Диптих

      Наткнуться на неприметную хижину в лесу для Ханы и ее отца, измученных непогодой, казалось настоящим счастьем. Уставшая, голодная и продрогшая до самых костей Хана искренне обрадовалась — она могла думать только о том, как согреются окоченевшие руки и ноги, которые вдобавок еще и болели от долгой ходьбы. О чем думал отец, Хана не знала — да и вряд ли он был в состоянии мыслить связно, потому что к утру его лицо приобрело мертвенно-бледный оттенок, а влага на лбу была не следствием безостановочно накрапывающего дождя.       Покосившуюся дверь, чудом державшуюся в проеме, им открыл хмурый мужчина. Маленькой Хане он показался огромным: массивные и непропорционально длинные руки, широкие плечи, высокий рост. Сурово сдвинутые к переносице брови и поджатые губы указывали на то, что непрошеным гостям мужчина явно был не рад.       Однако его лицо изменилось, стоило ему опустить взгляд чуть ниже и увидеть ребенка. Он скупо улыбнулся, рассматривая ее — но ни Хану, ни отца тогда это не насторожило.       — Прошу прощения, мы заблудились. У вас есть связь? Можно нам позвонить и, — Масуо Тиба бросил тоскливый взгляд внутрь хижины, откуда тянуло теплом, и зашелся в приступе кашля, — и немного согреться?       Мужчина молча посторонился, пропуская их. Потом Хана вспоминала, что он не ответил на вопрос про связь и вообще ничего не сказал.       Потом ей много чего приходило на ум — пугающие вещи, — но было уже слишком поздно. Той Хане, маленькой и озябшей, хотелось тепла и комфорта, и она доверчиво зашагала вслед за отцом.       Внутри хижины оказалось темно и сухо. Пахло пылью и чем-то горьковатым — какими-то травами, названия которых Хана затруднялась сказать. Она с любопытством огляделась, разглядывая скудную обстановку — детский взгляд тут же нашел на столе посреди посуды краски, фломастеры и бумагу.       Заинтересовавшись, она шагнула вперед, выпустив руку отца, который все еще уточнял про связь, но до принадлежностей для рисования так и не добралась — позади раздался глухой стук. Обернувшись, Хана с ужасом выкрикнула звонкое:       — Папа!       Масуо потерял сознание — рухнул бы на пол, если бы не владелец хижины, успевший подхватить его. Глухой звук был не чем иным, как грохотом упавшего рюкзака.       На глаза Ханы навернулись слезы от испуга. Она беспомощно наблюдала, как мужчина оттащил ее отца в дальний угол, на продавленный топчан, и принялся поить его каким-то настоем, пахнувшим остро-горько. За все это время он по-прежнему не сказал ни слова, несмотря на вопросы Ханы, которые она безустанно повторяла:       — Что с ним? Он поправится? Что вы ему даете?       Только когда она, набравшись смелости, дернула его за рукав желтой куртки, мужчина обратил на нее свое внимание и жестом велел сесть за стол. Хана подчинилась.       Топая, мужчина подошел к ней и кивнул на бумагу и краски. Он пальцем указал на свой рот, а потом перекрестил руки — и до Ханы наконец дошло: мужчина был не просто молчалив. Он был нем.       — Вы немой? — тихо спросила она.       Мужчина кивнул и показал на собственные уши.       — И не слышите? — догадалась Хана. — Читаете по губам?       Снова кивок.       Она еще никогда не встречала глухонемых, поэтому с любопытством уставилась на него. Хотелось спросить, умеет ли он читать, но в последнюю секунду Хана передумала, побоявшись, что такой вопрос обидит владельца хижины. Она показала на своего отца и, четко выговаривая, поинтересовалась:       — Вы поможете моему папе?       Мужчина снова кивнул и криво улыбнулся. Маленькая Хана робко улыбнулась в ответ.

