, на Всеобщем это называлось «выговариваться». Он сделался неловок, так и не сумевший лично навестить ни отца, ни старуху-мать до самой их смерти. Так и не распутавший клубок лжи вокруг братниного предательства. Полжизни лгавший жене и детям… он сделался неловок, глядя в эти доверчиво пламенеющие глаза, не подозревавшие, казалось, о том, что вся эта горькая исповедь — лишь предлог, лишь возможность оттянуть то мгновение, когда придется сделать окончательный выбор. — Кенотаф сработаем. Я знаю достойных скульпторов, настоящие мастера своего дела, — так он и закончил, — раз уж ты твердо сочла, что прорваться тебе не по силам. Марэт вылупилась, не поверив своим ушам. Зажала рукою рот, потому что зубы запрыгали, застучали — но стучали они от смеха, от него одного стучали. Насколько же бессмысленно было изводиться о неясной — человеческой ли? — своей судьбе, страшиться будущей участи, когда у тебя есть такой отец? — Я хочу увидеть его, — выдавила она, — так, пожалуй, и поступлю! Деран удовлетворенно улыбнулся и сунул руку в карман. — Другое дело, — с гордостью в голосе припечатал он, протягивая ей старую, побитую жизнью, эмалированную эмблему с тугой иглой, за которую можно было ее прикрепить к одежде, — я хотел бы, чтоб эта вещь была у тебя. Поглядывай, когда будет трудно. На эмблеме была русалка с фигурой рожавшей женщины — и она предлагала зрелые плоды, растущие прямо из ее буйных зеленоватых кудрей, там было море, была звезда и вставали две алые башни — и над этим всем, полинявшие от времени, выцветшие, гордые, значились две золоченых цифры. Эмблема Второй Виковарской бригады, давно переставшей существовать. Марэт сообразила быстро, пускай и не сразу. «Благодарю. Напротив вас стоят воины из Виковаро — они не бегут с поля боя и не сдаются…» — ошеломленно проговорила она, не отрывая оторопелого взгляда от старой эмблемы — левый нижний край был у нее отколот, и на сколе эмали темнело бурое вековое пятно. — Ты уверен, что хочешь ее отдать? Деран аеп Кеаллах судорожно откашлялся. — У меня приказ. Ты понимаешь, дочка? Марэт даже не шелохнулась, не дернулась — медленно поднесла к губам старую эмблему и убрала в карман. Шелохнулся Годрик. Забеспокоился. Гиацинт, убран в ножны, висел на спинке ее кресла — далеко, через широкий стол… — Начинаю догадываться. Сукины дети черные… они не имели права так с тобой поступать! — Солдат приказов не обсуждает. Не спорит. Не ждет, чтобы ему растолковали смысл. Это первое, чему у нас учат в армии. Она смотрела на него — и не узнавала. Не узнавала этот холодный, бритвенно-острый взгляд. Он убивал людей, когда она еще не родилась. Он убивал людей после этого. У нее не было другого оружия, кроме Гиацинта, висевшего далеко, через широкий стол, и Силы не было — здесь. Да что там Силы — хуже! — у нее не было готовности повредить ему… А он… он все еще служит империи, которую она предала. Он мог убить ее так, что она даже не поняла бы этого — шею свернуть, как доверчивому куренку, иглой с ядом ткнуть, которого ей не побороть… зачем говорил? Зачем так долго? Зачем сейчас… — Погибнут тысячи, отец. Возможно, в Нильфгаарде тоже не обойдется без жертв. Деран вскочил и сплюнул на пол. Лицо у него воскресло. — Знаешь, мне нравятся твои речи, дочка. Мне, я думаю, пора в отставку, — ухмыльнулся старый разведчик, нервно скрещивая на груди руки, — я славно пожил, я знаю счастье… пусть другие теперь потеют. — Они тебе этого не простят! — Буду выращивать цветы. Пирожки печь. Передавать просьбы о тайных встречах твоей любезной матушке, — он молодцевато повел плечами и поднял гордую голову, — им придется нелегко, дочка! — Я познала сомненья… — неловко призналась Марэт. Деран насмешливо фыркнул, раскрыл рот — но не успел ничего сказать. Пол легонько стукнул в подошвы. Когда они вдвоем слетели по лестнице, нежданно обогнав замешкавшихся караульных, внизу все уже закончилось.***
