12
30 июня 2023 г., 13:46
Неизвестно, о чем думал отец, потащив с собой в непролазный лес десятилетнего ребенка. Он, вообще-то, был неплохим человеком: добрым, немного наивным — мама часто сокрушалась по этому поводу, поскольку забота о семье целиком легла на ее плечи. Но в юном возрасте Хане было не понять, почему мама часто ругается на отца, который всегда пребывал в отличном расположении духа и только виновато улыбался, вжимая голову в плечи от нападок жены.
Когда Хане исполнилось десять, отец неожиданно возомнил себя опытным путешественником — он и до того был любителем прогуляться среди деревьев, плотно обступивших Такаяму, но никогда не оставался ночевать под открытым небом. Однако в тот злополучный день, разделивший жизнь Ханы на до и после, отца некому было остановить — мама уехала в командировку, и спустя два часа после ее отъезда оставшиеся члены семьи двинулись в сторону леса, таща за собой рюкзаки.
Отец, прочитавший на досуге парочку журналов и заучив названия нескольких кореньев, с упоением рассказывал о них дочери — поначалу Хане было интересно и весело. Особенно ей понравились истории о ядовитых растениях и хищниках, населявших лес — отец был хорошим рассказчиком и мастерски изображал то рык, то злое шипение.
На этом его познания о выживании заканчивались. К сожалению.
Спустя время Хана задавалась вопросом: стоило ли решаться на такое опасное приключение, да еще и брать с собой ребенка? Увы, ответ она получить не могла — они никогда не говорили о том, что случилось в лесу. Никогда.
Хана вообще потом долго говорить не могла — язык просто отказывался ей подчиняться.
Их маленький поход, суливший веселье и удовольствие, пока Аоки была в командировке, обернулся поистине чем-то страшным для Ханы — потому что из леса вернулась другая Хана.
Они с отцом успели уйти далеко в глубину леса, когда хлынул проливной дождь. Вымокшие до нитки, уставшие, замерзшие, они плутали между деревьев — вода с неба падала сплошным серым потоком, ухудшая видимость, — уходя все дальше от дома. Ночевать пришлось под раскидистым деревом — вдобавок ко всему отец не смог развести огонь, и Хана окоченела так, что пальцы рук не гнулись.
Многого из той ночи она не помнила: только смутные отрывки, как всплывающие разрозненные сцены из фильма в голове — растерянное лицо отца, его неумелые попытки скрыть панику и посиневшие от холода губы.
Было темно, страшно и очень холодно.
Отец растирал ее плечи, приговаривая, что «все будет хорошо». Хана верила. Как она могла не верить?
Отец носил ее на руках, маленькую, рассказывал страшные сказки, от которых на месте не сиделось, и целовал перед сном в лоб. Хана считала его всесильным. Что плохого может случиться, пока он рядом?
Отец говорил — «все будет хорошо». Только вот потом все стало очень плохо.
***
— Нет, — Хана сообразила, что пауза затянулась, вызывая у Рана все больше подозрений, и рассмеялась — неестественно и хрипло. — Разве первый рисунок вспомнишь? Я пишу картины уже много лет. Хайтани ей не поверил — она видела это по глазам. Ни на секунду — посмотрел так, будто в лицо горячим песком швырнул — хлестко и раздраженно. На короткий миг ей даже показалось, что он даст волю своему гневу — сделает что-то такое, от чего станет больно и неприятно. К примеру, с наслаждением выплеснет в нее остатки кофе или схватит за горло. Но Ран продемонстрировал потрясающую выдержку, хотя Хана по опыту знала — злость, что обуревала его, сдержать практически невозможно. Тиба была не так уж далека от правды — Рану действительно хотелось отбросить в сторону все церемонии и перестать ходить вокруг да около. Он потратил на Хану неприлично много времени; его руки чесались от желания вцепиться в ее плечи и начать трясти, как куклу, чтобы слова посыпались из нее наружу. Но Хана — не кукла, набитая чем-то. Из нее ничего не вытрясешь, кроме едких фраз и приторных улыбок. — У тебя талант, — сказал Ран. Горький смешок сорвался с губ Ханы. Талант... Как много и одновременно