***

      Ран Хайтани позвонил вечером, когда Хана, распластавшись на диване, бесцельно смотрела в белый потолок. На фоне шел ее любимый сериал, но мысли Тибы были далеки от сюжетных поворотов — она размышляла о том, что вряд ли успеет написать картину в срок.       Дело было отнюдь не в лени. Хане уже казалось, что полотно заколдовано — невзирая на все ухищрения, ее руки наливались свинцом, стоило ей взять кисть.       — Как продвигается процесс? — деловито спросил Ран после приветствия.       Тиба поморщилась, проглатывая крепкое ругательство. Мысленно перебрала в голове варианты честных ответов: никак, вяло, невыносимо; затем перешла к обнадеживающе-лживым: потихоньку, хорошо, нормально.       И сказала вслух совершенно другое, распознав тихий звук двигателя:       — Ты куда-то едешь?       — Да, — спокойно ответил Хайтани. — Возвращаюсь с работы.       Интересно, как выглядит его дом, — тут же задумалась она, бросив взгляд на часы. Почти десять вечера.       — Поздновато.       — Я часто задерживаюсь.       Как будто мы говорим о нормальной работе, — хмыкнула Хана, глядя в потолок. В квартире было тихо, как в могильном склепе, и ей внезапно захотелось разрушить эту тишину каким-нибудь внезапным откровением.       — Я хочу попросить об отсрочке. Мне тяжело рисовать твой заказ.       — По личным причинам? — тут же спросил Ран.       — Не совсем. Скорее нет, чем да. Я… Как это принято говорить? Пропускаю все через себя? — она усмехнулась, потому что слово "пропускаю" не отражало всю степень безысходности, которая окутывала ее. — Чем больше я рисую, тем хуже мне становится.       — Ты плохо себя чувствуешь?       — Нет, уже нет. Приходили Мирай с Тоши, вытащили меня из пучины бездны и отчаяния, — невесело пошутила Хана. — Сейчас я расслаблена. И хочу немного побыть в этом состоянии прежде, чем…       — Я тебя понял, — перебил Ран.       — И? — Хана затаила дыхание, ожидая резкого и категоричного «нет».       — Я могу подождать еще пару дней сверх данного тебе срока.       Она удивленно выдохнула.       — И я всегда готов выслушать тебя, если потребуется. Ты можешь рассчитывать на мою поддержку.       — Спасибо, — выдавила Хана, прекрасно понимая, что скорее небо и земля поменяются местами, чем она начнет жаловаться Рану. — Это много значит для меня. Я обещаю приступить к картине как можно скорее.       — Не за что, — бархатный, тихий голос Рана совсем не вязался с ледяной жестокостью его глаз. — До встречи, Хана.       — До завтра, — откликнулась она, помня, что ей предстоит показать Хайтани уже проделанную часть работы.       Из динамика полились короткие гудки, а Хана все еще прижимала телефон к уху, хмурясь — что-то не давало ей покоя.       Почему Ран так легко согласился перенести срок, если до этого он несколько раз упоминал, как важно завершить картину поскорее? Однако она не могла понять, что ее смущало помимо смены мнения, потому что разговор с Хайтани оставил приятное послевкусие и ощущение тепла.       Было что-то такое в его голосе... Неподдельное участие. Словно ему было не все равно, в каком состоянии Хана и что с ней.       Ран умел это делать — убеждать. Любой бы купился. Хана, добровольно заключив себя в клетку, купилась с легкостью.       Приготовив себе еще одну чашку кофе, она медленно отхлебнула горячий напиток, ощущая сладость на языке. Оперлась спиной о высокую столешницу, смотря в окно — за ним царила непроглядная темень, местами угадывалось слабое, мутное свечение. Тиба жила в обычном районе, который нельзя было причислять к элитным, и иногда такими же темными ночами тут случалось страшное.       