Деран понял, что теперь уже не до него, мгновенно, раньше, чем она сама. Обещал передать матери ее торопливое, неловкое «Скажи ей… да ничего не говори! Пусть это будут правильные слова…», велел напомнить Михалу, что ему будут рады всегда — и, умело нагорбившись, как нищий, что никому не верит и ничего не ждет, шагнул в вызимскую ночь. Марэт проводила его взглядом — и с готовностью вверглась в хаос. Охотники на чудовищ не пожалели своих драгоценных бомб — по всему коридору, ведущему в трапезную, темнели в светлом дереве следы их использования. Брат Леопольд метался по этажу, баюкая раненую руку, бранился на все лады и требовал немедленно, незамедлительно выяснить, не пропадал ли кто-нибудь без вести в день нападения — или позже. Внизу похозяйничал призрак и, хоть теперь от него оставалась лишь невесомая горстка пыли, охотник настаивал, что призрак вернется после полуночи, и будет злее стократ, чем был. Созвав десятников и поименно прочесав весь личный состав, они вдвоем выяснили, что рыцарь, которого после нападения ни живым, ни мертвым больше не видели, он был, он действительно был. Выяснение слегка осложнилось тем, что сам он был десятник. Охотник в ярости посоветовал примерно наказать всех его людей, не озаботившихся встревожиться тем, что командир пропадает незнамо где больше суток. Кратко размыслив, она сочла его справедливым. Звали десятника Юдо Гросс и, по многочисленным свидетельствам, вчера он мучился животом. Его тело выловили из нужника за час до полуночи. Обмыли, одели, скрежетали зубами. Она сказала все, что нужно было сказать, придавленная, как камнем, осознанием того, что натворил Каэл, и Годрик Салливан помог распалить костер, вдвое ниже и много проще, чем тот, что был у Жака из Спалли. Несмотря на все, что он говорил при этом, она осталась тверда. Она призовет Каэла на божий суд, если встретит его еще.***
15 июня 1303 года, Вызима Гордо вышагивала игреневая кобыла с самым роскошным хвостом на свете. Сперва она и вовсе не пожелала ее подпускать, но после нескольких яблок, после пары кусочков сахара, казалось, сменила гнев на милость и позволила сесть в седло. Но потом… потом попыталась сбросить, и, если бы не Асгейр, то все бы ей удалось. Брат Николас, наблюдая за этой вознею, поминутно подпрыгивал на месте и предлагал снарядить экипаж — имелась трясучая, пожившая свое гербовая карета. Она отказалась — это никуда не годилось. Асгейра она отослала сама, воспользовавшись предлогом, придуманным на скорую руку, и, едва отвлекся интендант, воровато оглядев всеобщую суматоху, с лошадкой она договорилась по-свойски, так, как учила Кассия. Ансельм посоветовал задержаться в Дорьяне хотя бы на половину суток — объяснил, что так она сможет удвоить численность своего отряда. Три сотни, четыре, если повезет — на это она могла рассчитывать в Горс-Велене. Могли поспеть молодцы из Новиграда, но всерьез рассчитывать на это не приходилось. В Мариборе, обещал он, вскоре готовы будут смириться даже с чародейским порталом. Дурных наклонностей Великий Сенешаль не демонстрировал, к покусам мирного населения не стремился, но, несмотря на это, покинула она его с трудным сердцем… Все проходит — прошла и ее тревога. Она посматривала на королевский замок, и никак не могла унять полный задора трепет, который так и рвался наружу — в голове отряда, за ее спиной, за спинами Асгейра и Леопольда с гордым вызовом реяла орифламма Ордена Пылающей Розы. Она посматривала на замок, и поминутно с восторгом вспоминала, что к подкладке ее плаща, от которого, в отличие от того, который она спихнула купцу и жрице, не несло рыбой, была приколота, незаметна снаружи, эмблема Второй Виковарской бригады. Гиацинт висел у седла, отчасти прикрытый легкой летней попонкой. Лошади вышагивали по четыре в ряд, грохотали копытами, как барабаны — брат Николас и его помощники за два дня совершили невозможное, достав лошадей на всех. Сияла на солнце начищенная сталь. Их вышли провожать. Встревоженные, прекрасные женщины. Прекрасные со всеми своими чепцами, с морщинками в уголках глаз и платками, крестом затянутыми на груди. Их вышли провожать. Молчаливые, прекрасные мужчины, готовые отправляться в военный лагерь — у их ног пылились вещевые мешки. Их вышли провожать. Дети глядели на них с восторгом. Она подала знак, и барабанный бой всколыхнулся, как живое море. Она подала знак, и отряд Ордена запел. В Редании считали, что песня реданская, в Темерии — что темерская. Не исключено, что в Нильфгаарде тоже имели какое-нибудь мненье на этот счет. — УРА! — гулко прогрохотало по улице. — УРА! К ней метнулся мальчишка — тощенький, сухопарый, но довольно высокий… Она успела натянуть поводья, так натянула их, что бедная кобылка остановилась, как вкопанная. Мальчишка что-то прокричал ей, но она за барабанами не расслышала — пришлось протянуть ему руку, одним рывком затянув в седло впереди себя. Пришлось кивнуть встревоженной матери, тут же просветлевшей лицом. Любовь и дружбу в этот день Не омрачит и тени тень… — Так что ты говоришь? — громко переспросила она. — Ну, заберите меня у мамы, — крикнул мальчишка ей в самое ухо, — я хочу быть такой, как вы! С вами ехать хочу! Она рассмеялась и поцеловала его в самую маковку. — Ты будешь лучше, куда лучше нас. Вы все будете, — пообещала Марэт и ссадила его обратно, — а теперь давай к маме! И он, задумавшись на мгновенье, кивнул совсем по-взрослому — и побежал. Когда Каэл придет домой… Отряд Ордена выступал из Вызимы.***
