Диптих

            Владелец хижины пугал ее. Он казался огромным — головой почти достигал потолка, а в хижину входил, согнувшись в три погибели. Передвигался неуклюже, шумно, — топал ногами, отодвигал стулья со скрипом, даже дышал как-то… громко. На фоне всех этих звуков хриплое дыхание отца и его кашель были беззвучными, но Хана все равно их слышала — она много времени проводила у узкого топчана, вглядываясь в лицо папы.       Отец не приходил в себя. После того, как Кума — Хана про себя прозвала мужчину так из-за его размеров и неповоротливости, — напоил его странным отваром, Масуо уснул. Голодной Хане было предложено мясо, приготовленное на костре; опасливо приняв еду, она посомневалась всего секунду, но потом чувство голода пересилило.       Сытость принесла с собой сонливость — сидя на грубо сколоченной скамье за столом, Хана смотрела то на огонь, то на листы бумаги перед собой. Упаковка фломастеров была старой, слегка выцветшей от лучей солнца, но фломастеры исправно писали. От нечего делать Хана принялась рисовать какую-то ерунду — детская рука неуверенно выводила слабые линии на белом фоне, рисуя неказистые деревья и маленькую хижину.       Кума, заметив ее занятие, одобрительно кивнул и поставил перед ней чашку. Хана заглянула внутрь — слабо заваренный чай с запахом сушеной травы.       — Спасибо, господин, — она сложила ладони вместе в знак благодарности. Терзаемая чувством страха за отца, Хана наивно решила, что нужно вести себя хорошо и примерно — только бы этот мужчина помог папе!       Ей хотелось спросить, откуда эти фломастеры — может, вместе с мужчиной живет кто-то еще? — но Хана боялась, что вопросы причинят Куме неудобство. Он ведь не мог ответить ей, как обычные люди, потому Тиба сидела тихо, как мышь.        К вечеру сон окончательно сморил ее. Кума, увидев это, жестом показал ей на небольшую кровать в углу, оказавшуюся очень жесткой. Одеялом там служило потрепанное меховое покрывало, а вместо простыни был постелен старый серый плед.       Хане, не привыкшей к таким условиям, все казалось пугающим: и обстановка, и этот незнакомый мужчина, и состояние отца. Засыпая, она ворочалась под тяжелым одеялом — до слез хотелось домой, в свою уютную постель, и чтобы отец был рядом — здоровый. Сжавшись в комочек, Хана из-под опущенных ресниц следила за дрожащим огоньком свечи — он незначительно, но успокаивал ее.       Владелец хижины, что-то помешивающий в миске, вдруг поднялся со своего места и направился к окну. Хана, испугавшись, что он идет к ней, затихла окончательно, не смея даже дышать, однако он двинулся чуть правее и, присев на корточки, убрал в сторону старый плотный ковер, чей цвет уже давно не представлялось возможным разглядеть.       Под ковром обнаружился люк. Потянув за кольцо, мужчина откинул крышку и медленно спустился вниз по скрипучей лестнице.

***

      На ощупь Хана, как он и предполагал, оказалась чуть теплее льда — холодная и очень легкая. Без усилий подхватив ее на руки, Ран отнес ее на диван в гостиную, заботливо убрал с лица спутанные пряди и приложил к носу смоченное в прохладной воде полотенце, вытирая кровь.       Хана в сознание не приходила. Лежала безвольно, как кукла — лишь нервно бьющаяся жилка на шее служила доказательством того, что в ней еще теплилась жизнь.       Замахнувшись, Хайтани отвесил ей неслабую пощечину. На бледной щеке расцвело алое пятно, голова дернулась от удара — застонав, Хана дернулась и нахмурила брови, глядя на него мутным взглядом.       — Как ты? — Ран помог ей сесть, придерживая за плечи.       — Ты что, ударил меня, — ошеломленно прошептала она, инстинктивно прикладывая ладонь к щеке. Затем дотронулась до носа, недоуменно посмотрела на собственные пальцы, перепачканные в крови.       — Ты не приходила в себя, — лаконично ответил Хайтани.       Мудак, — вяло подумала Хана. — Мог бы нашатырь поискать или облить водой, в конце концов.       — Помоги дойти до ванной, — она предприняла попытку встать и тут же ухватилась за Рана, — мне нужно умыться.       Стоя у раковины, Хана долго плескала себе в лицо ледяную воду, наплевав на то, что руки уже окоченели. Хайтани, который находился рядом с видом заботливой мамочки, всячески выражая готовность подхватить ее в случае, если Тиба еще раз потеряет сознание, она старательно игнорировала.       Волны искреннего беспокойства так и расходились от него во все стороны, теплом ложились на кожу и неприятно царапали между ребер.       