ничего люди вкладывают в это слово. Для кого-то талант кажется чудесным даром свыше, когда на деле это — ужасающее проклятие, самые прочные цепи, которые ничем не разорвешь. Хана пыталась бросить рисовать, когда поняла, что пустые полотна сжирают ее по кусочкам — но возвращалась снова, и снова, и снова. Всегда. — Что не так? — Хайтани еле заметно нахмурился. — Я сделал тебе комплимент. Ему нелегко далось это признание — мало кто мог обойти его в чем-то, но так было нужно. Ран редко прибегал к лести, но других вариантов не видел. — Разве? А как же «жвачка для мозга»? Злопамятная, — мысленно отметил он. — Я не солгал тогда и не лгу сейчас. Когда я смотрю на твою картину — ту, что занимает место в моем кабинете, — то действительно расслабляюсь. Она умиротворяет, — Ран прищурился. — Признаю, я был неаккуратен в высказываниях. — Стало быть, мои картины тебе нравятся? — в глазах Ханы блеснул огонек удовольствия. — Я бы не стал покупать их, если бы это было не так. — И твой заказ — не способ насолить мне? — Я тысячу раз сказал, что эта картина важна мне. — Потому что мои полотна источают особую атмосферу? — криво усмехнулась Хана, наконец опускаясь на стул напротив Хайтани. Не дожидаясь ответа, она продолжила: — Зачем тебе картина, от которой веет беспомощностью? Что за история со шкафом? Чей он? Мне показалось, что он больше подходит женщине. — Как много вопросов от той, кто считает меня посторонним. Мне пора, — Ран взглянул на наручные часы, неторопливо поднялся. — Спасибо за кофе, Хана. Он тебя уделал, — зашипел внутренний голос. — Ловко обернул твои же слова против тебя. Она отмахнулась от него, как от назойливой мухи, и тоже встала, собираясь проводить Хайтани до выхода. На прощание Ран, приподняв кончики губ, спросил: — Когда мы увидимся снова? — Через три дня, — Хана оперлась о стену и скрестила руки на груди. — Спасибо за поездку, было очень увлекательно. — Дай знать, если захочешь повторить, — улыбнулся Ран, напоследок отметив блестящий новенький замок на двери и связку ключей на комоде. Окна квартиры Тибы выходили прямо на парковку, где он оставил автомобиль — Хайтани чувствовал сверлящий спину взгляд, пока шел к машине. Обернулся, нашел глазами шторы фисташкового цвета — женского силуэта видно не было, ткань оставалась неподвижной. Другого он и не ждал. По дороге в офис — нужно было отчитаться о произошедшем в Иокогаме, — Ран набрал номер Дозу, своего помощника, который ранее следил за Ханой, и потребовал еще раз прислать собранное на нее досье. Остановившись, чтобы купить нормальный кофе — Хана подала ему какое-то гадкое приторное пойло, — Хайтани быстро пролистал страницы со скудной информацией. Все чисто, правильно, логично — зацепиться не за что. Но Ран знал — должно быть что-то, что он проглядел: не могла счастливая талантливая девочка из хорошей семьи вырасти и обзавестись глазами утопленницы. На все есть причина — вот у Рана, к примеру, была, и у Риндо — тоже. И у Ханы должна быть. Он прочитал текст трижды, прежде чем взгляд упал на название маленького городка, затерявшегося среди лесов и гор — Такаяма. Там семья Тиба жила до переезда в Токио, который поманил их возможностями и крупным заработком. Ран сузил глаза, как делал каждый раз, анализируя информацию. Бросить все, сорваться с нагретого места в поисках лучшей жизни, когда у вас хорошая должность, уютный дом и маленькая дочь? Может, причина, по которой Тиба приняли решение переехать, вовсе не связана с поиском лучшей жизни? Он набрал номер Риндо, и кратко обрисовал ему ситуацию, добавив в конце: — Отчитайся за меня. Я еду в Такаяму.***