15 июня 1303 года, королевский дворец, Вызима Он терпеливо глядел на гневную каплю, трепетавшую на носу, стиснутом полными щеками. Под носом, каплей и щеками, которые прекрасными бы никто не назвал, жила своей жизнью прекрасная алмазная лилия, скреплявшая высокий воротник. Филип де Маравель любил эту лилию, и надевал часто. Он не любил, когда провинившиеся перебивают его своими мелкотравчатыми оправданиями — это был верный способ лишиться своего места. Ульрику это не грозило, но он помалкивал, прежде времени своим разумением ум начальственный не смущая. Давал выговориться, твердо зная, что козырь у него есть. — Продешевил! Одного послал, — ярился камергер, брызгая слюной, — а надо было десяток! Сотню надо было послать! Ульрик низко опустил голову. — Виноват, Ваше Сиятельство, — сдержанно ответствовал он, — я допустил оплошность. А сам аж вскипел от гнева. Сотню подавай старому курдюку! Да где бы он эту сотню сыскал за считанные часы, из штанов из своих высрал, что ли? Работа и без того не клеилась. Не один раз он уже обжегся на том, что люди, в героизме и нестяжательстве не замеченные, хранили верность Тайлеру Вердену — нелепую, дурную, собачью верность… и без того лучшего стрелка на дело послал, даром, что сопли на носу еще не обсохли, а стрелял как эльф, талант имел. Промеж глаз ей тот болт должен был впендюрить. И это он виноват, что рефлекс у суки бесовской оказался? — Оплошность! — взвыл Филип де Маравель. — С тобой, никак, поделиться, какие последствия твоя оплошность будет иметь? А? Поделиться? Ульрик прокашлялся. Несмело приподнял взгляд, во всем готовый снова его опустить. — Говори, — позволил камергер, тучно откинувшись на кресло, — вижу, что хочешь. — Велика та беда, что девка на площади покричала? Сильно блаженные и свято верующие, они все яйца в одну корзину кладут, а потом кончают нехорошо. Покричала, и будет. Я все управлю, Ваше Сиятельство, — он коротко поклонился, — вам незачем волноваться. Лицо де Маравеля налилось густой кровью, и он торопливо отпил из кубка, расстегнул тугой воротник, убрав в стол свою алмазную лилию, устало прикрыл глаза. — Эта девка не положила яиц только в одну корзину, попомни мое слово. И это наша корзина, идиот! — Ваше… — Раз покричала, и другой покричала, потом еще покричит. Завтра покричит, что Вечный Огонь велел ей идти на дворец, а послезавтра спихнет ногою болезного, примостит сама свою жопу и уже к вечеру присягнет или одному, или другому! Область Святого Ордена! Теократический протекторат, великое княжество Темерия! Дети, рвущие апельсин! Одному или другому — это, никак, Вызимиру Реданскому или Иоанну Кальвейту? С императором Нильфгаарда что-то не билось, не считая того, что это была кормушка самого де Маравеля, но кормушка, требующая результатов, а не пыльной возни. Результатами они пока похвастаться не могли… даже Тайлер Верден, и тот бежал, а болезный, почти мертвый Фольтест все еще цеплялся за трон. Нет, с императором Нильфгаарда точно не билось. На кой ляд тогда она поддержала Фольтеста, позвала мужичье в военные лагеря? До жатвы они вернутся, куда там. Как болезный собирается дать генеральное сражение, если до жатвы? Значит, все-таки Визимир. Старый курдюк с трудом перевел дыхание. — У девки были хорошие учителя. Одного мы, наверное, даже знаем. И его ты, бестолочь, тоже найти не можешь! Ульрик тяжело вздохнул. Когда-нибудь он отплатит сполна за все эти унижения, за все слова, которыми де Маравель сыпал в него без роздыха. Когда-нибудь он отплатит, и нет, тогда он торопиться не будет. — Я не хочу возвращаться к этому разговору, ты меня понял? Разберись с нею в кратчайший срок, — полновластно припечатал де Маравель, — и в этот раз не смей экономить. Не одна Темерия платит. Он дождался своего. — Именно об этом я и хотел поговорить с самого начала, — терпеливо заметил он, — Ваше Сиятельство. Какими средствами я буду располагать? Филип де Маравель пожевал губами. В вызимской обители неволили его брата — это было удивительно личное дело. Личное дело. — Достаточными, Ульрик. Достаточными. И немного сверху от меня лично. Его преданный пес оперся на стол руками и вполголоса прошептал имя. Камергер удивленно вздернул брови и поперхнулся. — Он еще жив? Он здесь? Ульрик улыбнулся в стриженые усы.
