Диптих

      К тридцати годам Ран заработал кучу денег и еще больше — грехов, в придачу к которым шли постоянные головные боли, сопровождающие его с утра до ночи. Бессонница, стресс, алкоголь — приятного в его жизни было чертовски мало, поэтому-то картина Ханы так привлекла его.       Волшебное средство — действующее безотказно и без побочных эффектов, в отличие от таблеток и чего-то крепкого в стакане.       Нет — побочный эффект все же был. Один. Чрезмерный интерес к самой художнице.       Каждый раз, глядя на ее творение, голубым пятном выделяющееся на стене, он думал о том, что она напишет, если будет счастлива.       Это — предел?       А если она будет раздавлена, уничтожена, убита горем — какая картина выйдет из-под ее руки?       Когда в кабинете Хана едва не рухнула в обморок — Ран по привычке отметил и враз побледневшую кожу, и тремор рук, и вялые, нескоординированные движения — даже ее губы под слоем персикового блеска приобрели синеватый оттенок; он смотрел на это с жадностью исследователя.       И впервые что-то чувствовал. Хотя бы что-то — пусть и жестокий, холодный, лишенный сострадания подчистую интерес.       В остальное время Рану было плевать на все, что его окружало — за исключением брата. Жизнь, в юности напоминающая бурную горную реку, превратилась в личный бассейн с крокодилами — тишь да гладь, только изредка раздавался тонкий вскрик какого-нибудь несчастного, посмевшего сунуть туда руку.       Не было проблем, с которыми он бы не мог справиться — говоря откровенно, у Рана вообще не было проблем, кроме постоянно ухудшающегося самочувствия.       Он просто-напросто устал — от льстивых улыбок, за которыми неизменно прятался страх, едких разговоров, шуршащих тканей, спадающих с красавиц — от всего и всех. Ран пил только чистый виски и не чувствовал вкуса — ни алкоголя, ни жизни.       Вообще ничего.       Агрессия и ярость, которыми он страдал в юности, тоже куда-то ушли. Хайтани превратился в бездушную статую — или острое лезвие, — все его поступки и действия были тщательно выверенными, обдуманными; как ходы гениального шахматиста в игре.       Даже месть — и та не приносила должного удовлетворения.       Хайтани ждал момента, когда сможет сожрать Джиро с потрохами, не глядя и не прожевывая, долго — слишком долго, — и когда Майки уронил безразличное «он нам больше не нужен», Ран не почувствовал ни радости, ни азарта, представляя, как лично выстрелит Джиро в лицо.       Такая смерть казалась ему слишком легкой. Ничего не значащей.       Она не окупала годы его бессильного сухого гнева — годы, превратившиеся в одну черную дыру, ежедневно засасывающую его все глубже.       Появление Ханы — иронично, — раскрасило красками его план. Глядя на ее удивленное лицо: приподнятые брови и восхищение вперемешку с благодарностью в глазах, он мысленно посмеялся над ее открытостью, а затем его вдруг осенило — вот кто сыграет одну из ролей в его спектакле.       Джиро не достоин умереть просто так — Ран сначала увековечит его гибель, а после — убьет.