— Я ничего не понимаю, — Тоши, заехавшая к Хане вечером, на приглашение войти внутрь только махнула рукой и села на маленький пуфик в прихожей. — Ран застрелил кого-то на твоих глазах, потом напросился на кофе... И вы реально пили кофе? — А что мы должны были делать? — огрызнулась Хана, кутаясь в плед, наброшенный на плечи — она постоянно мерзла. — А что могут делать мужчина и женщина, которых влечет друг к другу? — изумилась Тошико. — Мне что, рассказать тебе о пестиках и тычинках? — Очень смешно, — скривилась Тиба. — Еще он просил устроить ему экскурсию. — Хотел проникнуть в спальню? — Хотел увидеть мастерскую. Лицо у Тошико сделалось таким несчастным, будто бы она узнала, что Ран Хайтани — гей. — Может, он псих? — безнадежно спросила она, для наглядности покрутив пальцем у виска. — Его заводят картины и запах растворителя? Или он хотел обмазаться красками и заняться сексом на белых листах, чтобы на них остались отпечатки ваших тел — считай, произведение искусства готово. Хана хрюкнула, подавившись воздухом. — Я обязательно предложу ему этот вариант, — пообещала она. — Да если бы, — пробормотала Муракава, вытягивая ноги. — Дождешься от тебя. В чем проблема, Хана? — В том, что он кого-то убил на моих глазах? — предположила Хана. — Мы обе знали, чем занимаются Хайтани и Санзу. Не понимаю, что тебя так возмутило, — подруга уставилась на нее. — Не рассказывай мне эти сказки, очень прошу. Ни за что не поверю, что лишнее отверстие в теле незнакомого человека повергло тебя в печаль. — Разве Санзу убивал кого-то при тебе? — холодно спросила Тиба. — Не сравнивай. Санзу меня любит, — Тошико задумчиво подняла глаза на потолок и добавила: — Но когда мы познакомились, он выбивал кому-то зубы. Кстати... Она достала из кармана куртки белый конверт и протянула его подруге. — То, что ты просила. Хару согласился, даже спрашивать ничего не стал. — Думаешь, он знает чуть больше, чем мы? Тошико дернула плечом. — Уверена. Это же Санзу. Муракава понимала, что вокруг происходило что-то странное — вся эта ситуация с картиной и необычным поведением Рана тревожила ее. Она вспомнила, как еще недавно убеждала Хану познакомиться с Хайтани поближе, и раздосадованно прикусила щеку со внутренней стороны. — Сплошные тайны, — усмехнулась Хана. — Мирай то же самое сказала о Риндо. Как же вы с ними живете, если ни черта о них не знаете? — Только поэтому еще и живем, — язвительно отозвалась Тоши. — Я поеду, у меня еще встреча с клиентом. Хана... Она ткнула пальцем в конверт, который Тиба сжимала в руках. — Сожги это потом. — Ты видела, что там? — Нет, — хмыкнула Муракава. — Люблю подобное только в фильмах. Хана закрыла за подругой дверь и уставилась на конверт, хранивший в себе один-единственный снимок. Плотная белая бумага жгла руки, прося распечатать ее поскорее, но Тиба не торопилась, зная о последствиях — она приготовила себе невозможно сладкий кофе, чтобы потом не рухнуть в обморок, залпом выпила две чашки подряд и только потом отправилась в мастерскую. Лист с хрустом смялся под нажимом — вытащив снимок, Хана глубоко вздохнула. Чистый холст уже ждал ее, белея в темноте — ему не терпелось впитать в себя все то отчаяние и ужас, что Хана собиралась пропустить через себя. Она посмотрела на фотографию, которую держала в руке, содрогнулась всем телом. Хотелось отвести взгляд, но Хана упорно вглядывалась в чужие черты лица, искаженные мукой — потому что нельзя передать то, что тебе незнакомо. Книги о несчастной любви пишут люди, чьи сердца разбиты, поэты слагают стихи о горе, топя свои чувства в вине. Хана не могла изобразить беспомощность, если не ощущала этого — как и любую другую эмоцию. В этом крылся секрет ее гениальности и ее же проклятие — потому что каждый раз приходилось спускаться на дно пропасти, а потом самостоятельно вытаскивать себя за волосы на поверхность. Когда-нибудь — она знала это, — Хана непременно утонет. Санзу хорошо постарался — лицо снято крупным планом, видно глаза и распахнутый в крике рот. Правая часть обезображена жутким свежим порезом до кости. Человек на фотографии был мертв, и последним, что он видел в своей жизни — камера в руках Санзу. Уже тогда он понимал, что умрет, и предсмертный ужас в его глазах застыл уродливым отпечатком — Хана расположила снимок так, чтобы он оставался в поле зрения, устроилась поудобнее и взяла кисть.