***
Ему казалось, будто он потеет под волосами, и тогда он поводил рукой по затылку — но на пальцах не оставалось липкой, холодной влаги. Все дело было в собеседнике. В обманчиво мягких, бархатных интонациях его голоса, в которых засела острая сталь, в скупых, отточенных движениях, в зверином огне нечеловеческих глаз. В том, насколько он был стар — верно, еще его, Ульрика, прадеда пугали сказками о Пустом. Живая легенда, лучший наемный убийца всея Континента, тот, кто возвел убийство в ранг искусства — куда там Бонарту, шалившему в Нильфгаарде лет пятьдесят назад? Он брал дорого. Он брал дорого еще в те времена, когда прадед Ульрика на свет не успел народиться. Он был стар, но на вид ему Ульрик не дал бы крепко больше седьмого десятка лет. Ершик коротких рыжих волос, крепко припорошенных сединой, вновь промялся под длинными бледными пальцами. Когда он начинал говорить, тонкий белый шрам, пересекавший верхнюю губу, порой натягивался, приподнимался и обнажал острый звериный клык. Клык Ульрику не понравился, вызывая в нем ассоциации с каким-нибудь кровососом. Не понравилась ему лопнувшая стеклянная сфера, из которой вырвались белые чародейские вспышки и облепили окно и дверь — он сам видел такие, держал в руках и знал им цену. Эта была разбита без спроса, сразу, а ее-то наверняка впишут в счет! Гезрас из Лейды, можно сказать, сам дал о себе знать, а теперь набивал себе цену. — В этом деле не обойтись без подробностей, — было в его голосе что-то общее с урчанием старого кота, давным-давно живущего подле печки, — я уже не в том возрасте, чтоб просто так гоняться за девицами по всему Континенту. Липкий холодок пополз по позвоночнику. Этого Ульрик не любил. Не любил страх. Сердиться начинал на него. Он рассказал, не постеснялся, как проклятый остолоп Тренхольд поставил Темерию на грань войны, как спалил все, за чем его посылали — и, наверняка, не без участия этой суки. Даже про Старую Преисподнюю упомянул. — Жаль, — с равнодушным лицом отозвался Гезрас, — хорошее было место. Ульрик вздохнул. Он подсчитывал в уме, как с каждым словом растет цена. — Они прогадили такую возможность! Вот ты, ведьмак, — терпеливо продолжил он, — много ли вас осталось? Кто ж меч твой поднимет, а? — Я бы посмотрел на того, — задумчиво — если не сказать, что мечтательно! — протянул бывший глава Школы Кота, — кто мой меч попробует опустить. Ульрик почесал подбородок, беззастенчиво уставившись на заостренные, полуэльфские уши своего собеседника. — Ну, добро. Эта блаженная продаст Темерию Визимиру, если ее не убрать немедленно. Сюда привалит Орден в пять раз больше, чем есть сейчас, и выполет здесь всю нелюдь, как Скорпиона. Так что тебе прямой интерес, ведьмак. Он достал огрызок карандаша и на тонкой папиросной бумаге, которая и горит быстрее, и пепла от нее меньше, нацарапал длинную цифру. Важно кивнул. — Глаза тебя не обманывают, — подбодрил он, — именно так. Хочешь, на ломти ее порежь, хочешь, убей нежно, но чтобы без проволочек. Дело серьезное, ведьмак. Гезрас из Лейды заинтригованно приподнял брови и потянулся, как сытый кот.***
Зеленоватый мертвенный свет исторг его прочь и просыпался безмолвными искрами. После бесконечной, мчащейся навстречу Спирали, выжигавшей смертным холодом любые мысли о своем непостижимом величии, ослепший от света, оглохший от тишины, он пал на землю и остался лежать. Под ним копошились муравьи, волокли прочь сосновые иглы, пожелтелые на концах. Острая ветка впивалась в бок. Она едва не пропорола его насквозь, а верно, что и пропорола бы, не будь на нем чужого плаща. Не помилосердствовал над ним Сакраэль, князь Тилата. С неловкой осторожностью, дрожащими пальцами придерживая себя за ребра, Каэл стащил меч, бросил рядом, только чтоб не обрезаться ненароком, и перевернулся на спину. Колыхались над ним маковки гулких сосен, и плыли высокие, летние облака. Такое небо было там, где дом. Такое небо было в Темерии. Такое небо было там, где не было Эттри. Он живо представил, как она, оставшись