***

      Хана оказалась пунктуальной — приехала на пятнадцать минут раньше, но наверх не поднялась. Ран видел ее машину на парковке, подключившись к камерам: она разговаривала с кем-то по телефону, забавно морща нос и взмахивая свободной рукой. Эмоционально.       С ним она себя так не вела.       В висках запульсировало — верный предвестник усиливающейся головной боли. Если ничего не предпринять, к ночи она станет просто невыносимой.       Без пяти минут Хана покинула свой автомобиль и направилась к входу — легким шагом, поправляя не застёгнутое пальто, которое распахивалось при каждом движении, оголяя стройные ноги и показывая кусочек темно-зеленой юбки.       Вчера она была в черном, — машинально подумал Ран, следя за ней через монитор, и разозлился на самого себя: к чему он вообще запомнил цвет ее одежды?       Спустя четыре минуты раздался тихий стук в дверь.       — Входи, — негромко произнес Хайтани, убежденный в том, что она услышит.       Или почувствует разрешение.       Вместе с собой Хана принесла вечернюю прохладу, слабый аромат дождя и спокойствие. Глядя на нее: тонкие запястья, светлая кожа, плавные движения, ему на ум приходил заросший тиной пруд, окутанный белесой дымкой тумана, раннее утро и пугающая тишина.       И головная боль, сжимавшая его виски словно в тисках, отступила. Раздражение, неизменно клокочущее в груди, утихло — Ран откинулся на спинку кресла и впервые за весь день улыбнулся.       — Я принесла эскизы, как и договаривались, — вместо приветствия сказала она, усаживаясь в кресло и ставя сумку на колени. — Внесла изменения по твоей просьбе.       Щелкнул замочек, зашуршала бумага в папке — Хана подняла голову, протягивая ему листы, и Ран отметил, что ее лицо залито неестественной бледностью, а синяки под глазами не скрывал даже слой косметики.       — У тебя все хорошо? — вдруг спросила она — как старого друга.       Но они не были друзьями.       Когда Ран забрал эскизы, не касаясь ее руки, ему на мгновение захотелось дотронуться до тонкого запястья — он почему-то был уверен, что на ощупь оно будет как лед.       — Да, — подтвердил Ран. — Все прекрасно.       — Выглядишь усталым, — поспешила Хана оправдать свой вопрос.       Отвела глаза в сторону, глядя в стену так, словно увидела там что-то интересное — хотя, может быть, и увидела, не зря же она пялится иногда на здания с отсутствующим видом, — промелькнуло едкое в голове, а потом Рана пронзило неприятное чувство.       Чувство, что его препарируют. Разрезают живот скальпелем и копошатся во внутренностях.       Он отметил ее нездоровый вид — а она, в свою очередь, сделала то же самое.       Прямо как он — тоже изучала его. И видела — тусклость, трещины, потертости.       Хана — художница, а ты — инструмент, — возник в голове глубокий, пропитанный насмешливым хохотом голос брата.       — Вот этот подходит, — со злостью ответил Ран, отдавая ей набросок.       Только Хана дернулась и недоуменно посмотрела на него до того, как услышала гневные нотки. За добрых пять секунд. Прямо в то же мгновение, когда Ран вспомнил о словах брата.       Как ты это делаешь? — едва не сорвалось с его языка.       Вместо этого он спросил:       — Когда будет готова картина?       — У меня еще есть в запасе одиннадцать дней, — осторожно напомнила Хана. — К тому времени и будет готова.       — Я хочу получить ее как можно скорее.       — Масло сохнет долго. Это не от меня зависит, — нахмурилась она. — И если я буду писать против воли, результат будет не таким, как ты хочешь.       — Я заплачу за срочность.       — Дело не в деньгах, — она нахмурилась еще сильнее — прямо состроила злобную гримасу, недовольно глядя на него. — Не все продаётся и покупается.       Все, только за разную цену, — тут же подумал Хайтани.       — Картина не понравится тебе, если я напишу ее без соответствующего настроя, — продолжила Хана.       — И как создать этот настрой?       Хана растерялась. Он увидел промелькнувший страх в ее глазах — догадался, что зашел слишком далеко; точнее — она сама попалась, сказав лишнего.       — От тебя это не зависит, — наконец нашла она нужные слова.       Еще как зависит, — подумал Ран.       — Хорошо. Я жду готовую картину через одиннадцать суток — и ни днем позже. И я хочу видеть промежуточные этапы работы.       — Как скажешь, — скрипнув зубами, Хана кивнула.       Она терпеть не могла показывать что-то незавершенное, и тем более не хотела делать этого для Рана. Приказной тон, жесткие временные рамки, недавнее негативное обсуждение ее полотен — все это не добавляло симпатии к нему, скорее, подливало масла в огонь — еще не ненависти, но уже неприязни.       Но вместе с тем Хана не могла оторвать взгляда от него, пеленгуя каждую эмоцию, малейший оттенок чувств на его лице.       Ран напоминал ей кладбище: одно из тех, старинных, где величественные памятники и фамильные склепы поросли мхом, а могилы украшены самыми редкими и дорогими цветами — но ни у кого не возникает желания их потрогать, будто прикосновение к ним равно проклятию.       Тебе бояться нечего, дорогая, — насмешливо напомнил внутренний голос, — ты проклята уже давным-давно.