Диптих

      — Заходи, — Ран распахнул одну из дверей в длинном и полутемном коридоре второго этажа. — Забыл спросить — как твое имя?       Не узнал, — Хана, думавшая об этом всю дорогу до кабинета, украдкой вздохнула с облегчением. — Очень хорошо.       Они были представлены друг другу — в том году, на одном из благотворительных вечеров; галерея, в которой выставлялись картины Ханы, являлась одним из организаторов, Хайтани же выступали в роли спонсоров. Кажется, именно тогда Ран впервые купил ее картину — половина суммы, согласно установленным правилам, должна была пойти на благо малоимущих; Хана приятно удивилась тому, что неизвестный на тот момент покупатель заплатил двойную цену.       Только позже она узнала, кто это был — когда спустя месяц Ран заявился в галерею и потребовал показать все ее творения. Хана нашла забавным то, что ее псевдоним — Цубаки, как и имя Рана, в переводе означал цветок. Эта мелочь и еще несколько послужили спусковым крючком: на обоих Хайтани было сложно не смотреть; а отыскав сходство с одним из них, это и вовсе становилось невозможным.       Выгодным покупателем занималась лично владелица галереи — Хана малодушно сослалась на занятость, а после решительно отказалась от личной встречи, списав это на творческие причуды — имеет право.       Настоящая причина крылась не в этом. Их было даже несколько: то, чем занимался Ран, то, как он говорил и то, как Хана себя чувствовала рядом с ним.       Последнее было самым значимым для нее; как и многие личности, увлеченные миром в своей голове, она не терпела, когда ее насильно выдергивали оттуда. С Тошико и Мирай было уютно — они знали об особенности Ханы пропадать на пару дней или привычке абстрагироваться от происходящего, сидя в кафе или прогуливаясь на улице. Она могла спокойно остановиться посреди тротуара, достать блокнот и начать торопливо рисовать, если ей на ум приходило что-то стоящее, игнорируя взгляды прохожих.       Но Хайтани игнорировать было невозможно, как застрявшую в мясе пулю или сокровенную мечту — словно внимание к нему было заложено у нее в генах.       Каждый визит Рана по воле случая всегда приходился на то время, когда Хана находилась в галерее. И каждый раз она могла слышать и видеть его — в чем не отказывала себе, поскольку считала внешность Рана достойной написания — или же оправдывала свое поведение этим.       Дотошно изучая его жесты и мельчайшие изменения в лице, когда он разговаривал по телефону с кем-то, прохаживаясь в зале; скупую улыбку, когда он выслушивал хозяйку галереи, рассыпавшуюся в лицемерных благодарностях — словно дешевый бисер, они отскакивали от Рана, как от холодного мрамора, и терялись где-то в углах; Хана напоминала себе сталкера или одержимую — потому что, невзирая на тщательное наблюдение, портрет не получался. Краски или карандаши не могли передать всю уникальность Хайтани.       Пол мастерской был усеян тысячами набросков — но все они были не теми. В них не хватало жизни — четкое изображение, детальная точность, но — никаких эмоций.       Тоши, смеясь, называла ее чокнутой, и предлагала свою помощь:       — Давай я поговорю с Санзу, и мы как-нибудь встретимся вчетвером? Разглядишь объект своего обожания поближе, узнаешь самую суть, — подруга закатывала глаза, давая понять, что она думает об этой самой «сути».       — Думаешь, за обычным ужином это так просто сделать? — нервно огрызалась Хана, выбрасывая очередной набросок.       — За ужином — нет. А вот в постели, — Тошико многозначительно поиграла бровями. — Все сразу станет ясно.       — Что-то не припомню, чтобы вид члена способствовал раскрытию тайн души.       — А зря, — нарочито скромно опустила глаза в пол Тошико. — Рекомендую от всего сердца.       — Перестань уже, — рассердилась Хана. — Меня не интересует его член.       — Ты рисуешь его обнаженным.       — Это искусство, — твердо ответила Хана.       — Да? — уставилась на нее Тошико.       — Да, — не моргнув и глазом, Хана выдержала испытующий взгляд и потянулась за своим бокалом.       Подруга сдалась первой — захохотала так, что посуда на столе возмущенно звякнула. Щеки Ханы вспыхнули румянцем, а через минуту она засмеялась следом, делая неприлично большой глоток.       — Хорошо, может быть, ты в чем-то права, — Хана аккуратно вернула бокал на прежнее место. — Но помощь мне не требуется. Пусть остается так, как есть.       — Нельзя пускать все на самотек, — осуждающе нахмурилась Тоши.       — Я верю в судьбу, — пожала плечами Хана.       — Ладно, я умолкаю, — вздохнула подруга.       Если это и впрямь судьба, то она могла бы свести нас как-то менее унизительнее для меня, — подумала Тиба, войдя в кабинет и ответив на вопрос:       — Хана.       — Хана… Дальше?       — Просто Хана, — она улыбнулась, понимая, что не рискует — никто не знал ее имени, везде был указан псевдоним. После того случая с нападением Хана предпочитала проявлять особую осторожность; был период, когда она не могла уснуть без снотворного, а в течение дня литрами поглощала кофе, чтобы унять беспричинно возникающее чувство страха.       — Хайтани Ран, — представился он, прекрасно зная, что она в курсе, как его зовут. — Держи.       Вытащив из шкафа в углу пиджак, он протянул его Хане, пока она с любопытством осматривала обстановку.       — Я дам тебе еще рубашку. Думаю, эта подойдёт — она длиннее остальных. Переодеться можешь за дверью шкафа, — распоряжения привычно слетали с губ Хайтани.       А ты можешь просто выйти на пару минут, — проглотила Хана логично-колкий ответ, замечая висящую картину на стене сбоку от стола.       Ее картину.       Приняв из рук Рана одежду, она направилась к шкафу, который — и как она сразу не заметила — резко контрастировал с другой мебелью в кабинете, не удержавшись от вопроса:       — Это ваш кабинет с братом?       — Нет. Только мой.       — Красивая картина, — Хана, скрывшись за открытой массивной дверью с цветочной резьбой по краю, торопливо стянула платье — мокрая ткань липла к коже, оставляя розоватые следы.       — Не сказал бы.       От удивления она застыла в полусогнутом положении, глупо моргая и не веря в услышанное.       Но она же не ослышалась, верно?       — То есть? — изменившимся голосом уточнила Хана.       — То и есть, — беззаботно откликнулся Ран.       Послышался шорох, затем звон стекла, звук вылетевшей из бутылки пробки и тихий плеск.       Вино, — догадалась, почти видя эту картину перед глазами: рубиновая жидкость, бессильно бьющаяся о стенки, длинные пальцы, обвившие ножку бокала. — Он налил вино в бокал. Только в один.       — Если ты не считаешь эту картину красивой, тогда зачем было вешать ее на видное место? — не могла понять Хана, доставая из сумки влажные салфетки и вытирая розоватые потеки на коже.       — Когда меня все раздражает, я смотрю на нее, — пояснил Хайтани любезно.       По правде, она не рассчитывала, что он ответит, поэтому вновь застыла, ловя каждый звук.       — Картина удивительная. Если мой мозг взрывается от количества информации, я гляжу на нее минут пять-десять, и прихожу в норму.       Хана, умилившись, натянула рубашку, окутавшую ее запахом чего-то сладкого и немного горького — табака.       — Потому что вещи бессмысленнее я еще не видел. Лучшая жвачка для мозга.       Тиба ощутила, как от двух коротких предложений вся кровь мгновенно прилила к щекам. Хайтани Ран только что спустился из ее личного топа на предпоследнее место — сразу после того консультанта в магазине, который сообщил, что розовый Хане не к лицу; но перед ее бывшим, который имел удивительную наглость сказать, что ее профессия — баловство, и лучше бы она занялась домом.       — Хотя картина — всего лишь предмет отражения мыслей художника, — продолжил Хайтани как ни в чем не бывало.       — Получается, у той, что написала ее, мыслей нет? — ехидно уточнила Хана, застегивая мелкие пуговицы. Рубашка оказалась и впрямь длинной — до середины бедра, что не могло не радовать.       Больше никаких портретов, клянусь, — пообещала себе она. — Или нет. Нет, лучше я нарисую его как можно уродливее. Выставлю в галерее. А еще лучше — пришлю как подарок.       — Не имел чести лично говорить с художницей. Она отказала мне во встрече.       —А ты пытался? — полюбопытствовала Хана, вертя в руках пиджак.       Надеть его поверх рубашки или повязать на поясе? Тогда она будет выглядеть очень странно.       А так я выгляжу очень неприлично, — Хана прикусила губу, размышляя. — Еще и на каблуках…       — Пытался. Она не соизволила познакомиться со своим постоянным покупателем.       — Наверняка у нее имелись веские причины, — прохладно заметила Хана.       — Может быть. А, возможно, до нее просто тяжело доходят очевидные вещи, — с издевкой протянул Ран. — Ты переоделась?       — Да, минутку, — растерянно отозвалась Хана.       Назвал мою картину бессмысленной, меня — тупой, — взгляд Ханы упал на ремень, висящий в глубине шкафа. — А слывет дамским угодником.       Она нахмурилась. Вырисовывается какая-то странная… Картина.       Достав ремень, Хана закрепила его на талии, затянув потуже — получилось что-то вроде рубашки-платья.       До дома добраться сойдет, —решила она. — Пиджак накину на плечи.       — Меня это не особо волнует, по правде, — продолжил Ран скучающе. — От сумасшедших девиц следует держаться подальше.       Хана сцепила зубы, мысленно напомнив себе, что язык лучше попридержать.       Это тебе не консультант в магазине, которого ты отчитала, словно школьника, — напомнил инстинкт самосохранения, временно подменивший внутренний голос. — Мало того, что ты фактически живешь за счет Хайтани, так еще и знаешь, какая слава о нем ходит.       — Окрестить человека сумасшедшим еще до встречи с ним — умно, по-твоему? — возмутилась она, поправляя ремень.       — Как я и сказал, любой созданный предмет несет в себе отпечаток создателя. Я сужу по ее картинам. Ну, что это? — презрительно протянул Ран, усмехаясь. — Мешанина из красок? В мастерской что-то взорвалось? Оставь так, тебе идет.       — Хорошо, — на автомате отозвалась Хана, чувствуя, как кончики ушей медленно, но верно краснеют от уничижительного тона.       Так отзываться о ее картинах!.. Это просто… Просто…       Он задел ее слабое место.       Нет, не просто задел — выстрелил прямо в упор. Хуже этого было бы только публичное распятие ее картин.       Даже не думай, — заорал инстинкт самосохранения. — Помни о шоколадном торте. Никто не съест его, если отсюда вынесут твой труп.       И Хана мужественно сделала глубокий вдох, собираясь закрыть глаза на все, что услышала — а через еще секунду до нее дошло.       Что он сказал после? Оставь так?       Хана стремительно обернулась — и побледнела от ярости, встретившись со взглядом Рана в зеркале на стене позади нее.       Опершись о стол, он стоял, держа в руке бокал с вином — и гадко, прямо-таки до отвращения противно ухмылялся. Тонкая и острая, как отточенное лезвие, усмешка человека, отдающего себе отчет в своих действиях, знающего, что все сойдет ему с рук — и она предназначалась ей, ставшей невольной участницей в его маленьком спектакле.       Мы так и не досмотрим третью серию, — печально булькнул инстинкт самосохранения перед тем, как отключиться.       Захлопнув дверцу шкафа с громким треском и пожалев, что она не отвалилась напрочь, Хана сделала пару шагов вперед, задыхаясь от гнева.       — Ты!       — Я, — кивнул Ран, не двигаясь. — Что дальше? Будет какой-то монолог или ты набросишься на меня с кулаками?       — Ты знал, что это моя картина, — прошипела Хана. — С самого начала!       — Разумеется, я же не дурак.       — Я бы поспорила, вот только с дураками это пустая трата времени.       — Дурочка здесь ты, раз не следишь за словами.       — Знаешь, почему я отказала тебе во встрече? — Хана неожиданно успокоилась и взяла себя в руки. — Потому что знала, что меня ждет.       — Просветишь? — Ран сделал глоток вина, глядя на неё с интересом.       — Разочарование, — нежно произнесла она. — Я догадывалась, что ты хвастливый, излишне самоуверенный, нетерпимый к чужим слабостям человек, но я и подумать не могла, что за всем этим скрывается комплекс превосходства. А он, как правило, тесно связан с комплексом неполноценности.       Даже выйти из кабинета не успеем, — печально протянул внутренний голос, собирающийся покинуть хозяйку вслед за инстинктом самосохранения. — Просто замолчи уже.       — Поверхностные знания психологии меня не потрясают, увы — твои ноги и то более впечатляющими будут. Но если ты все же ждешь какого-то ответа…       — Спасибо, обойдусь, — хмыкнула Хана. — До свидания, было неприятно познакомиться.       Развернувшись, она выбежала из кабинета — буквально, потому что опасалась, что Ран последует за ней. Догнать ее труда не составит — она не Тошико, которая и бежать-то бы не стала — сразу бы полезла в драку; однако за ней никто не пошел.       Спустившись вниз и едва не навернувшись с лестницы — кто, блять, выключил везде свет и куда делись все гости?, — мысленно выругавшись, Хана стащила туфли и босиком прошмыгнула к выходу, беспрепятственно пройдя мимо охраны. Те лишь проводили ее ленивыми взглядами: очевидно, девицы в мужских рубашках, сбегающие со второго этажа, здесь не редкость.       На улице Хана оглядела местность, нашла молодого паренька, стоящего возле фонарного столба в наушниках, и позаимствовала у него сигарету, которую тут же жадно выкурила.       — У вас все хорошо? — парень, любезно поделившийся сигаретами, робко обратился к ней.       — Лучше не бывает, — бодро выдала Хана, ожидая такси и печатая для Тошико сообщение.       — Просто вы… Ну, вы странно выглядите. И у вас обувь в руке, а вы стоите босиком, — неуверенно заметил парень.       Чертыхнувшись, Хана уронила туфли на землю, планируя нацепить их, как только подъедет такси.       — Закаляюсь. Очень полезно для здоровья — спина по утрам не болит, давление не скачет и вообще, чувствуешь себя моложе лет на десять, — заявила Хана, хлопнув его по плечу. — Рекомендую.       — Спасибо, но у меня ничего не болит, — растерялся он.       — Какие твои годы, – оптимистично заявила она, улыбаясь при виде подъезжающего такси. — Скоро заболит, не переживай.       — Ага, спасибо, — ошарашенно пробормотал парень, провожая Хану, садящуюся в машину, долгим взглядом. — Ой, вы туфли оставили…