одна, кричит, как сотрясается в рыданиях, а Сакраэль, насмешлив и брезглив, велит ей немедля смолкнуть. Он зажмурился, не в силах вынести этот позор, но позор остался с ним, никуда не делся, только ярче вспыхнул над сомкнутыми веками. Он обрел — и потерял снова. Он предал своих — а чужак предал его. — Хиона! — выкрикнул он с тем глухим отчаянием, с каким звереныш зовет убитую мать, — Анна-Мария! Явись ко мне… Она не отвечала ему, а ребра, похоже, все-таки треснули. В нос ударял терпкий запах перепревших на солнце водорослей, подгнившей рыбы, и Каэл, с трудом поднявшись, оперся спиной о шершавый, рыжий древесный ствол и медленно огляделся. Далеко идти не придется, подумал он. Эльф почти не промахнулся — внизу, по левую руку, облака отражались в озере, а на втором холме прямо по ходу поднималась над озером Старая Крепость. Он, морщась, подобрал меч, походил вокруг сосен, постепенно привыкая к телесной горести, взмахнул на пробу Осколком Льда, вместе с тоненькой сосенкой размахнув первоначальное намерение прокрасться в крепость и выкрасть эльфа. Понемногу распускалось тугое кольцо в груди, понемногу возвращалась способность мыслить. Брезгливо морщась, ему помогли. Не воспользовались, не выжали досуха, обрекая на верную гибель — перенесли, исцелили раны… Не увидеть ему Эттриэль, быть может, до самой смерти? Сакраэль не станет ее уважать, не сочтет равной себе, плевать хотел он, с гор она или из Вызимы? Он князь, вестимо, она никогда не будет равной ему. Он эльф, и он вряд ли ее убьет, в отличие от черных. Она будет жить. Каэл шагал с холма, и была у него информация, какой ни у кого больше не было, не могло быть. Он провел день в другом мире, в мире под жемчужными небесами, он был там — и сумел вернуться… Тайлер, чаще всего, в погоне за информацией не скупился вовсе, но денег ему никаких не надо. Какие деньги? Ему надо Венграэта. Живого эльфа. Что будет дальше, он потом и увидит. Каэл шагал с холма, петляя среди сосен, и попирал упругую поросль лесной земляники, давил сапогами спелые ягоды, и сладкий солнечный дух перемешивался со смолою и хвоей, щекотал ему нос. Он собрал несколько крупных красных ягод и сунул их в рот, пятная пальцы. Это была не кровь… Он повернул на старую мостовую, и стало ему легко. Дорога повела вверх, дорога, как проетая молью ткань, вся в оспинах изъятого камня, и он не таился, шел ровно по центру, чтоб Тайлеру и в голову не пришло, что он скрывается среди кустов с крупными белыми цветами. Он видел, как Старая Крепость за ним следит, видел скупое движенье промеж бойниц. У ворот он опустил на землю Осколок Льда, узел с барахлом бросил рядом, и примирительно, не торопясь развел в стороны свои руки. — Тайлер… — позвал он старого друга, — Тайлер, я хочу говорить. В окне появился Рикард — над верхней губой у него успела нарасти сивая щетина, а в крепких руках, взведенный, был арбалет. — Пришел, значит, — буркнул сержант, — что это у тебя за плащичек красный? — Купец встретился, на самогон выменял, — отрезал Каэл, — где Тайлер? — Здесь. Тайлер появился в проломе, оставшемся от ворот. Брони на нем не было, руки он держал заложенными за спину, а на груди сияла маршальская перевязь. — Даже не думай бежать, — предупредил Тайлер, — продырявят в шести местах. Каэл окинул взглядом другие бойницы. Арбалет в руках у Кары ходуном ходил, по лбу стекали тягучие капли пота. Она нервно сглатывала. Кеаллах был бледен, сжимал рот, взгляд его был оскорблен и полон горечи, но твердой была рука — в шести местах не понадобится, понял Каэл, достаточно будет в глаз. Они уже знали, и знали не от него. — Я принес данные. Принес новости, — попытался он, — важные новости, Тайлер. Давай поговорим. — Давай, говори. — Не так, — он окинул взглядом целящихся в него людей, — пусть опустят оружие. Тайлер натянуто улыбнулся. — Ты убил его, нарушив мой приказ. Ты убил его, но и это не помогло, я до сих пор вижу проклятые сны! — выпалил он, и верхняя губа у него задрожала, как у рычащего пса. — Ты убил