Передернув плечами от внезапно накатившего иррационального страха, Хана допила кофе, намереваясь лечь спать. Ей следовало хорошенько выспаться, а завтра — к вечеру, потому что в позднее время суток работалось легче, — вернуться к картине.       Шорох откуда-то из коридора завладел ее вниманием на пути в ванную. Хана замерла в нелепой позе, прислушиваясь так усердно, что ей казалось — она слышит стук своего сердца, бьющегося сильно и неровно. Как механизм, который вот-вот откажет, и все полетит к чертям.       Шорох — вернее, странный, тихий скрежет, — повторился через минуту. Он исходил от кого-то за дверью — уставившись на нее, Хана до крови кусала губу, лихорадочно вспоминая, закрыла ли она замок.       Закрыла, — шепнул внутренний голос. — Ты всегда проверяешь двери по сто раз. Всегда.       И тут же в голове возникло слабое: а вдруг нет? Вдруг сегодня – нет?       Дверная ручка медленно начала поворачиваться, как в дурном кошмаре или фильме ужасов. Она медленно клонилась к полу — еще чуть-чуть, и последняя преграда падет. От ужаса Хана забыла, как дышать, превратившись в статую и безотрывно наблюдала за тем, как плавно опускается ручка — до упора.       Дверь не поддалась.       Закрыла, — пронеслось облегчающее в мыслях.       И в эту же секунду кто-то с силой ударил по двери. Хана взвизгнула и отшатнулась. За первым ударом последовал второй, третий — целая серия; кто-то отчаянно стучал, желая попасть внутрь. К ней.       Рвался, беспорядочно колотя в дверь — та сотрясалась от мощных ударов.       Хана закрыла уши руками, как ребенок, зарыдала и присела на корточки. Желание было только одно: спрятаться куда-нибудь, чтобы не слышать грохота; от страха она привалилась к стене, вжимаясь в нее спиной.       И только потом сообразила, что держит телефон в руке. Последний вызов в списке — номер Рана; не раздумывая, она позвонила ему.       — Да?       Вместо ответа из горла вырвались рыдания.       — Хана? Что случилось? — обеспокоенно позвал Хайтани. — Ты плачешь?       — Кто-то… Кто-то пытается ворваться в мою квартиру, — проглотив очередной всхлип, пробормотала Хана. — И он… Дверь закрыта, но он словно хочет выломать ее.       — У тебя в квартире есть комнаты, которые запираются? Мастерская, верно?       — Д-да.       — Иди туда и закройся. Я сейчас приеду, Хана, — мягко заговорил Ран. А когда услышал еще один всхлип, а за ним — звуки ударов где-то в отдалении, сменил тон, сказав властно: — Встань и иди в мастерскую. Живо.       Именно таким тоном Ран обычно отдавал приказы — и никто не смел его ослушаться. Хана тоже не смогла. Встала, рукой опираясь о стену, двинулась в сторону мастерской, вздрагивая от редких ударов по двери — и, едва попав внутрь комнаты, тут же провернула ключ в замке.       — Ты в мастерской?       — Да. Да…       Она сбивчиво дышала, цепляясь пальцами за телефон; мутным взглядом обвела помещение. Недописанная картина немым укором стояла в центре, слабо прочерченные линии распахнутых створок шкафа казались вратами в бездну. Хана на мгновение перестала слышать Рана — вглядывалась в темное пятно, и думала о том, что там можно спрятаться.       — Хана, — резкий окрик ворвался в уши. — Ответь.       — Я в порядке, — кое-как выдавила она.       — Мне ехать примерно полчаса. Постарайся успокоиться. Если что — звони мне. Я скоро буду, — пообещал Ран.       — Хорошо, я поняла, — взгляд переместился на кисти.       Паника и страх плескались в ней, как море, разбуженное бурей; от переизбытка эмоций хотелось кричать. Как сомнамбула, Хана двинулась к мольберту — она знала, как исправить свое состояние.