Раздражало. Она могла сама о себе позаботиться.       Хана посмотрела в зеркало — бледная, на щеках лихорадочный румянец, взгляд — битое бутылочное стекло; затем перевела взор на Хайтани — щегольские запонки, рубашка на все пуговицы, идеально лежащий галстук.       — Сама дойдешь или помочь? — поинтересовался Ран, когда она промокнула лицо полотенцем.       Не дожидаясь ответа, Хайтани обнял ее за талию и прижал к своему телу — слишком слабая, чтобы оттолкнуть его, Хана только вымученно кивнула.       Она отчаянно нуждалась в тепле, — в любое другое время у нее хватило бы сил отказаться от участия, но именно сейчас хваленая выдержка дала трещину, из которой наружу просочилась вечная усталость.       Ран взял ее на руки. Хана даже не успела понять, как это произошло — Хайтани чуть присел и ловко подхватил под коленки, вынуждая согнуть, а после ее тело взмыло вверх. Инстинктивно Тиба вцепилась в его плечи, чтобы не упасть. Они оказались слишком близко друг к другу — при желании Хана могла бы рассмотреть каждую черточку его лица, уже изученного ей досконально: взгляд упал на темные ресницы и Тиба завороженно отметила, что глаза у Рана не просто — лиловый с примесью кобальта, а целая Вселенная — мерцающие светлые точки как свет далеких звезд, вкрапления темного — обломки взорвавшихся планет на фоне аметистово-чернильной бесконечности.       Смутившись, она перевела взгляд на серьгу в его ухе — серебряная, с темной полоской из черных камней посередине. На кончике языка завертелся вопрос о том, что это за украшение — Хайтани носил его, не снимая, и у Риндо была похожая, только в другом ухе, — значит, что-то эти серьги означали.       Или Хана привыкла наделять обыденные вещи тайным смыслом.       Не лезь не в свое дело, — предостерег внутренний голос.       Но она уже полезла — вернее, залезла в болото под названием «Ран Хайтани», когда впервые увидела его в галерее, а руки сами потянулись к блокноту, желая увековечить чужое лицо. Множество портретов хранилось в тумбочке в мастерской — не зная, почему, Хана прятала их, а не оставляла лежать на полу, как остальные наброски.       Все ты знаешь, — не унимался голос. — Потому что им не место в твоей мастерской и в твоей жизни. Потому-то ты и прятала их от самой себя. Проще игнорировать проблему, верно, Хана?       Ран Хайтани был проблемой, которую она не хотела решать.       — Воды? — он опустил ее на диван, на мгновение задержав руку на колене дольше положенного.       — Кофе.       — Кофе? — переспросил Ран.       Хана кивнула и небрежно взмахнула рукой, скрывая неуверенность за беззаботным тоном:       — Да. Избавь меня от нравоучений о том, насколько это вредно.       — И не собирался, — заверил ее Хайтани, уверенно перемещающийся по кухне.       Хане оставалось лишь следить, как быстро он отыскал чашки, ловко справился с кофемашиной и даже залез в холодильник за молоком. Слишком свободно Ран ориентировался в пространстве — ее даже кольнуло легкое чувство зависти: такие люди всегда находили общий язык с другими, если того хотели, спокойно вливались в любой коллектив, возглавляя его за короткий срок, и никогда-никогда-никогда не терялись.       — Держи, — Ран протянул ей чашку и уселся рядом. Диван прогнулся под его весом; Хана невольно напряглась — опять близко.       Становилось не по себе. Некомфортно. Горячие стенки кружки приятно грели озябшие пальцы; она сделала маленький глоток, чувствуя чужой любопытный взгляд на себе.       — Что это было? — наконец задал Хайтани вопрос, который терзал его последние полчаса.       — Переутомление. Я устала.       — Ты лжешь мне, — немного разочарованно произнес Ран. — И делаешь это очень плохо.       Это «ты лжешь мне» прозвучало как удар хлыстом и упрек одновременно. Хана уже открыла рот, чтобы произнести оправдания, как вдруг очнулась: почему она вообще должна оправдываться и что-то объяснять?       Ран ей — кто?       — Хана, — почувствовав ее раздражение, Ран заговорил вкрадчивым шепотом, — я испугался за тебя. Ты плакала и была напугана, а потом потеряла сознание. Я беспокоюсь за твое состояние.       — Не волнуйся, картина будет завершена в срок, — пробормотала она.       — К черту картину. Что с тобой происходит?       Хана глотнула сладкий-сладкий кофе, который должен был помочь устранить слабость и тремор рук.       — Со мной все в порядке.       — И снова ложь, — вздохнул Ран.       — Почему ты беспокоишься за меня?       Вместо ответа Хайтани уставился на нее, позволяя заглянуть чуть глубже обычного. Хана замерла, крепко стискивая пальцами чашку — во взгляде Рана таилась тревога, разбавленная нежностью.       — Ты знаешь, почему, — тихо ответил он.       — Скажи, — таким же шепотом потребовала Хана.       — Лучше я покажу.       Сердце Ханы пропустило удар, когда Ран плавно подался вперед. Его пальцы скользнули по ее щеке, ласково отвели прядь волос в сторону, — Хана задержала дыхание и замерла, а вместе с ней — и весь мир вокруг.       Не было ничего более правильного в тот момент, чем поцелуй, наполненный щемящей тоской, отдающий привкусом ее слез и тревоги. Хане казалось, что именно этого она ждала всю жизнь — горячее дыхание, согревающее ее прохладные губы, неспешные и аккуратные прикосновения, словно Ран боялся, что сожми он ладони чуть крепче — она превратится в белесую дымку, ускользающий мираж.       Холодная, Хана медленно отогревалась в его руках, наполняясь изнутри теплом, которым Хайтани щедро делился с ней.       — Тебе лучше? — он отстранился и взглянул на нее.       Взгляд — с поволокой, затуманенный, жаждущий, — вскользь прошелся по слабому румянцу на ее щеках. Хана больше не была похожа на утопленницу или Спящую Красавицу — она взволнованно смотрела на Рана, неосознанно придвигаясь к нему ближе.       — Почему тебе стало плохо? — еще более тихо спросил Хайтани, видя, как ее губы чуть подрагивают, будто наружу пытается прорваться какая-то тайна.       Он чувствовал ее уязвимость в ту секунду — и знал, что она не сможет сопротивляться.       — Потому что, — Хана замялась, не решаясь озвучить правду вслух.       Даже в мыслях это казалось нелепицей — что подумает Ран, если Тиба скажет, что ей становится дурно при написании таких картин: олицетворяющих беспомощность, насилие, чье-то превосходство? Разве он сможет поверить ей, если Хана признается: она чувствует то же, что ощущал тот человек на фотографии перед своей смертью.       Усиленная эмпатия — ее дар и проклятие.       И если она поведает о том, каким образом заполучила ее... Ран Хайтани не остановится, пока не узнает про хижину в лесу. Тогда он будет знать, кто такая Хана и что она сделала.       — Потому что я мало спала и не успела поужинать. А еще сильно испугалась, — ложь привычно сорвалась с ее языка.       Хана никогда не страдала страстью к причинению себе вреда. Напротив — она любила и заботилась о себе, балуя и поощряя любые свои капризы, — исключением являлся разве что случай с фотографией, но то была вынужденная мера. По-другому ей бы не удалось даже заставить себя взять в руки кисть; и сейчас она расплачивалась за самонадеянность.       Чувство было таким, словно она вонзила нож в застарелый, полузаживший шрам и безжалостно распорола его по новой, повторяя след от чужого удара, а после — с упоением ковырялась пальцами в кровоточащей ране: до самых костей, которые невозможно и надсадно ныли.       Хайтани осторожно забрал чашку, в которую Хана вцепилась до белых костяшек и привлек ее к себе, как тряпичную куклу — из Тибы будто выдернули позвоночник, сделав тело безвольным и мягким.       — Я не позволю никому навредить тебе, — пообещал он, укладывая ее себе на грудь. — Но ты должна мне довериться.       Хана сглотнула. Слово "доверие" вызвало внутри протест, за которым пришел страх. Как дикий зверь, она затихла в объятиях Рана, вдыхая слабый аромат его парфюма — глубокий вдох и короткий выдох. За окном тихо зашелестел ночной дождь, набирая силу — капли глухо забарабанили по крышам и асфальту, — а кухню заливал бледно-оранжевый теплый свет, превращая ее в подобие безопасного островка, отрезанного от опасного и жестокого мира. Сомкнутые на ее талии руки Рана должны были напомнить о прутьях стальной решетки, но его гипнотический мягкий голос и нежные прикосновения принесли лишь странное умиротворение.       — Тебе не пора ехать? — пробормотала Хана, вспомнив о правилах приличия и при этом надеясь, что он останется.       — Я привык возвращаться домой поздно, — с губ Хайтани сорвался смешок, — а тебе нужно успокоиться и немного поспать.       — Вряд ли я смогу сейчас заснуть. Расскажи мне что-нибудь, — попросила Тиба.       — Например?              Что угодно, лишь бы заглушить голос в моей голове, — подумала она и закрыла глаза, чтобы не видеть призраков прошлого. — Я готова слушать что угодно, только бы это прогнало омерзительные картины и видения.       — Что хочешь — как прошел твой день, сюжет любимого фильма... Да хотя бы сказку.       — Сказку? Разве взрослые девочки верят в сказки? — насмешливо спросил Ран.       Да, если это очень страшные и злые сказки.       Если подумать, то ты похожа на принцессу, сбежавшую от злой мачехи, — хихикнул внутренний голос. — Или лучше от лесного Царя?       Заткнись, — мысленно зашипела Хана.       — Хорошо, пусть будет сказка, — убаюкивающе начал Хайтани. — Готова слушать?       Хана кивнула, поудобнее устраиваясь у него на груди. Слова потекли медленной, плавной рекой, унося ее все дальше от реальности:       — Когда-то жил на земле жестокий и злой император. Он наказывал всех, кто смел выступать против него, не знал пощады и поражений. Люди боялись его гнева и беспрекословно подчинялись ему, и только лишь жена и дети видели в нем не убийцу, а примерного мужа и любящего отца. Император боготворил свою семью — только ей он показывал свои слабости, только дома мог расслабиться и отдохнуть. Враги постоянно были начеку, пытаясь свергнуть его, но пока у императора был дом, все шло хорошо.       — Что-то мне подсказывает, что это сказка с несчастливым концом, — сонно прошептала Хана.       — Я знаю только эту. Ты готова слушать дальше?       — Да, — она завозилась и поджала под себя ноги. — Готова.       — Вскоре все изменилось. Враги, ранее боявшиеся императора, внезапно осмелели — их объединил новый лидер, который удачным образом всегда знал о планах императора. Понимая, что среди его слуг появился предатель, император безуспешно пытался найти его: он уничтожил многих, но того, кто посмел против него, так и не нашел, потому что предатель оказался слишком близко.       — Это была его жена? — догадалась Хана.       — Да, — голос Рана стал чуть ниже. Тиба прикусила губу, ощущая, как вместо терпкого аромата от Хайтани исходит запах горечи и сожалений. — Это была его жена. Император узнал об этом по счастливой случайности и поспешил к ней, чтобы разобраться с возлюбленной.       — Он убил ее?       — Не успел, — хладнокровно ответил Ран. — Но хотел. Дома вместо жены его ждали люди лидера, поднявшего восстание. Всю ночь они издевались над императором, а на рассвете казнили его.       — Что стало с женой императора?       — После победы ее значимость исчезла, и она стала изгнанницей.       — А дети? Ты сказал, что у него были дети, — Хана зевнула. — Что стало с ними?       — Наследники успели спрятаться в спальне матери. Враг пощадил их, решив проявить великодушие.       — Это хорошо, — пробормотала Хана, борясь со сном. Мозг отчаянно сигнализировал ей, что она упускает что-то важное, но что?..       Она так устала думать. Засыпая, Тиба услышала тихое:       — Да, это хорошо. Спи, Хана.       Дождь за окном не утихал еще пару часов — глядя в кусок чернильного неба, Ран мыслями уносился все дальше в прошлое, в ту ночь, когда шел такой же ливень. Но даже шум воды не смог заглушить предсмертные крики их отца и дрожащий голос матери, от которого тошнило до сих пор. Хана в его руках шумно вздыхала и беспокойно ворочалась, как напуганный дурным сном ребенок, — Хайтани позволил себе проявить несвойственную нежность, погладив ее по голове, и рефлекторно прижимал к себе крепче, когда она вздрагивала всем телом.       Много лет назад Ран прижимал к себе Риндо: спрятавшись в шкафу, они смотрели друг на друга испуганными глазами, пока на первом этаже пол залила кровь отца под лицемерные охи матери. Затем нашли их — скрипнула дверка шкафа, раскрывая убежище, и Джиро довольно протянул:       — Так-так-так, кто тут у нас? Два дрожащих крысеныша?       Пистолет казался совсем крохотным в его огромной руке. Инстинктивно Ран задвинул брата за спину, насколько это позволяло пространство шкафа и агрессивно ответил:       — Это ты крыса.       — Нет, мой дружочек, — забавлялся Джиро, — я никогда не скрывал своего отношения к вашему отцу. Крысой была ваша мать, с радостью рассказавшая мне все. Она была очень полезной, и, к счастью, у нее хватило мозгов подумать о вас.       Он опустил руку с пистолетом и отошел в сторону, демонстрируя, что путь свободен.       — Я не убью вас сегодня, но жизнь длинная, — он подмигнул Риндо, — возможно, когда-нибудь... Мы снова окажемся друг напротив друга.       Скоро, — подумал Ран. Мысли о грядущей мести приносили сладкое удовлетворение. — Совсем скоро, Джиро.