его, и призвал на помощь врага. Нет, Каэл, ничего они не опустят. Каэл невольно шагнул назад. Не помогло, услышал он и оторопел. Не помогло — но Юнод из Бельхавена обещал, что со смертью Магистра сети проклятья лопнут, утратят силу… не помогло?! — Я призвал, не отрицаю! Но я побывал в другом мире! Теперь я знаю, к чему нам надо готовиться, понимаешь? — выкрикнул он, разозлившись — на Юнода, что солгал, на Магистра, чьи слова оказались сильнее смерти, на самого Тайлера, который говорил ему об этом сейчас, — отдай мне эльфа по имени Венграэт. Отдай мне эльфа, и я расскажу тебе все, что знаю сам! Тайлер, не торопясь и не отвечая, прошагал от одной стены до другой, и вновь оборотился к нему — с пасмурным, ничего доброго не предвещавшим лицом. — Ты ушел как предатель. Ты возвращаешься, как предатель, — бросил он хлестким, ледяным тоном, — а помнишь, что делают с предателями в военное время? Назови мне хотя бы одну причину, почему с тобой должно быть иначе? Мы начинали вместе, подумал Каэл, ты обязан мне, старый друг? Обязан всем — и своим положением, которое исхитрился прогадить все, да и тем самым, что по сей день коптишь небо? Я хотел спасти ее, одну ее, а ты, обдолбанный мудак, плюнул мне в лицо и рассмеялся? Знал бы ты только, как хочется рассказать — безо всяких условий! — и как это невозможно… — Я откушу себе язык. Ты не узнаешь ничего, — ответил он вслух, улыбаясь, — отдай эльфа, Тайлер. Времени нет на глупости. Кара охнула, совсем одеревенев. Рикард скривился и плюнул. — Этот правда? — с вызовом спросил Кеаллах, задирая подбородок. — Она просила тебя не делать этот, но ты сделал? Отвечай, Каэл. Этот правда? Сердце колыхнулось у самого горла. Он вспомнил, чего никогда бы вспоминать не хотел. Вспомнил кровь, темной лужей расплывавшуюся по каменному полу, взгляд, преисполненный надежды и веры — в него веры, в него! — и искры, вылетевшие от удара меча. — Где она? — Не здесь! — повстанец, взяв высокую ноту, оттянул тетиву еще на незначительный, малый дюйм. Тайлер поднял руку, лениво пресекая их спор. — Предателей вешают за шею, если нет времени. Государственных изменников тоже вешают, но для них это только начало, — с наслаждением напомнил он, — я ждал, Каэл. Ждал, пока мои парни отрежут тебе путь. Каэл рывком обернулся — и Тайлер не лгал, в кустах вдоль дороги блеснула голая черепушка Зенана. Наверняка он там прятался не один. — Не вынуждай меня прорываться с боем, — рявкнул Каэл, — я не этого хочу! С лица Тайлера сползла любая улыбка. — Но так уж произошло, — заметил он безо всякого выражения, — что нас с тобой кое-что связывает. И вот мое решение, — он сухо ухмыльнулся и шагнул вперед, — бейся, Каэл Тренхольд. За себя бейся и за того парня. Свалишь меня — добро. Сможешь уйти и забрать с собой остроухого, — он сплюнул на мостовую, — а не сможешь, так не взыщи, старый друг. Каэл взглянул еще раз на Кеаллаха, и по его измученному лицу понял, что мог бы и рискнуть. Не станет Кеаллах стрелять в глаз, поверх головы высадит, и скажет, скажет, что промахнулся. Но он, Каэл Тренхольд, уже набегался. — Я не хочу тебя убивать, — признался он, глядя Тайлеру в глаза, — но выбора, вижу, у меня нет. — Да, Тренхольд, — осклабился Тайлер, — ты верно понял.***
Перед тем, как снова взять в руки Осколок Льда, Каэл сделал одно-единственное, что, как он думал, могло защитить его от этой проказы. Незаметно отыскав под рукавом браслет, он провел пальцами — и нежнее любого шёлка ее волосы показались. — Я не этого хотел, — упрямо повторил он, — Тайлер, еще не поздно… — Знаешь, капитан Тренхольд, — ответил маршал, будничным, безразличным движением вынимая меч, — плевал я на все твои желания! На дорогу вышел Зенан — и Максимильян вместе с ним, с мечом в левой руке и уже безо всяких песен. Лицо у Зенана мятое и кривое было, и был у него арбалет. Каэл отвернулся от них и ничего больше не говорил. Он видел Тайлера перед собою, вне досягаемости одного удара меча, видел его сапоги, чавкающие по грязи, и хорошо