***

      Ран припарковал машину, взглянул на циферблат дорогих часов на запястье — прошло ровно тридцать две минуты с их разговора. Еще одна минута потребовалась на то, чтобы неторопливо добраться до ее подъезда и войти внутрь — свет горел на всех этажах, лифт исправно работал.       Возле двери в квартиру Хайтани тщательно огляделся: никаких следов тот, кто напугал Хану, не оставил. Пол был чист: ни конфетного фантика, ни отпечатков мокрых ботинок — на улице шел мелкий дождик, — ни чего-то еще.       Ран набрал ее номер, дождался ответа и велел открыть дверь. Он ожидал увидеть Хану в истерике, насмерть перепуганную Хану, Хану, которая бросится ему в объятия…       Застывшая маска усталости и отчуждения на ее лице напомнила ему собственное отражение по утрам в зеркале. Ран на секунду даже растерялся: совсем недавно она надрывно рыдала в трубку, и голос ее был сродни голосам тех, кому оставалось всего ничего до гибели.       — Спасибо, что приехал, — прошелестела она тихо, почти не размыкая губ, и, развернувшись, ушла вглубь в квартиры, двигаясь как привидение.       Ран вошел в прихожую, тщательно заперев за собой дверь. Из мастерской потянуло сквозняком — зайдя туда, он первым делом заметил распахнутое настежь окно, а после — жуткий беспорядок: кисти, бумаги, баночки валялись на полу, местами испачканном красками, в воздухе угадывался слабый запах растворителя.       Хана сидела перед мольбертом, поджав под себя ноги. Длинные волосы выбились из пучка, неаккуратно повисли спутанными прядями-змейками, руками она обхватила свои плечи, безотрывно глядя на картину.       Ран тоже посмотрел. И застыл.       Чувство удовлетворения растеклось по венам, стирая последние сомнения. Он не прогадал, когда решил включить Хану в свой план.       Картина — еще незавершенная — ужасала. Притягивала взор, манила, звала, словно нашептывая вкрадчивым голосом на ушко просьбы подойти ближе. Ран попытался отвести взгляд — получилось с трудом; мышцы словно окаменели, парализованные неведомым чувством. Чем дольше он смотрел в темноту внутри шкафа, тем сильнее она засасывала его, будто губительная трясина.       Пришлось сделать над собой усилие, чтобы отвернуться.       Хана, — напомнил он себе. — Сколько она так сидит?       Она все еще смотрела на полотно перед собой с отсутствующим видом. Словно она была где угодно — только не здесь.       Ран шагнул к ней, намереваясь поднять с холодного пола, как взгляд зацепился за что-то темное в углу. Еще одна картина — но, в отличие от других, закрытая тканью. Любопытство пересилило беспокойство — убедившись, что Хана продолжает смотреть перед собой, он направился в дальний угол мастерской и рывком сдернул ткань, ожидая увидеть там что-то похлеще своего заказа.       Недоумение бы ярко отразилось на его лице, если бы Ран позволял эмоциям проявляться — но он не позволял уже давно, потому лишь только правая бровь еле заметно дернулась, когда он рассматривал спрятанную картину.       Лес. Густой, темно-зеленый, тщательно прорисованный — так, что видно каждую хвоинку; бледная вуаль неуловимого утреннего тумана, тени, мелькающие между стройных стволов. В мастерской отчетливо запахло влажной землей и сыростью; взгляд Рана переместился в центр картины.       Мужчина в куртке сочного оттенка лимона, режущего глаз; высокий, массивный, с мешком на плечах, по форме которого понятно — он что-то несет вглубь леса по узкой, еле приметной тропинке, что-то округлое, довольно тяжелое, судя по тому, как напряжены его руки…       Когда Ран заметил, что местами мешок испачкан бурым, его губы дрогнули. Кровь? Он часто видел ее следы: и свежие потеки, и высохшие пятна; кровь от любого другого вещества он мог отличить всегда и везде.       Достав телефон, Хайтани сфотографировал картину. За его спиной послышался шум. Резко повернувшись, Ран процедил сдержанное:       — Черт.       Хана лежала на полу, раскинув руки в разные стороны, как при падении. Из носа тонкой струйкой сочилась кровь, лицо побледнело еще сильнее — Ран моргнул, всматриваясь в картину: это могло быть плодом больного воображения или мимолетным наваждением, но ему показалось, или краски на ней стали ярче?..