понимал, что сулит такой взгляд. Он сам видел подобное отражение в глазах у тех, кого обрек на смерть по одному слову Фольтеста. Все было серьезно. Так было нужно для Темерии. Кара, кажется, отвернулась, и до его ушей долетал голос Кеаллаха — взволнованный и злой был у него голос. Тайлер на краткий миг застыл, а за следующее мгновенье покрыл расстояние, их разделявшее, за несколько стремительных шагов. Град ударов — и каждый из них мог быть истинным, мог быть обманом. Он ударил в протез, выше, где плоть еще была плотью, а не металлом. Похожее он провернул и в их недавнем поединке, который был, казалось, так недавно — и бесконечно давно. Где-то в другой жизни, возможно, в простой и понятной жизни… Должно быть, он решил, что Каэл подпрыгнет, как в прошлый раз, и заготовил угощенье под этот случай, но Каэл не стал. И опытный боец может стать заложником успешных решений, если позабудет об этом… Он развернулся на месте, отшвырнув в сторону клинок Тайлера, и практически мгновенно обрушил собственный удар — сверху, вновь встречая на своем пути сталь. Брызнули искры. Тайлер подставил свой легкий клинок — да любой клинок в сравненье с Осколком Льда показался бы юрким и маленьким! — подставил прямо, даже не подумав плавно свести удар, как поток воды огибает гранитные скалы. Лицо его исказила гримаса — в ней крылась и ярость, и боль, страшен был удар Аэд Гинваэля — меч его жалобно застонал, сталь отметила глубокая зарубка, но это волновало его сейчас всего меньше. Смысл был в том, что Каэл остановился. Свободной рукою Тайлер перехватил гарду его меча, рванул к себе и, извернувшись, ударил Каэла локтем — резко, сильно, целясь в висок. Рыцарь пошатнулся — заныли зубы, в голове зазвучал набат. Пробудился гнев, выжигая боль. Этот гнев позволил ему дойти до Магистра, позволил, а теперь, темерские псы, они сами рвали глотку друг другу. Какая в этом была ирония: Жак из Спалли был мертв — мертв! — а дело его жило. Он хотел закричать Тайлеру о том, как это нелепо, как глупо, но слова так и не оформились, вместо них из горла исторглось одно рычание. Схватив лезвие второю рукой и приняв боль, что последовала за этим, он с силой отбросил Тайлера от себя, выкручивая гарду из его хватки; тот отлетел назад, а вслед ему устремился удар, который Каэл по широкой дуге направил. Ему ничего не осталось, кроме как пригнуться достаточно быстро, чтоб только удержать голову на плечах. Волосы длиною почти что с палец рассыпались вокруг него, как пепел. Пальцы Тайлера скользнули за голенище, а в следующее мгновение он распрямился, как молодое дерево после бури. Каэл едва успел увидеть отблеск ножа, брошенного меткой рукой. Он все ещё не успевал возвратить меч для защиты, и подставил плечо, ожидая розблеска неизбежной раны. Но его не последовало — он почувствовал лишь касание. Отлично сбалансированный нож бессильно вонзился в землю, не сумев пропороть ткань плаща из иного мира. Задумываться дальше не было времени у него. Меч взметнулся вверх обманным ударом, поднялся над головой и стал быстро жалить с обеих сторон — Каэл наступал. Все удары отразить было сложно, но Тайлер и не стал отражать их все. Вместо этого он упал на землю, подставив руку, и выбросил клинок в рискованном уколе. Каэл пропустил его мимо, почти ощущая, как человеческий меч царапает его нечеловеческую броню. Теперь он мог Тайлера пригвоздить к земле… Навечно! Он замешкался, он совсем немного замешкался… Но Тайлер… Тайлер не мешкал, Тайлер, извернувшись, грубо его подсек. Оба они покатились по земле, обмениваясь ударами в жирной грязи, марая и кулаки, и лица кровавой грязью. Противники были те же, а бой был совсем иной, без условностей, без красот, напоминавший, скорее, пьяную трактирную свалку… Но её затеяли два мастера, два убийцы, что отлично знали своё ремесло. Где-то вопила Кара. Каэл, мотая головой, успел подняться на колени, собираясь одним коротким ударом покончить с согнувшимся пополам Тайлером, пока мог, но сразу же получил ощутимый удар по ребрам, рукоятью его меча. Плащ не спас на сей раз, не спас — во всем его теле рассыпались злые алые искры, перехватило дыхание, но кое-как он поднялся на ноги, наудачу пнув своего противника, успел закрыться от нового удара, но Осколок Льда вырвали — вырвали! — из его рук. Песнь битвы стихла, и навалилась тяжесть, и пришло желание — горькое, болезненное желание безоглядно броситься вслед упавшему на траву мечу. Лучшему мечу, что когда-нибудь в его жизни был. Он едва не пожалел об этом, едва не получил новый удар от все еще вооруженного Тайлера, но тело, оно помнило все, что нужно, а маршал и сам еще нетвердо стоял на ногах. Рыцарь оказался сбоку от своего противника, и руки его легли на руку, сжимавшую меч, грубо вывернули ее, и хватка ослабла. Меч поменял хозяина — Тайлер успел только кувыркнуться, выдираясь из хватки Каэла, и снова саданул ему ногою по ребрам. Вот же он, среди земляники, Осколок Льда! Движение слева. Не оборачиваясь, он отмахнулся, и верно, даже задел, но ничего больше он не успел, ничего — сзади навалились и снова бросили в землю. Тайлер сшиб его с ног, несколько раз ударил по голове. Бил, как в последний раз. Каэл попытался перекатиться на спину, придавить его к земле всей тяжестью, но Тайлер уже отпрянул и сам, бросаясь вперед. Его пальцы сомкнулись на рукояти меча. — Я понимаю… — задумчиво бросил Тайлер, с торжествующей улыбкой оглядывая клинок из древнего эльфского склепа, — о, теперь я понимаю! Они вновь стояли друг против друга, как и в самом начале боя. Потрепанные. Грязные. Обменявшиеся своим оружием и пролившие свою кровь. Прежде, чем Тайлер решил сказать что-то ещё, Каэл кинулся ему навстречу, изображая выпад, но в последний момент нырнул под ответный удар, впечатываясь в него всем весом. Тот, явно ошеломлённый, постарался отпрыгнуть — и получил короткий удар сбоку, самым концом клинка — болезненно, но не смертельно. Был бы у него его меч, — его! — возможно, на этом бы поединок и завершился. А дружеский поединок завершился бы тотчас. В этот раз он закончится смертью одного из них… Человеческий клинок жалобно прозвенел, когда Тайлер, скользнув вдоль него, нацелил Каэлу в грудь. Почти явственно ощущая треск сухожилий, он смог вывернуть клинок, и, не обращая уже вниманья на потерявший инерцию Осколок Льда, хлестнул по противнику обратной стороною своего меча. Тайлер успел, успел его резануть — и отступил назад. Каэл не стал смотреть, но ощутил, что от этого удара плащ не спас его, поддался напору колдовского клинка. Время текло, он слабел, а Тайлер, казалось, становился только сильнее. Они снова сошлись, и железной ногою Каэл отдавил ему ступню, заставил сдавленно вскрикнуть, с силой боднул в переносицу — и брызнула кровь. Тайлер попытался ударить его коленом — и уже не достал, повернулся, мечом ударил. Каэл уже отступал — и подставил под удар меч. Крик стали хлестнул его по ушам — клинок не выдержал, сломался, оставив в его руке огрызок на треть длины. Тайлер торжествующе крикнул, позаимствовав что-то от своей вопящей подруги. Каэл сделал одно, что ему оставалось — кинулся ему в ноги. Осколок Льда разочарованно прозвенел, рассекая воздух, а Тайлер споткнулся. Тайлер упал, не успев уйти в кувырок. Грязь. Трава. Трава такая грязная… и земляника в ней кровавыми сполохами… они боролись за меч, пытаясь достать друг друга. Каэл вспомнил, что Тайлер носит еще один нож за поясом, и вырвал его, засадив тонкое лезвие прямо под мышку, туда, где совсем не было никакой защиты. Да что там — на всем Тайлере не было никакой защиты. Прямо в сердце. «Прости, старый друг, — подумал он с горечью, — только один из нас». Широкая улыбка Тайлера, искривленная, перекошенная от боли, но все же торжествующая, была неправильной! Ненастоящей. Неужто свело лицо? — Я убил тебя, — подсказал Каэл и сразу же пригнул голову. Мимо просвистел болт. — Да кто ж тебе поверит? — ухмыльнулся Тайлер Верден, маршал Темерии. Каэл даже не успел удивиться. Удар, слепящие искры — и мир обрядился в ночь.
